Текст книги "Жуков. Портрет на фоне эпохи"
Автор книги: Лаша Отхмезури
Соавторы: Жан Лопез
Жанры:
Cпецслужбы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]
Уже через сорок минут Жуков находился на московском центральном аэродроме. Он едва успел предупредить жену о своем отъезде. В Киев он прибыл в конце дня. Взлетно-посадочные полосы были повреждены бомбардировками, ангары горели. Хрущев ждал его в здании ЦК Компартии Украины, первым секретарем которого он являлся. Эти двое, познакомившиеся в прошлом году, во время службы Жукова в Киевском Особом военном округе, не слишком любили друг друга. Хрущев недолюбливал Георгия Константиновича за высокомерие, а его живой темперамент казался Хрущеву подозрительным, как темперамент Гитлера. Хрущев предпочитал Тимошенко, который сильно пил и избегал общения с равными себе.
Жукова же раздражала безудержная болтливость Никиты Сергеевича, его трусость и лицемерие. Господство немцев в воздухе не позволило им воспользоваться самолетом или поездом. Поэтому до небольшой деревушки под Тернополем, где находился КП генерала Кирпоноса, командующего Юго-Западным фронтом, они добирались на машине. После изнурительной 450-километровой поездки они добрались до цели уже ночью. Жуков с негодованием обнаружил, что здание штаба недостроено, а офицеры размещены в хатах.
Связавшись по ВЧ с Ватутиным, Жуков получил первое подтверждение почти полного паралича телефонной и радиосвязи. Штаб вынужден посылать разведывательные самолеты, чтобы узнавать обстановку на фронте. Никаких известий от Павлова и Кузнецова: с обоими командующими фронтами невозможно связаться. Через двадцать четыре часа после начала войны половина армии предоставлена сама себе.
«Затем генерал Н.Ф. Ватутин сказал, что И.В. Сталин одобрил проект директивы № 3 наркома и приказал поставить мою подпись.
– Что это за директива?[373]373
Из директивы № 3: «Армиям Юго-Западного фронта. концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6А, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волвшский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин».
[Закрыть] – спросил я.
– Директива предусматривает переход наших войск к контрнаступательным действиям с задачей разгрома противника на главнейших направлениях, притом с выходом на территорию противника. […]
– Хорошо, – сказал я, – ставьте мою подпись».
Сказали ли ему, что Мерецков, его предшественник на посту начальника Генштаба, был этим же утром арестован НКВД? Маловероятно: все разговоры по ВЧ прослушивались. В чем его обвиняли? В том, что он воспользовался инспекционными поездками в приграничные районы, чтобы стать на путь предательства! После зверских избиений людьми Берии он будет брошен в тюремную камеру.
Сделав это отступление, показывающее, в какой обстановке приходилось действовать Жукову, отметим, что его рассказ нельзя принимать за чистую монету. Журнал посещений сталинского кабинета показывает, что он не улетал в Киев в 13 часов, поскольку в 14:16 присутствовал на совещании, на котором, вне всяких сомнений, говорил о контрнаступлениях, предусмотренных МП-41. Маршал Баграмян в своих мемуарах вспоминает, что Жуков прибыл на Юго-Западный фронт уже после поступления туда директивы № 3. То, что содержание данной директивы стало для него неожиданностью, а особенно то, что ему не была известна цель его отправки на Украину, абсурд. С чего бы Сталин стал лишать себя начальника Генштаба в самый критический момент? Зачем было так спешно посылать его в Тернополь в первые же часы войны, заставляя совершить восемнадцатичасовое путешествие? И зачем было посылать его именно на Юго-Западный фронт, самый мощный и крепкий из фронтов[374]374
Юго-Западный и Южный фронты имели на 22 июня 1,4 миллиона человек, 26 000 орудий и тяжелых минометов, 8000 танков и 4700 самолетов.
[Закрыть], с которым сохранялась радиосвязь, а не на наиболее угрожаемые и упорно молчавшие, которыми командовали Павлов и Кузнецов? На все эти вопросы есть только один ответ: Жуков отправился претворять в жизнь облегченную версию своего плана войны, того самого, что он разработал в марте 1941-го, а 15 мая предлагал в виде упреждающей операции. Этот план, остававшийся практически неизменным с 1939 года, и при Шапошникове, и при Мерецкове, был насквозь пропитан наступательным духом, которым РККА жила с 1920-х годов. Невозможно, чтобы всего через несколько часов после германского нападения Жуков уже выкинул МП-41 в мусорную корзину. Невозможно и то, что он утверждал в своих интервью в 1960-х годов, – будто он обдумывал возможность перехода в контрнаступление, не говоря об этом никому, даже Хрущеву, креатуре Сталина, который служил бы Жукову прикрытием в случае неудачи. В действительности Красная армия намеревалась действовать по своему наступательному плану, поскольку никаких других планов у нее не было, потому что она никогда не думала о возможности других видов боевых действий и потому что в той ситуации, под огнем, в спешке, просто невозможно было менять стратегию.
С 23 по 26 июня Жуков действовал по-жуковски. Ему дано невыполнимое задание: разбить группу армий «Юг» фон Рундштедта, имеющую 1000 танков, 50 дивизий (считая и румынские) и господство в воздухе, и развернуть наступление на южнопольский Люблин, находящийся в 100 км к западу. План: нанесение концентрических ударов по флангам немецких войск, вклинившихся 22 июня в советскую территорию. Средства: 6 механизированных корпусов, пехота (5-я и 6-я армии), или 40 % всех советских сил, развернутых на границах. Сопротивление, которое предстояло преодолеть: открытое – Пуркаева, начштаба фронта, который кричал, что это безумие; более осторожное – командующего фронтом Кирпоноса и начальника оперативного отдела штаба Баграмяна. Но шесть механизированных корпусов разбросаны по огромной территории. Только 8-й находится под рукой. «Едем к Рябышеву!» – приказал Жуков. Хрущев благоразумно предпочел остаться в главной квартире фронта: небо кишело немецкими самолетами.
В 9 часов утра не спавший уже двое суток Жуков влетел – по-другому не скажешь – на КП 8-го мехкорпуса, спрятавшийся в лесу неподалеку от Брод. Его командиру генерал-лейтенанту Дмитрию Рябышеву, с которым он был знаком с 1940 года, Жуков объяснил его задачу, выглядящую настоящим самоубийством. Он – единственный, кто может немедленно контратаковать немцев; другие корпуса – 15, 22, 19, 9-й (корпус Рокоссовского) – вступят в бой позднее, по мере того как подтянутся. Во время этого их совещания над КП непрерывно пикировали «Штуки», рвались бомбы. Укрытие тряслось от разрывов, но Жуков даже глазом не моргнул. Рябышев лукаво предложил начальнику Генштаба бутерброды, чтобы испытать его храбрость. Жуков невозмутимо проглотил их и улыбнулся шутке. Он всегда ценил храбрость.
Рябышев рассказал о своих проблемах и буквально пальцем показал Жукову пропасть, разделяющую фантазии тухачевцев и реальность управления огромными мехкорпусами. С 22 июня 8-й корпус прошел 250 км в различных маршах и контрмаршах. Из 932 своих танков (из которых 169 новых – КВ-1 и T-34) он уже потерял 200 из-за различных технических повреждений. В корпусе танки восьми различных типов, использующих четыре разных вида горючего и артиллерию пяти различных калибров, для которых требуется столько же типов снарядов. Короче, нормальное снабжение невозможно. Недостаточно автомобилей для перевозки пехоты, очень мало раций, некомплект офицерского состава достигает 20 %. Равнодушный к этим жалобам, Жуков приказал ему перейти в контрнаступление завтра, 25 июня.
Но атака 8-го мехкорпуса началась только 26-го. Жуков ее не увидит, потому что около полудня Сталин позвонит ему по телефону и потребует срочно вернуться в Москву. Кирпонос, в меру своих сил, будет стараться осуществить «план Жукова», который выльется в малоизвестное, но очень ожесточенное сражение, продлившееся до 1 июля. В треугольнике Луцк – Дубно – Броды 1500 танков пяти советских мехкорпусов противостояли примерно 800 немецким. РККА потеряла больше тысячи своих танков (в основном брошенных из-за поломок), ее противник – меньше сотни своих, что показывает превосходство боевой подготовки немецких экипажей и командования, которым помогало полное господство в воздухе. Корпуса Рябышева и Рокоссовского показали себя очень хорошо, одержав несколько успехов местного значения.
Жуков хвалился, что остановил продвижение немцев на Украину. В своих «Воспоминаниях» он посвятил этим сражениям очень подробный рассказ на двенадцати страницах. Нет, немцы не были остановлены, хотя их продвижение вперед действительно замедлилось. Этот относительный (очень относительный) успех резко контрастирует с тем разгромом советских войск, что имел место в Белоруссии. В своем дневнике Ф. Гальдер, начальник Генерального штаба ОКХ, человек, занимавший в вермахте ту же должность, что Жуков в РККА, признаёт, что «8-й русский танковый [ошибка Гальдера. Правильно: 8-й механизированный] корпус окружен. По-видимому, у него не хватает горючего. Противник врывает танки в землю и таким образом ведет оборону. […] Противник отходит с исключительно упорными боями, цепляясь за каждый рубеж»[375]375
Гальдер Ф. Военный дневник (июнь 1941 г. – сентябрь 1942 г.). М.: АСТ, Астрель; Владимир: ВКТ, 2010. С. 94.
[Закрыть]. При этом не следует забывать, что Жуков ехал не защищать Украину, а наступать. Он замедлил продвижение Рундштедта, но цена этого успеха была чрезмерно высокой. 2600 потерянных танков, три сильно потрепанные армии и 160 000 человек безвозвратных потерь. Если бы эти силы были использованы в обороне, они могли бы принести советской стороне больше пользы и отсрочить крушение Юго-Западного фронта, которое произошло 3 июля.
Жуков приземлился на московском аэродроме поздним вечером 26 июня. Прежде чем отправиться в Кремль к Сталину, он ознакомился с ситуацией на фронте, еще неясной в деталях, но не оставляющей сомнений в страшном поражении, которое потерпели в пограничном сражении Северо-Западный и Западный фронты: шесть армий разгромлены, все контратаки механизированных корпусов либо пресечены, не успев начаться, либо отражены с чудовищными потерями. Захвачены Каунас, Вильнюс, Дубна, Даугавпилис, Финляндия объявила СССР войну. Немцы на всех направлениях прорвали фронт и углубились на советскую территорию, продвинувшись за пять дней на разных участках на 100–200 км. В Даугавпилсе танки Манштейна захватили неповрежденными два моста: линия Двины – вторая линия стратегической обороны – уже прорвана. Жуков бросил в этот пункт 21-й механизированный корпус[376]376
ЦАМО. Ф. 48a. Оп. 3412. Д. 440. Л. 2. Цит. по: Генеральный штаб. Документы и материалы. 1941 год // Русский архив ВОВ. Т. 23 (12-1). С. 44.
[Закрыть], но соединение, понеся огромные потери от «Штук», рассыпалось прежде, чем успело сосредоточиться. Перед Минском немцы уже почти замкнули в гигантский котел 3, 4 и 10-ю армии – почти весь Западный фронт генерала Павлова: это была первый из Kessel, знаменитых котлов – фирменного приема немцев.
В своих «Воспоминаниях» Жуков признаёт ошибки в размещении войск, а также придает слишком большое значение растерянности, вызванной внезапностью, силой и масштабом германского вторжения. Он не только напоминает, что ошибки были допущены его предшественниками Шапошниковым и Мерецковым, но и честно признаёт, что сам он за пять месяцев руководства Генеральным штабом мало что сумел исправить. Несмотря на пространные рассуждения о собственных действиях в первые дни войны, похвалу в адрес того или иного соединения, критику в адрес командующего армией за отказ от перехода в контрнаступление, как это предусматривалось директивой № 3, никакие слова и поступки Жукова не могут изменить приговор Истории: он – один из главных виновных в разгроме лета 1941 года. Разумеется, вина его многократно меньше, чем Сталина, и, конечно, значительно меньше, чем вина Тимошенко и Ворошилова, но она равна вине Шапошникова и Мерецкова. Эта оценка относится не только к деятельности Жукова перед германским вторжением, но и, как мы увидим, к тем его действиям, которые он будет предпринимать после своего возвращения в Москву 26 июня.
Жуков приехал в Кремль после полуночи, то есть уже 27 июня.
«В кабинете И.В. Сталина стояли навытяжку нарком С.К. Тимошенко и мой первый заместитель генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин. Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами. И.В. Сталин был не в лучшем состоянии.
Поздоровавшись кивком, И.В. Сталин сказал:
– Подумайте вместе и скажите, что можно сделать в сложившейся обстановке? – и бросил на стол карту Западного фронта»[377]377
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 267–268.
[Закрыть].
Жуков утверждает, что с помощью Ватутина наметил «создать на путях к Москве глубоко эшелонированную оборону, измотать противника и, остановив его на одном из оборонительных рубежей, организовать контрнаступление, собрав для этого необходимые силы частично за счет Дальнего Востока и главным образом новых формирований»[378]378
Там же.
[Закрыть]. Здесь мы имеем дело с планом, придуманным задним числом, спустя много лет. В тот момент Жуков не мог рассчитывать на использование в европейской части страны войск с Дальнего Востока, поскольку Сталин ожидал вступления в войну против СССР Японии. Но Жуков добился разрешения создать на московском направлении две параллельные линии обороны, которые должны были сыграть роль волнорезов. Первая линия, длиной в 300 км, проходила по Двине и Днепру от Полоцка до Мозыря через Витебск, Оршу и Могилев. Вторая, параллельная ей, в 80 км восточнее, проходила по линии Невель – Смоленск – Рославль – Гомель. Занять две эти линии должны были шесть армий стратегического резерва, начавшие выдвижение к западным границам с 15 мая. Сталин согласился со всеми их предложениями, понимая, что ситуация такова, что может возникнуть угроза захвата противником Москвы. Похоже, он не обратил внимания на то, что этот проект предполагал прикрытие только столицы, совершенно забывая про ленинградское и киевское направления. Жуков понимал это, но ничего не сказал, потому что, в отличие от немцев, безусловно понимал особую важность Москвы. Редкий случай: его воля определила выбор вождя.
Анализируя приказы и директивы, отдаваемые Жуковым в качестве начальника Генштаба и/или члена Ставки в первые десять дней войны, можно выделить три типа предлагаемых мер: краткосрочные – локальные контрудары и восстановление связи с фронтом; среднесрочные – выставление второго и третьего стратегических эшелонов из армий, сформированных во внутренних районах страны; и педагогические – переучить Красную армию, чтобы она могла успешно противостоять противнику.
Сомнению подвергается только польза локальных контрударов. Что, как ни парадоксально об этом говорить в обстановке всеобщего крушения и краха, позволяет положительно оценить деятельность Жукова в качестве начальника Генштаба. Чтобы не нарушать ход повествования, предоставляем читателю самому определить, к какой категории относятся события, о которых сейчас пойдет речь. Первая реакция Жукова – это реакция человека, который опирается на теоретические построения, не зная реального положения на фронте. 27 июня, в 10:05, он посылает телеграмму Климовских, начальнику штаба Западного фронта. Этому окруженному, дезорганизованному, подвергающемуся ударам со всех сторон фронту он от имени Ставки приказывает «указать, где остались наши базы горючего, огнеприпасов и продфуража», в точности указать линию фронта и нанести удар по танковым соединениям немцев, ставшим уязвимыми, потому что ушли далеко вперед от своей пехоты. «Такое смелое действие принесло бы славу войскам Западного округа», – простодушно добавляет он. В тот же день, в 20:25, Жуков послал Павлову директиву: «С целью разгрома подвижной группы противника в районе Радошковиче [северо-западнее Минска], опираясь на Минский укрепленный район… нанести удар… и, не допустив отхода ее на запад, уничтожить. Наступательные действия не прекращать и ночью. Для изоляции и уничтожения подвижных частей противника, прорвавшихся от Слуцка на Бобруйск. 214-ю авиадесантную бригаду. выбросить сегодня же ночью для действия в направлениях на Глушу, Глуск и Старые дороги»[379]379
ЦАМО. Ф. 48a. Оп. 3408сс. Д. 3. Л. 293, 294. Цит. по: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год.
[Закрыть]. Павлов не знает, где его корпуса, и лишен всякой связи. Его подчиненные тысячами сдаются в плен, а от него требуют уничтожить противника комбинированным ударом, который к тому же ему предстоит организовать за несколько часов… Мы могли бы процитировать десятки подобных приказов и директив, показывающих, до какой степени начальник Генштаба не владел реальной обстановкой, был оторван от действительного положения на фронте. В «Воспоминаниях» Жуков приводит долгий телефонный разговор с Климовских в тот же день, 28 июня. Доклад Климовских, одновременно неопределенный и оптимистичный – в то самое время, когда Западный фронт буквально агонизировал, – показывает, что он врал, умышленно искажая реальное положение или же сам его не зная. Такого рода доклады, часто продиктованные страхом, скрывали от Москвы подлинную ситуацию на фронте, что, в свою очередь, искажало представление о ней Жукова.
Через несколько часов после этого разговора немцы взяли Минск и Ригу. На следующий день, 29 июня, пишет Жуков, «И.В. Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны, в Ставку Главного Командования, и оба раза он крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку на западном стратегическом направлении»[380]380
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 271.
[Закрыть]. Микоян в подробностях рассказывает о событиях 29 июня. Он, вместе с Молотовым и Берией, находился в кабинете Сталина. Утром пришло неподтвержденное известие о сдаче Минска. Сталин пришел в бешенство. Разве не послал он туда Кулика, Ворошилова и Шапошникова? Он позвонил Тимошенко и спросил:
– Что под Минском? Как там дела?
– Я не могу сейчас доложить, товарищ Сталин…
– А вы обязаны постоянно знать все детали, товарищ Тимошенко, и держать нас в курсе событий.
Сталин положил трубку. Его раздражение не проходило. «Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке», – написал Микоян.
Поехали Сталин, Молотов, Маленков, Микоян и Берия, то есть группа, реально правившая Советским Союзом.
«В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли. Потом Сталин и другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает. Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: „Что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?“
Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5 – 10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые»[381]381
Микоян А. Указ. соч. Гл. 31.
[Закрыть].
Можно ли верить этому свидетельству Микояна? Оно было записано в то время, когда Хрущев, чьим союзником был Микоян, всеми способами старался дискредитировать Жукова. И все же такое поведение будущего маршала объясняется его сильной эмоциональностью и чувством растерянности и собственного бессилия, которое наверняка мучило его тогда. Возможно, если бы Георгий Константинович считал, что влияет на ход событий, при его сангвиническом темпераменте он бы отреагировал на упреки вождя грубо и резко, чего бы это ему впоследствии ни стоило. По сути, Сталин был прав: на данном этапе войны Генштаб ничего не мог сделать с оперативной точки зрения. Для того чтобы узнать о местонахождении и состоянии соединений, Жуков вынужден был посылать в качестве посыльных штабных офицеров в довольно высоких званиях. А 28-го он приказал разведывательной авиации установить местонахождение двух стрелковых корпусов (30 000 человек), которые должны были находиться где-то около Пинска, но от которых не было никаких известий[382]382
ЦАМО. Ф. 48a. Оп. 3408. Д. 23. Л. 86. Цит. по: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год.
[Закрыть].
Еще одной срочной задачей Жукова было сохранение и восстановление связи с войсками. 7 июля он отчитывал все армейские штабы: «Штаб 22-й армии 2.7.1941 г., меняя место своего КП, не доложил [об этом] ни штабу фронта, ни Генеральному штабу, с которыми у него была связь. В результате связь с ними была потеряна на 2 часа. Штаб фронта узнал о перемещении штаба [22-й] армии только от радистов. За грубое нарушение элементарных правил организации управления начальнику штаба 22-й армии генерал-майору Захарову и начальнику связи армии полковнику Панину объявляю выговор»[383]383
Там же. Д. 15. Л. 197. Цит. по: Генеральный штаб. Документы и материалы. 1941 год. Т. 23 (12-1). С. 67.
[Закрыть]. Красной армии приходилось учиться всему, в том числе элементарным правилам предоставления отчетности вышестоящим инстанциям. Так, приказ от 12 июля напоминал: «До сего времени войсковые части не выполняют приказ НКО № 138 – 1941 г. и не представляют списки персональных потерь личного состава. Обяжите части точно выполнять приказ НКО № 138 – 1941 г. и немедленно представить списки персональных потерь личного состава с начала боевых действий»[384]384
ЦАМО. Ф. 48a. Оп. 3408. Д. 24. Л. 468. Цит. по: Генеральный штаб. Документы и материалы. 1941 год. Т. 23 (12-1). С. 76.
[Закрыть]. Этот приказ так плохо выполнялся, что 21 июля пришлось отдать его снова.
