Текст книги "Жуков. Портрет на фоне эпохи"
Автор книги: Лаша Отхмезури
Соавторы: Жан Лопез
Жанры:
Cпецслужбы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]
Часть вторая
Великая Отечественная война
Глава 10
Вторжение
Кобрин – маленький белорусский городок в 50 км восточнее пограничного города Брест-Литовска. Его дома дремлют между своими православным и католическими церквами с розовыми и желтыми фасадами и с синагогой, слишком маленькой для 10 000 евреев, составляющих две трети его населения. 22 июня 1941 года репродуктор, установленный на главной площади, сообщает: «Московское время 6 часов. Передаем последние известия». Обычные советские новости: виды на урожай, рекорды в текстильной и медеплавильной промышленности, рассказы о труде колхозников. Затем диктор стал читать новости о войне, кажущейся такой далекой: налеты немецкой авиации на Великобританию, тоннаж потопленных судов, взятие Дамаска «так называемыми свободными французами». Несколько секунд тишины, и передача возобновилась: «А теперь – утренняя гимнастика. Руки вперед, присели! Четче! Раз, два, раз, два! Четче! Еще раз!….»
Должно быть, эта передача казалась каким-то сюрреализмом командирам и бойцам 4-й армии Западного фронта, разгребавшим развалины своего командного пункта, разбомбленного за два часа до того. Рабочие команды занимались заменой телефонного кабеля, перерезанного ночью неизвестными, теми же самыми, кто ночью и в 3 часа утра лишил город водоснабжения и электричества. Генерал Коробков, командующий 4-й армией, безуспешно пытался установить связь с Брест-Литовском, который, как ему известно, в 03:30 подвергся массированной атаке. Безуспешно.
Накануне Коробков был в театре на оперетте «Цыганский барон». Ему было тревожно. Его армия, расположенная в основании Белостокского выступа, больше других подвергалась опасности в случае нападения, а в воздухе с полудня чувствовалось какое-то напряжение. Даже раньше. В конце мая Коробков с изумлением увидел немецких офицеров, прохаживавшихся возле его КП. Комиссар объяснил все фразой, пресекшей все вопросы: «Приказ Москвы». Сталин позволил немцам провести осмотр и поиски захоронений своих солдат, погибших в этих краях в 1915 году. Жуков и Тимошенко энергично протестовали, указывая на шпионский характер этой миссии. Сталин не отреагировал, разрешение на поиск захоронений осталось в силе. Около 18 часов 21 июня Коробков, охваченный тревогой, запросил у командования фронтом разрешения вывести части своей армии на боевые позиции. Ему в этом отказали. Его начальник, генерал Дмитрий Павлов, командующий Западным Особым военным округом, казался гораздо менее обеспокоенным. Его любимыми словами были: «В Москве лучше нас с тобой знают военно-политическую обстановку и наши отношения с Германией»[357]357
Болдин И.В. Сорок пять дней в тылу врага // ВИЖ. 1961. № 4.
[Закрыть].
К 19 часам Павлов приехал в минский Дома офицеров на комедию «Свадьба в Малиновке». В антракте начальник разведотдела доложил ему о необычной активности по ту сторону границы, откуда доносились шум моторов и артиллерийских выстрелов. «Невозможно», – ответил Павлов, возвращаясь в зрительный зал. После спектакля он заехал на свой КП поговорить с офицерами штаба. В половине первого ему принесли полученную по телеграфу директиву № 1. Через тридцать минут ему позвонил Тимошенко, очевидно желая убедиться, что сообщение понято правильно.
« – Ну, как у вас, спокойно?
– Очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге.
– Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации – позвоните».
Павлов переслал текст директивы в штабы подчиненных ему армий в 02:35. В Кобрине генерал Коробков получит ее только в 03:30. В 6 часов 4-я армия уже погибала под немецкими снарядами и бомбами, а Коробков задавал себе вопрос: почему московское радио передает утреннюю гимнастику, а не экстренное сообщение о начале войны с рейхом?
Германское вторжение (22 июня – 20 августа 1941 г.)
21 июня Жуков прибыл на улицу Фрунзе, в здание Наркомата обороны, вместе с Тимошенко, около 22:40. Весь день, не прекращаясь, шел дождь, но ночь выдалась жаркой. Из больших кабинетов доносились крики: «Всем быть на своих постах, немедленно вызовите отсутствующих». Жуков прошел в комнату связи и по ВЧ связался с командующими тремя угрожаемыми пограничными западными округами: Кузнецовым на севере, Павловым в центре и Кирпоносом на юге, а также с их начальниками штабов, чтобы убедиться, что все они находятся на своих постах. Кирпонос доложил, что только что к пограничникам явился еще один немецкий перебежчик – ефрейтор Альфред Лисков, баварец, перебравшийся вплавь через реку. Он сказал, что является коммунистом, и уверял, что германские войска заняли исходные позиции для наступления. Жуков связался со Сталиным, чтобы проинформировать его. «Передана ли директива в округа?» – спросил Сталин. Жуков ответил, что да. Сталин, не добавив ни слова, положил трубку.
В 03:17 Жукову позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский: «Система ВНОС (воздушного оповещения, наблюдения, связи. – Пер.) флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний». Этот звонок должен был бы адресоваться наркому ВМФ Кузнецову, но Октябрьский, человек решительный, знал, что Жуков ближе к Сталину, а в этой ситуации нельзя терять ни секунды. Не запрашивая разрешения вождя, Жуков разрешил открывать огонь по чужим самолетам. В 03:30 начальник штаба Западного Особого военного округа Климовских доложил, что германская авиация бомбит города. Через три минуты Пуркаев, его коллега из Киевского ОВО, сообщил, что Киев подвергся бомбардировке с воздуха. В 03:40 последний округ, Прибалтийский, давал аналогичную информацию. Война началась для немцев… но не для советского руководства, в чем генерал Коробков смог убедиться, слушая московское радио на главной площади Кобрина.
В 03:30, когда на востоке начинают пробиваться первые лучи рассвета, 210 германских дивизий, в том числе более 32 танковых и моторизованных, 3 миллиона солдат и офицеров (в том числе более 300 000 румынских), 3350 танков и 2815 боевых самолетов, около 9000 орудий и 600 000 различных автомобилей начинают осуществление плана «Барбаросса», самой грандиозной сухопутной кампании всех времен[358]358
Численность советских войск, расположенных вдоль границ на глубину до 300 км, достигала 2,9 миллиона человек. Еще 2 миллиона были рассредоточены по всей стране. В наличии имелось 17 000 танков, из которых 1475 современных моделей (КВ-1 и T-34). Боевых самолетов насчитывалось от 8000 до 000, из них от 80 до 90 % устаревших.
[Закрыть]. Эти огромные силы разделены на три группы армий: «Север» (командующий фельдмаршал фон Лееб), «Центр» (фельдмаршал фон Бок) и «Юг» (фельдмаршал фон Рундштедт). Первая наступает на Ленинград и стремится к соединению с финской армией, которая должна выступить чуть позже; вторая – на Москву через Минск и Смоленск; третья – на Киев, Харьков и Ростов-на-Дону – ворота Кавказа, который манит Гитлера своей нефтью. Боевой дух германской армии высок, как никогда; уверенность в победе полная и единодушная; 90 % солдат и офицеров имеют опыт боевых действий и полностью доверяют своим командирам; сплоченность армии не знает себе равных. В 1941 году не было более грозной армии, чем эта. План завоевания СССР был прост, хотя, как мы увидим, в самом его замысле таились серьезнейшие ошибки, и основывался он на предположениях, показавших такое незнание противника, равные которому редко встречались в истории. Основной идеей плана был маневр, которым германская армия великолепно владела: осуществить несколько крупных окружений, благодаря глубокому прорыву четырех танковых групп, Panzergruppen[359]359
Panzergruppe образца 1941 г. включала от 5 до 9 танковых или моторизованных дивизий, сведенных в 2 или 3 танковых корпуса. Полностью моторизованная, она насчитывала от 500 до 1000 танков и от 30 000 до 60 000 человек мотопехоты.
[Закрыть], и таким образом разгромить основные силы Красной армии западнее линии Двина – Днепр. Предполагаемая продолжительность операции: от шести до восьми недель. Дальше, по предположению Гитлера и его генералов, будет лишь преследование и оккупация советской территории по линии Архангельск – Астрахань.
Удар 22 июня был страшной силы. Советские историки сравнивали его с ядерной бомбардировкой. Еще больше его силу увеличили внезапность, нарушение связи и неподготовленность советских войск к оборонительным боям. Большинство воинских частей находились в летних лагерях, артиллерия зачастую была выведена на стрельбы, далеко от пехоты; боеприпасы хранились на тыловых складах, под замком. Немцы заранее забросили на советскую территорию диверсионные группы, нашедшие поддержку у населения областей, присоединенных к СССР менее двух лет назад и в значительной части настроенного враждебно к новому режиму. Первые часы войны стали решающими для завоевания господства в воздухе. Люфтваффе застали красную авиацию на незамаскированных аэродромах, где самолеты стояли под открытым небом. За первые сорок восемь часов немцы уничтожили 1489 советских самолетов на земле, а в первые девять дней – 4614. Юные «сталинские соколы», плохо подготовленные, на плохих самолетах, гибли сотнями, так что Кессельринг, один из командующих люфтваффе, говорил об «избиении младенцев». Единственным их эффективным приемом стал воздушный таран: из 636 таранов, зафиксированных в ходе войны, 358 приходятся на три первые недели войны. Одновременно самолеты с черными крестами на крыльях атаковали командные пункты, радио– и телефонные станции, вокзалы, уничтожая важные для обороны противника объекты. В 22 часа, осознав весь масштаб разгрома, 29-летний генерал-майор Топец (ошибка авторов: фамилия командующего ВВС Западного особого военного округа была Копец, и было ему 32 года (р. 1908). – Пер.) пустил себе пулю в голову. Еще три года назад он был капитаном.
Между 03:45 и 4 часами Жуков, по-прежнему находившийся рядом с Тимошенко, получил от того приказ позвонить Сталину, который, по версии Молотова, находился на даче в Кунцеве, а по версии Микояна – в Кремле.
«Звоню. К телефону никто не подходит.
Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны. Прошу его позвать к телефону И.В. Сталина.
Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин.
Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит: я слышу лишь его дыхание.
– Вы меня поняли?
Опять молчание.
Наконец И.В. Сталин спросил:
– Где нарком?
– Говорит с Киевским округом по ВЧ.
– Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву [секретарь Сталина], чтобы он вызвал всех членов Политбюро…»[360]360
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 247.
[Закрыть]
Удивительно, что нарком обороны Тимошенко сам не доложил вождю о начале германского вторжения. Испугался его реакции? Мы полагаем, что он вел долгий и гораздо более важный разговор с генералом Кирпоносом в Киеве, что помешало ему позвонить Сталину. Речь шла о том, когда возможно – если это вообще возможно – ввести в действие военный план МП-41, то есть начать контрнаступление на Южную Польшу. Положив трубку, Тимошенко вместе с Жуковым выехал в Кремль. Над Москвой вставал рассвет. Их обоих пригласили в большой кабинет, обшитый дубовыми панелями. В центре – массивный стол, покрытый зеленым сукном. На стенах портреты Маркса, Энгельса и Ленина, составляющие единственное украшение этого помещения. Стоящий в углу, где нет окон, письменный стол вождя завален стопками бумаг и папок, среди которых выделяются подставки для трубок и остро заточенных цветных карандашей. Кажется, все на своих местах, однако что-то изменилось.
«В 4 часа 30 минут утра все вызванные члены Политбюро были в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет. И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Он сказал: [вырезанный цензурой фрагмент, восстановленный только в 10-м издании]
– Не провокация ли это немецких генералов?
– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… – ответил С.К. Тимошенко.
– Если нужно организовать провокацию, – сказал И.В. Сталин, – то немецкие генералы бомбят и свои города… – И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом. [Конец вырезанного цензурой фрагмента].
– Надо срочно позвонить в германское посольство, – обратился он к В.М. Молотову»[361]361
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 248.
[Закрыть].
Мы имеем множество описаний этой сцены, данных Микояном, Молотовым и Хрущевым. Все они почти во всем подтверждают рассказ Жукова. Сталин находился в шоковом состоянии. Микоян вспоминает: «Он выглядел очень подавленным, потрясенным. „Обманул-таки, подлец, Риббентроп'', – несколько раз повторил Сталин…» Жуков коротко скажет: «Подавленным я его видел только один раз. Это было на рассвете 22 июня 1941 года»[362]362
Там же. С. 280.
[Закрыть].
В этот момент в кабинет вошел генерал Ватутин, заместитель Жукова, и доложил, что после мощной артподготовки германские войска атаковали позиции войск Северо-Западного и Западного фронтов. В вырезанном цензурой фрагменте Жуков написал:
«Мы тут же просили И.В. Сталина дать войскам приказ немедля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.
– Подождем возвращения Молотова, – ответил он».
Жуков реагировал без удивления, поскольку Красная армия с 1920-х годов готовилась отвечать на вражеское вторжение немедленным контрнаступлением. Сталин, хотя и потрясен, не собирается отходить от линии, которой упрямо держался с августа 1939 года. Прежде чем принять меры, отменить которые будет невозможно, он желает получить подтверждение из посольства рейха, то есть от политического органа, что это война, а не «провокация».
В германском посольстве сообщили, что Шуленбург просит Молотова немедленно принять его. На часах 5 утра, если верить Жукову. Встреча была недолгой. Через полчаса Молотов вернулся в кабинет Сталина и просто сказал:
– Германское правительство объявило нам войну.
«И.В. Сталин опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза»[363]363
Там же. С. 248.
[Закрыть].
Мы никогда не узнаем, что в те минуты творилось в мозгу диктатора. Но ему было о чем подумать. Значит, он полностью ошибся в своей оценке германских намерений. «Он считал свое политическое чутье непревзойденным», – написала его дочь Светлана[364]364
Аллилуева С. Только один год. http://www.belousenko.com/books/alliluyeva/ alliluyeva_one_year.htm.
[Закрыть]. Значит, все адресованные ему предупреждения были правдой. Все его усилия, направленные на достижение соглашения, на умиротворение Гитлера, были напрасны. Как и в Польше, Германия сосредоточила свою армию и нанесла удар без предшествующего дипломатического кризиса, без переговоров, как он предполагал. Но огромный и могущественный Советский Союз – это не Польша. Гитлер не может надеяться его уничтожить и оккупировать. На что же он рассчитывает? Может быть, хочет получить территориальный залог для будущих переговоров? Каким бы удивительным это ни показалось, Сталин все еще не верил, что началась настоящая война, а принимал происходящее за акцию устрашения. В этом смысле следует истолковывать загадочные слова, сказанные накануне Молотовым Димитрову, руководителю Коминтерна: «Ситуация неясная. Ведется большая игра»[365]365
Отмечено Димитровым. The Diary of Georgi Dimitrov 1933–1949. P. 166.
[Закрыть].
«Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.
– Не задержать, а уничтожить, – уточнил С.К. Тимошенко.
– Давайте директиву, – сказал И.В. Сталин»[366]366
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 248.
[Закрыть].
В оригинальном тексте «Воспоминаний» Жуков написал, что Сталин добавил: «„Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу“. Трудно было понять И.В. Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны».
Текст директивы № 2 (директивой № 1 была отправленная в войска накануне) с исправлениями, внесенными в него Сталиным, переданный в 07:15 в округа, ограничивал рамки отпора, который следовало дать агрессору: «1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения границу не переходить. […] 3. […] Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать. Тимошенко, Маленков, Жуков».
Сталин оставался верен своей линии, какой бы самоубийственной она ни была. Поскольку он не знал, чего именно хочет Гитлер, то и приказал ограничить ответные действия сухопутных сил линией государственной границы, запретив им вторжение на вражескую территорию, а авиации было позволено атаковать только второстепенные города противника. Тимошенко и Жуков тоже последовательны: план МП-41 начал реализовываться в своей военно-воздушной составляющей.
Жуков покинул Кремль примерно в 07:30. Первое, что сделал Сталин, – вызвал Пономаренко, первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии, и голосом полным злости сообщил тому, что генерал Павлов не понимает ситуации на фронте, а потому Пономаренко следует немедленно выехать на КП Западного фронта. Это была типичная сталинская практика: послать политика следить за военным, чтобы первый предотвратил превышение власти и измену со стороны второго. В данной ситуации превышением власти было бы «поддаться на провокации немецких генералов». Миссию Пономаренко нельзя интерпретировать никак иначе, потому что Сталин не имел никакой информации о военном положении на Западном фронте и ему не в чем было упрекнуть Павлова, кроме как в этой виртуальной… агрессивности.
Около 8 часов Жуков попытался собрать информацию о положении на границах. В своих «Воспоминаниях» он признаётся, что сделать это было невозможно: проволочная связь была нарушена. Проведенное позднее расследование установит, что штабы, от фронтового до батальонного, не могли пользоваться рациями, потому что не получили частот и шифров, разработанных на случай войны. В не порезанной цензурой версии своих мемуаров Жуков признаётся, что он, начальник Генерального штаба, не имел никакого представления о силах противника и направлениях их главных ударов. «В штабы округов из различных источников начали поступать самые противоречивые сведения, зачастую провокационного и панического характера»[367]367
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 248.
[Закрыть]. Похоже, Жуков присоединился, по крайней мере частично, к скрытому смыслу директивы № 1: провокации, возможно, еще не означают начало войны.
В 9 часов Жуков и Тимошенко вернулись в Кремль. Они начали обрисовывать первую картину сложившейся ситуации… о которой сами мало что знали, кроме того, что сильно пострадала «авиация, не успевшая подняться в воздух и рассредоточиться по полевым аэродромам»[368]368
Там же. С. 249.
[Закрыть]. Они принесли с собой проект постановления Президиума Верховного Совета СССР о всеобщей мобилизации и об учреждении Ставки Главного Командования – Главного штаба, или, точнее, военного кабинета. Сталин сразу же уменьшил масштаб мобилизации и отложил на более поздний срок создание Ставки. Как не понять, что он обдуманно ограничивал рамки отпора? Может быть, все еще ждал какого-то сигнала от Гитлера? Предложения о начале переговоров? Все указывает на это. Точно так же он отказался отвечать на радиообращение Черчилля, заявившего о готовности сделать все, что в его силах, для помощи России и ее народу.
22 июня Сталин принял еще одно удивительное решение. В тот момент, когда все надеялись, что он возглавит отпор врагу и воодушевит народ, он объявил, что в полдень по радио выступит Молотов. «Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин, – писал в своих воспоминаниях Микоян. – Но Сталин отказался. […] Наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз»[369]369
Микоян А. Указ. соч. Гл. 31. http://militera.lib.ru/memo/russian/mikoyan/04. html (18 января 2012).
[Закрыть]. «Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход, – вспоминал Молотов. – Он сказал, что подождет несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах»[370]370
Чуев Ф. Указ. соч. С. 26.
[Закрыть]. Можно предположить, что и здесь, отказываясь лично призвать соотечественников к оружию, выждав долгих восемь часов, прежде чем сообщить народу о войне, Сталин оставлял Гитлеру возможность обратиться к нему напрямую для достижения компромисса.
Итак, большая часть граждан Советского Союза узнала о начале войны в 12:15 из речи наркома иностранных дел. Илья Эренбург записал в своем дневнике: «Мы сидели у приемника, ждали, что выступит Сталин. Вместо него выступил Молотов, волновался. Меня удивили слова о вероломном нападении». Действительно, половина выступления была посвящена сожалениям о том, что СССР подвергся нападению, несмотря на то что „Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора [о ненападении]“. Слова о том, что „германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству“, повторялись трижды. В заключение, призвав своим тусклым голосом народ „еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии“, Молотов, наконец, произнес эти исторические слова: „Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами“». «Конечно, это было ошибкой, – считал Микоян. – Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу. Ведь внушали народу, что войны в ближайшие месяцы не будет. […] Чтобы как-то сгладить допущенную оплошность и дать понять, что Молотов лишь „озвучил“ мысли вождя, 23 июня текст правительственного обращения был опубликован в газетах рядом с большой фотографией Сталина».
Огромные трудности со связью не позволяли Жукову составить ясную картину происходящего на западной границе в течение всего дня 22 июня. Повсюду, на всех уровнях, царила полнейшая неразбериха. Ни Кузнецова, командующего Северо-Западным фронтом, ни командующего Западным фронтом Павлова (Белоруссия) не было на их командных пунктах, потому что, как доложил Жукову Ватутин, они, «не доложив наркому, уехали куда-то в войска. Штабы этих фронтов не знают, где в данный момент находятся их командующие»[371]371
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 251.
[Закрыть]. Лишь через пять дней Жуков узнает, что за несколько часов немцы захватили первую линию обороны, продвинувшись в Прибалтике и в Белоруссии на 20–40 км в глубь советской территории. Мосты через реки Неман, Буг, Прут были захвачены неповрежденными. Немцы вошли в находящийся в 50 км от границы Кобрин, где чуть не захватили генерала Коробкова, командующего 4-й армией. В первую неделю войны примерно каждые две секунды погибал один советский солдат. Армии Павлова теряли по 23 000 человек в день, армии Кирпоноса – по 16 000.
В 13 часов Жукова вызвал Сталин, который сказал ему:
« – Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войск и, видимо, несколько растерялись». Он явно знал больше, чем Жуков, видимо получая информацию по каналам НКВД, располагавшего лучшей системой связи. «Политбюро решило послать вас на Юго-Западный фронт в качестве представителя Ставки Главного Командования [еще не созданной!]. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика. […] Вам надо вылететь немедленно в Киев и оттуда вместе с Хрущевым выехать в штаб фронта в Тернополь.
Я спросил:
– А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?
И.В. Сталин ответил:
– Оставьте за себя Ватутина…»[372]372
Там же. С. 250.
[Закрыть]
