Текст книги "Жуков. Портрет на фоне эпохи"
Автор книги: Лаша Отхмезури
Соавторы: Жан Лопез
Жанры:
Cпецслужбы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]
Значит, представляя свой план упреждающего удара, Жуков неправильно истолковал мысли Сталина? В это легко поверить, потому что в мае и в июне вождь упрямо продолжал придерживаться политики умиротворения Гитлера, ограничиваясь полумерами для обеспечения безопасности своих границ. Упрямство, с каким этот человек отвергал поступавшие к нему отовсюду предупреждения, долгое время смущало историков. Сегодня можно согласиться с выводом, что этот великий параноик дезинформировал сам себя, тем более что построенная на терроре система, получившая его имя, мешала его окружению доводить до сведения вождя свои сомнения. Начальник военной разведки Голиков вел сложную игру человека, который хочет выполнить свой долг, докладывая правду, и при этом сохранить свою жизнь, для чего искажал правдивую информацию собственными неправильными выводами или же отбирал для доклада только те факты, которые были угодны хозяину Кремля. Один из лучших его сотрудников, Василий Новобранец, много позже расскажет, что Голиков не докладывал сведения, которые могли ему повредить. Или же использовал метод «срезания». «На каждом докладе, – писал Новобранец, – генерал „срезал“ у меня по нескольку дивизий, снимая их с учета, как пешки с шахматной доски. Никакие возражения на него не действовали. Основные доводы его возражений сводились к словам: „Это только предположение! Реально этих группировок нет“»[345]345
Цит. по: Двойных Л., Тархова Н. О чем докладывала военная разведка // Наука и жизнь. 1995. № 3. С. 5.
[Закрыть]. Доклад Голикова от 31 мая, адресованный Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Берии, Кузнецову, Жданову и Жукову, – образец его методы. Он оценивал сосредоточенные на советской границе германские силы в 120–122 дивизии, из них 14 танковых, но принимал за достоверные сведения подброшенную немецкой разведкой дезинформацию о том, что 122 дивизии вермахта сосредоточены против Британских островов. Вместо того чтобы проверить последнюю невероятную цифру, Голиков использовал ее для того, чтобы сделать ложный вывод: «Что касается фронта против Англии, то немецкое командование… довольно быстро восстановило свою главную группировку на Западе… имея в перспективе осуществление главной операции против английских островов. В заключение можно отметить, что перегруппировки немецких войск после окончания Балканской кампании в основном завершены»[346]346
ЦАМО. Ф. 23. Оп. 7237. Д. 2. Л. 114–116.
[Закрыть].
Жуков не совсем честен в своем рассказе о поступавшей по каналам военной разведки информации о подготовке немецкого вторжения. В беседах с Анфиловым он утверждал, будто Голиков не был ему подчинен и докладывал только Сталину. Первый пункт – ложь: Разведуправление, возглавляемое Голиковым, было непосредственно подчинено начальнику Генерального штаба. Что касается второго пункта, почти все доклады Голикова Сталину одновременно адресовались и Жукову. Наконец, было бы неверно утверждать, что все донесения были аналогичными и что Сталин был ослеплен ими. Если проанализировать донесения двух самых ценных советских агентов, работавших в Германии, – «Старшины» и «Корсиканца», то можно заметить, что в них содержится большое количество дезинформации, распространяемой берлинскими спецслужбами. Во многих шифровках повторяется, что нападению Гитлера на СССР будет предшествовать ультиматум, скорее всего с требованием передать Германии в залог Украину, чтобы дожать продолжающую сопротивляться Англию. Немецкая разведка хорошо поработала: в этот сценарий поверили даже свои военачальники. Так, Эрих Гёпнер, командующий IV танковой группой, которая должна была брать Ленинград, писал своей матери 26 мая: «Вопрос о том, начнем ли мы наступление, еще не решен. Говорят о получении Украины в аренду на девяносто девять лет». Своему адъютанту он говорил: «Все наше развертывание – не более чем блеф!»[347]347
Bücheler H. Hoepner. Herford: Mittler, 1980. P. 130.
[Закрыть] Другие донесения разведки указывают на то, что Гитлер смотрит в сторону Ближнего Востока, а не СССР.
У Сталина была большая агентура: он был буквально завален ее донесениями! В плане добывания информации ни одна разведка мира не могла сравниться по эффективности с советской. Зато в разведслужбах СССР не было никаких аналитических отделов и управлений. Роль аналитика Сталин отвел себе одному. Результатом стало то, что не было никого, кто мог бы исправить его искаженное восприятие внешнего мира, уравновесить его конспирологический невроз, его патологическую подозрительность. Невозможно понять действия Сталина, не зная его убежденности в том, что Запад извне и троцкисты внутри страны постоянно устраивают против него заговоры. Из тысяч сообщений он запоминал только те, что укладывались в его схему: Гитлер сосредотачивает войска, чтобы добиться от СССР новых уступок, а не для нападения на него. Он не готовит войну, он использует угрозу войны. Чтобы обмануть Сталина, руководству абвера – немецкой военной разведки – оставалось лишь убедить его в том, что все слухи о предстоящем германском нападении составляют часть кампании Черчилля по дезинформации советского лидера. Вождь глазом не моргнув проглотил наживку.
Жуков и Тимошенко не могли больше игнорировать информацию, поступавшую к ним от работавших за границей офицеров. Нарушения советского воздушного пространства немецкими самолетами стали ежедневными. 10 июня их насчитали десять, два дня спустя – тридцать. Отовсюду поступала информация о передвижениях танковых и авиационных соединений. 3 июня 24 германские танковые и моторизованные дивизии заняли исходные позиции. 10-го люфтваффе начали переброску к советской границе 2000 боевых самолетов. 13 июня Тимошенко и Жуков позвонили по телефону Сталину с просьбой дать разрешение привести в боевую готовность войска приграничных округов. «Подумаем», – ответил он им. На следующий день они пришли к нему на прием и повторили свою просьбу, на что Сталин им ответил: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы это оба или нет?!» «Ушли мы из Кремля с тяжелым чувством. Я решил пройтись немного пешком. Мысли мои были невеселые. В Александровском саду возле Кремля беспечно резвились дети. Вспомнил я и своих дочерей и как-то особенно остро почувствовал, какая громадная ответственность лежит на всех нас за ребят, за их будущее, за всю страну…»[348]348
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 241.
[Закрыть]
Но имела ли эта сцена место в действительности? В журнале посещений кабинета Сталина нет никаких ее следов. Если она все-таки состоялась, то грубый ответ вождя на просьбу Тимошенко и Жукова легко объясним. За несколько часов до Жукова адмирал Кузнецов сообщил Сталину, что все немецкие суда в спешке покинули советские порты, даже не разгрузившись; он просил, чтобы СССР принял аналогичные меры. Кузнецов и Жуков явились не вовремя, так как Сталин как раз распорядился передать по московскому радио невероятное сообщение ТАСС, текст которого был на следующий день напечатан во всех газетах и вручен Молотовым германскому послу Шулленбургу лично. «Еще до приезда английского посла в СССР г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о „близости войны между СССР и Германией“. […] Эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны. […] По мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении». Это сообщение морально обезоружило многих советских людей, усыпив их бдительность. В нем следует видеть отчаянную попытку Сталина возобновить диалог с Берлином.
Жукова оно одурачить не могло. Он знал, что Сталин терзается от беспокойства. Его реакция на информацию о скором нападении становилась все более резкой. Он стал избегать Жукова и Тимошенко, требовавших от него принять меры. В первой половине июня он провел восемь дней на своей даче в Кунцево, не приезжая в Кремль. Между 14-м и 18-м он ни разу не принял наркома обороны и начальника Генштаба. 19-го Сталин снова уехал из Кремля, куда вернулся только 20 июня в 20 часов. 17 июня, когда он находился на ближней даче, нарком госбезопасности Меркулов доложил ему, что германские приготовления завершены и вторжения можно ждать со дня на день. Он не знал, что в этот самый день Гитлер отдал окончательный приказ начать операцию «Барбаросса» 22 июня в 03:00 по берлинскому времени. Источник Меркулова из министерства авиации[349]349
Харро Шульце-Бойзен («Старшина»).
[Закрыть] также передал часть текста речи Розенберга, из которой можно уяснить радикальную цель Гитлера и которая начинается следующими словами: «Само название Советского Союза должно быть стерто с карты». На полях Сталин написал: «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш „источник“ из штаба германской авиации к е…й матери. Это не „источник“, а дезинформатор [подчеркнуто Сталиным]». Самым невероятным было то, что даже германский посол граф Шуленбург, отрицательно относившийся к возможности войны Германии с СССР, попытался предупредить своего коллегу Деканозова, что Гитлер вот-вот нападет на Советский Союз. Этот уникальный в истории дипломатии факт подтверждают два свидетеля беседы – переводчики В.Д. Павлов и Г. Хильгер. Микоян был в курсе, Молотов тоже. Но Деканозов не захотел понимать прозрачных намеков Шуленбурга[350]350
Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005. http:// militera.lib.ru/h/kymanev_ga2/index.html (6 февраля 2012). См. также: Чуев Ф. Указ. соч. С. 20, 4б.
[Закрыть].
Последняя неделя перед вторжением отмечена поистине нестерпимым напряжением. Тимошенко и Жуков, несомненно вопреки собственному видению ситуации, заставляли своих подчиненных придерживаться линии вождя: не поддаваться ни на какие провокации. 10 июня Жуков направил следующую директиву командующему Киевским особым военным округом: «Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье. Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье. Такое действие может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение. Жуков»[351]351
ЦАМО. Ф. 48. Оп. 3408. Д. 14. Л. 425.
[Закрыть]. Немногие все-таки принятые меры были пассивными, вроде предписанной директивой от 19 июня маскировки аэродромов, что давно уже запоздало. 18-го числа Меркулов доложил о многочисленных фактах отъезда из СССР сотрудников германского посольства и членов их семей. Берия, со своей стороны, докладывал: немцы осуществляют массовую заброску в СССР диверсионных групп – начиная с 10 июня арестован уже 461 диверсант. 18 июня молодой немецкий солдат, сын активиста компартии, перешел на советскую территорию. «Нападение произойдет 22 июня в 4 часа утра, – сообщил он. – Если до 5 часов ничего не произойдет, расстреляйте меня». Командир части, допрашивавший его, назвал это провокацией и, боясь за свою жизнь, выжидал три дня, прежде чем доложить информацию наверх. В своих мемуарах Жуков спрячет эту ошибку, передвинув появление перебежчика на 21 июня.
Едва узнав о случившемся, Жуков в 20 часов проинформировал по телефону Тимошенко и Сталина. Те с 18 часов находились в Кремле вместе с Берией, несколькими партийными бонзами, адмиралом Кузнецовым и молодым военно-морским атташе в Берлине Михаилом Воронцовым. Последний, хоть и страшно перепуганный, все же нашел в себе смелость объявить, что из Берлина вопрос о начале войны кажется решенным. Звонок Жукова прозвучал, когда атмосфера в сталинском кабинете была напряжена до предела. Сталин немедленно вызвал в Кремль начальника Генштаба вместе с Ватутиным. Перед выездом Жуков наспех набросал директиву о приведении войск в боевую готовность. Когда генералы приехали, они, если верить «Воспоминаниям» Жукова, застали Сталина одного, в страшной тревоге. Голиков только что доложил ему донесения от двух серьезных источников – своих агентов в Софии и Токио (Рихард Зорге), – что война начнется завтра. Берия жаловался на то, что его человек в Берлине, посол Деканозов, начал бомбардировать его тревожными телеграммами.
« – А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? – спросил он [Сталин].
– Нет, – ответил С.К. Тимошенко. – Считаем, что перебежчик говорит правду.
Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро.
– Что будем делать? – спросил И.В. Сталин.
Ответа не последовало.
– Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, – сказал нарком.
– Читайте! – ответил И.В. Сталин.
Я прочитал проект директивы. И.В. Сталин заметил:
– Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений […]»[352]352
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 243.
[Закрыть]
Режиссер Григорий Чухрай, задавший в 1967 году Жукову вопрос о причинах ослепления Сталина, так описал его ответ: «Георгий Константинович смотрит в пол. Я думаю: бестактный вопрос (тогда ведь далеко не все было ясно и известно о начале войны). Наверное, он не хочет об этом говорить. Георгий Константинович поднимает глаза на меня и произносит четко: „Сталин боялся войны. А страх – плохой советчик“»[353]353
Чухрай Г. Красная звезда. 1995. 19 сентября.
[Закрыть].
Жуков вышел вместе с Ватутиным и переписал текст. Сталин снова внес в него поправки и отдал на подпись Тимошенко. Войска могли скрытно занять боевые позиции, объявлялось состояние боевой тревоги. Но в последних строках директивы вновь отразилась вся двойственная политика Сталина того периода: «Нападение может начаться с провокационных действий. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. […] Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить»[354]354
Жуков Г.К. Указ. соч. 1-е изд. С. 243–244.
[Закрыть]. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, где все сотрудники были на своих местах. «Передача в округа была закончена в 00:30 минут 22 июня 1941 года», – сообщает Жуков. В 22:20, вместе с Тимошенко, Георгий Константинович приехал на автомобиле в Наркомат обороны. По дороге оба молчали. Через полчаса Сталин уехал в Кунцево. Есть отчего засомневаться: кажется, что все вокруг убеждены в том, что Гитлер вот-вот нападет. Даже Георгий Димитров передал вождю копию телеграмму Чжоу Энлая, из которой следует, будто Чан Кайши на каждом углу повторяет, что Германия нападет на СССР 21 июня![355]355
The Diary of Georgi Dimitrov 1933–1949. I. Banac (ed.). Yale University Press, 2003. P. 165.
[Закрыть]
Возвращаясь в своих «Воспоминаниях» к пяти месяцам службы на посту начальника Генштаба, Жуков признаётся, что испытывал чувство, будто не сделал все, что было в человеческих силах, для подготовки Красной армии к отражению германской агрессии. «Мы, военные, вероятно, не сделали всего, чтобы убедить И.В. Сталина в неизбежности войны с Германией в самое ближайшее время и доказать необходимость провести несколько раньше в жизнь срочные мероприятия, предусмотренные оперативно-мобилизационным планом». Можно поверить и ему, и Тимошенко, в том, что оба они настойчиво просили Сталина принять меры, вплоть до предложения нанести упреждающий удар – в этом оба действовали в одном направлении. Две из предложенных ими мер – призыв 800 000 резервистов и выдвижение четырех армий на линию Днепр – Двина, несмотря на их полезность, довели численность Красной армии лишь до двух третей ее численности по штатам военного времени. Эти силы будут поставлены на спешно организованных оборонительных рубежах и не позволят германской армии выйти на стратегический простор после успешных окружений трех первых недель, что предусматривалось планом «Барбаросса». Позволительно предположить, что одни только эти меры помешали вермахту отправить Красную армию в нокаут в первом же раунде.
Мог ли начальник Генштаба сделать больше? Конечно, он мог нарушить запрет. Но в той ситуации это ничего бы не дало. НКВД присутствовал повсюду, он узнал бы о любом действии Жукова, нарушающем приказы Сталина, после чего Жуков был бы немедленно арестован и расстрелян. Сталин четко объяснил: «Нарком обороны, Генеральный штаб и командующие военными приграничными округами были предупреждены о личной ответственности за последствия, которые могут возникнуть из-за неосторожных действий наших войск. Нам было категорически запрещено производить какие-либо выдвижения войск на передовые рубежи по плану прикрытия без личного разрешения И.В. Сталина». В системе абсолютной диктатуры, где нет четкого разграничения компетенций, где плохо соблюдаются иерархические рамки, Жуков не мог, не возбуждая самых тяжелых подозрений, даже обсуждать абсурдный приказ, отданный командующим военным округам, вывезти артиллерию в тыл для учебных стрельб. Он сам признавал: «В результате некоторые корпуса и дивизии войск прикрытия при нападении фашистской Германии оказались без значительной части своей артиллерии».
Внимательное чтение «Воспоминаний» показывает, что Жуков, несмотря ни на что, разделял иллюзии и неуверенность хозяина. Он на двух страницах напоминает, что у Сталина были все основания не доверять информации, поступающей с Запада, особенно из Великобритании. Он напоминает, насколько Черчилль (обратившийся 12 апреля через посла Криппса к Вышинскому), предупреждавший Сталина о германских намерениях, был лицом заинтересованным и, следовательно, достоверность его информации вызывала сомнения. Много раз он высказывает мысль, что вождь, возможно (в то время он думал «наверняка»), получал информацию о том, что Гитлер соблюдает пакт. Как он, получивший генеральское звание всего год назад, начальник Генштаба всего пять месяцев, мог думать иначе?
«Несмотря на всю непререкаемость авторитета Сталина, где-то в глубине души у тебя гнездился червь сомнения, шевелилось чувство опасности немецкого нападения. Конечно, надо реально себе представить, что значило тогда идти наперекор Сталину в оценке общеполитической обстановки. У всех на памяти еще были недавно минувшие годы; и заявить вслух, что Сталин не прав, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берия.
И все же это лишь одна сторона правды. А я должен сказать всю. Я не чувствовал тогда, перед войной, что я умнее и дальновиднее Сталина, что я лучше его оцениваю обстановку и больше его знаю. У меня не было такой собственной оценки событий, которую я мог бы с уверенностью противопоставить как более правильную оценкам Сталина. Такого убеждения у меня не существовало. […] Тревога грызла душу. Но вера в Сталина и в то, что в конце концов все выйдет именно так, как он предполагает, была сильнее. И как бы ни смотреть на это сейчас, это правда»[356]356
Маршал Жуков, каким мы его помним. С. 104–106.
[Закрыть].
«Такого убеждения у меня не существовало»: в системе, которая воспроизводит и терпит только людей такого типа, непременно приходится очень дорого платить за ошибки того одного, кто имеет собственное видение событий. Большего Жуков сделать не мог. Вместе со всей военной верхушкой страны он разделяет ответственность за стратегическую слепоту, восхваление Рабоче-крестьянской Красной армии и слабохарактерность, проявленную перед лицом власти, никогда не дававшей военным ни малейшей автономии. Его багаж состоял из догм, родившихся одновременно с самой РККА и от которых она не могла избавиться: главный вид боя – наступление, численность сама по себе достоинство, социалистическая система дает огромное моральное превосходство тем, кто за нее сражается, никакое внезапное нападение не может решить судьбу современной войны, каковая будет длительной по определению… Если смотреть с этой точки зрения, то у него больше «извинений», чем у немецких генералов, которые осознанно и искренне разделяли устремления своего фюрера к захвату чужих земель и истреблению других народов. По крайней мере, Жуков, даже став победителем, выражает сожаления о потерях своего народа, о тех 25 миллионах, которые погибли потому, что он не сумел отговорить Сталина от продолжения той опасной игры, что тот вел. Ни Манштейн, ни Гудериан, никто другой из генералов, занимавших высшие посты в армии во время войны и написавших затем мемуары, не испытывал внутренней потребности выразить аналогичные чувства по тому же поводу.
