Текст книги "Единственно верный"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Рогач подошел к танку и почесался о броню, оставляя на ней клочки рыжеватой шерсти. Танк грозно вздымал в небо ствол, в котором уже успели свить гнездо птицы.

Значит, могильник, подумал Андрей. Наверняка на Дее где-нибудь закопан ма-аленький такой цилиндрик из темно-серой стали. Просто крошечный цилиндрик, если разбить который, то на волю вырвется, к примеру, чумная палочка. Или холерный вибрион. Или что-нибудь похлеще – то, о чем забыли на Земле уже много поколений назад и что внезапно может стать реальностью здесь. Селюк будет копать огород и сам не заметит, как разобьет лопатой капсулу. Надписи «Осторожно! Не вскрывать! Крайняя мера опасности!» он не прочтет, потому что по-русски читать не умеет – да и вообще не умеет. А медицина тут очень интересная и состоит, в основном, из лекарственных трав, молитв и порошков, какие я, к примеру, ни за что бы не стал принимать. Забор ими красить хорошо, чистить заржавевшие инструменты, но только не принимать внутрь…

Ему стало грустно, и возможно впервые за десять лет Андрей почувствовал себя по-настоящему одиноким: его родина внезапно возникла рядом с ним, но оказалась отвратительной и уродливой – лучше бы ее и не было, такой родины…

Постепенно он вышел к знакомым местам, увидел, где раздваивалась обманувшая его тропинка, но отправляться на поиски круники Андрею уже не хотелось – на душе было противно, а в сапогах хлюпало. Автоматически подобрав еще несколько ягод каши, он побрел домой.

Уха у Нессы вышла превосходная: жирная, сытная, наваристая. Наевшись, Андрей удобно устроился на лавке и принялся чистить добытые коренья. Танк и рогач стояли у него перед глазами, и думать не хотелось ни о чем.

– У тебя хорошо получается, – похвалила его Несса, которая уже успела вымыть посуду и теперь старательно штопала свой порванный жилет. За время отсутствия Андрея она основательно взялась за обустройство дома и успела сделать уборку – глядя на чисто вымытый пол, Андрей подумал, что теперь на его можно, как в турецкой поговорке, выливать мед и кушать. – Стараюсь, – проронил Андрей. – Как нога?

Несса потерла повязку.

– Болит немного…

– Скоро буду швы снимать, – сказал Андрей. – Вытащу нитку, и будешь ты, как новая.

Несса поежилась, видимо, в красках представив себе процесс вытаскивания нити.

– А ты вроде бы в другом платье была? – предположил Андрей, пристально рассматривая Нессу. – Точно в другом.

Та кивнула, опустив голову и скомкав в кулачке край передника, расшитого пышными красными цветами. Ее ответ поразил Андрея до глубины души:

– Я домой прокралась. Взяла кое-чего… зима ведь впереди. Да там и так все разворуют… А нам пригодится.

Андрей только головой покачал. Шустрая девица! Средь бела дня пошла садами и огородами в деревню, где совсем недавно казнили ее мать, и нет сомнений в том, что и к ней теперь не пытают теплых чувств, да еще и добра принесла немало.

– Ну ты и ловкая, ничего не скажешь. Страшно было?

Несса опустила голову.

– Страшно… – едва слышно ответила она. – Особенно когда назад шла. С грузом ведь… А там могли и собак спустить. Но повезло.

Она протянула руку, и Андрей увидел на ее ладони крохотную куколку-оберег: такие в Кучках скручивали из разноцветной ткани и ниток. Пестрая, лупоглазо-пуговичная, эта кукла должна была приносить удачу владелице. Андрей присмотрелся: а ведь потертая уже, видавшая многие виды. Наверно, вдова Ирна в свое время скрутила ее для дочери – чтобы Несса не знала невзгод и печалей.

Пока амулет не особенно хорошо проявил себя.

– Хорошо, что я ее нашла, – промолвила Несса. – Очень хорошо. Она нам поможет.

Она сжала кулак и зарыдала. Впервые с момента смерти матери. Взахлеб.

Глава 6. Охота объявлена

Шани не встречал Дину два месяца. Она уехала курировать строительство, еженедельно присылала отчеты государю, а Бойше, вооружась дряхлыми костяными счетами, вычислял расходы и хватался за голову. Завербованные по всему Аальхарну рабочие рыли котлован, в каменоломнях рубили розовый мрамор, и лучшие скульпторы и художники страны уже начинали создавать статуи и иконы для украшения храма. Шани же о храме почти не думал: осенью ему хватало рабочих забот. Созрели белые ягоды макуши, которые традиционно использовались для составления приворотных зелий. Принцип их действия был в чем-то схож с земной марихуаной: в измененном состоянии сознания привороженный радостно пускал слюни и невероятно жаждал еды и плотских утех. Весь нюанс был в том, что макушь в больших количествах очень быстро разрушала печень, и вчерашний пылкий любовник сегодня корчился в муках и отправлялся к Заступнику. Ведьм десятками свозили в инквизицию из округов; Шани прекрасно знал, что никаким ведьмовством тут и не пахнет, и перед ним просто деревенские дуры, которым приспичило к Новогодию выйти замуж, но пострадавшие от приворотных зелий открыто говорили об их вине. Заплечных дел мастер даже начал жаловаться: очень уж много ведьм, тяжело работать. Впрочем, так он жаловался каждую осень – скорее уже для вида, чем по причине реальных невзгод.

Измученных в пыточных ведьм провозили по городу в назидание прочим любителям травить ближнего своего. Под вопли горожан на площади шеф-инквизитор подробно разъяснял вину каждой; затем ведьм секли кнутом и отправляли в тюрьму на несколько лет. Раньше за привороты либо сжигали, либо побивали камнями, но Шани оказался человеком прогрессивных взглядов и, проанализировав статистику, заявил, что при столь массовом использовании макуши в низшей любовной магии Аальхарн через десять лет может остаться вообще без женщин. Наверно это был первый случай в истории страны, когда за колдовство были даны определенные послабления…

Итак, дел у шеф-инквизитора всеаальхарнского было немало, о храме он почти не думал, и очень удивился, когда на приеме в честь именин государя увидел архитекторшу – разнаряженную в пух и прах, с увитой жемчугами прической и сияющими бриллиантами на шее. Девушка выглядела невероятно довольной жизнью: видимо, уже начала отделять от строительства долю малую в свой карман. Ничего другого Шани и не ожидал – на хлебном месте все кормятся – и занялся философским диспутом со своим соседом по небогато накрытому столу – придворным лекарником Олеком, который прекрасно помнил о судьбе своего предшественника и держался довольно натянуто. Впрочем, вино перевело беседу в более неформальную плоскость, и Олек осмелился поинтересоваться:

– Что же, святая инквизиция может… – он хихикнул: – найти подход к любому?

– Абсолютно, – серьезно ответил Шани. – Впрочем, истинным сынам Заступника волноваться не о чем. Мы не имеем привычки терзать невинных.

Олек улыбнулся, жалко и криво. Со всех сторон государю закричали многая лета; Шани тоже поднял свой бокал. Вино было, разумеется, не из государевых кладовых, а подаренное горожанами купеческого происхождения, и потому очень хорошее.

– Что же, – продолжал Олек, когда здравицы стихли, – вы можете потащить человека в ваши пыточные за самые простые слова? Например, «я верую в Заступника»?

Шани печально усмехнулся, разглядывая розовые блестки в глубине своего бокала. Видимо со стороны он действительно выглядит чудовищем, этаким повелителем боли и мучений. Особенно грустно то, что таким его считают самые, по большому счету, образованные люди Аальхарна.

– И прямо сейчас я поведу вас в инквизицию как еретика, который не верует в Силы Небесные, – строго сказал Шани. Олек не то, что побледнел – посерел, словно жизнь покинула его. Казалось, он вот-вот упадет в обморок. «Я действительно монстр», – подумал Шани и произнес:

– Ну разумеется, нет. Олек, вы же взрослый человек, должны понимать…

Олек подобострастно усмехнулся, но дрожать не перестал.

– Не шутите так больше, ваша бдительность, – попросил он. – У меня больное сердце, могу и не оправиться.

– Простите меня, – искренне сказал Шани. – Действительно некрасиво получилось.

Олек кивнул. Он прекрасно помнил, как прежний шеф-инквизитор Тафф, недавно, кстати, причисленный к лику святых и при жизни печально известный явными садистскими наклонностями, за такие разговоры легким движением руки отправлял на дыбу, и решил сменить тему.

– У вас интересный выговор, ваша бдительность. Родились на севере?

Саша Торнвальд родился в Испанской федеральной земле, когда его родители занимались изучением и реставрацией великолепного Sagrada Familia, и, после русского, испанский стал его вторым родным языком. С тех пор прошло немало лет, но Шани до сих пор смягчал «л» в конце слова по старой привычке.

– Воспитывался в монастыре Шаавхази, – улыбнулся Шани. В тех краях в самом деле был похожий на испанский по фонетике диалект. – Дальний Север, деревянное зодчество и кружевные наличники даже на окнах бедняков. Когда приехал в столицу, то даже занимался с речевиком – говор был просто ужасный…

– А сейчас все просто прекрасно, – сказали сзади. Шани обернулся и увидел Дину, которая небрежно обмахивалась дорогим веером из белоснежных пышных перьев. Да, подумал он, если раньше это была тихая скромница, то теперь – придворная дама. К тому же очень дорогая. Не каждому по карману.

– Девица Сур, – Шани слегка наклонил голову в приветствии и обвел архитекторшу кругом Заступника, – добрый вечер.

Олек деликатно поклонился даме и удалился в сторону кравчих, разливавших наливки. Дина очаровательно улыбнулась и присела рядом с Шани; тонкий запах ее дорогих духов стал уловимым только теперь.

– Как поживаете, ваша бдительность? – поинтересовалась она. Шани заметил, как государь скользнул взглядом по залу в поисках девушки и, увидев ее рядом с шеф-инквизитором, чему-то довольно кивнул.

– Прекрасно, девица Сур, – ответил он. – Кстати, памятуя о добродетели скромности, столь почитаемой государем нашим Лушем, я бы не рекомендовал вам так наглядно демонстрировать ваше благосостояние.

Дина опустила глаза. На ее набеленных по моде щеках проступил очаровательный румянец. Шани вдруг пришло в голову, что не будь она рыжей, то он бы непременно в нее влюбился. И увел бы у самого государя… История бы вышла достойной авантюрного романа, которые в Аальхарне любят все слои общества от мала до велика.

Однако, девушка была рыжей. И это все меняло.

– Разумеется, ваша бдительность. Однако мои украшения – это подарки государя, и было бы просто невежливо их не надеть.

– А, ну раз так, – промолвил Шани, – тогда вы поступаете очень благоразумно.

– Спасибо, – улыбнулась Дина и протянула ему невесть откуда взявшийся бокал шипучего южноудельского вина. – Выпьете со мной?

Шани принял бокал и скептически посмотрел на девушку.

– Ваш покровитель не будет против?

Дина нахмурилась.

– Я не фаворитка государя, если вы об этом, – Шани криво усмехнулся, и она добавила: – И не шлюха.

– Вы очень часто это повторяете, – заметил Шани. – Будем здоровы.

И они осушили свои бокалы. Видимо, поторопившись, Дина поперхнулась и закашлялась, да так, что из глаз брызнули слезы. Шани участливо коснулся ее руки, подумав, не задать ли ей хорошего леща между лопаток, по старой земной традиции.

– Вам плохо? – спросил он.

– Ничего страшного, простудилась на строительстве, – сказала Дина, стирая слезинку. – Там очень холодно…

– Попросите у государя меховой плащ, – посоветовал Шани. – Думаю, он пойдет вам навстречу.

Дина хотела было ответить, но только кивнула и отошла в сторону. Служки завершили перемену блюд – по причине поста еда предлагалась очень маленькими порциями и весьма заурядная; впрочем Луш не стал бы раскошеливаться и в мясоед: тем паче, что гости пришли поздравлять государя с праздником, а не набивать брюхо за счет казны. Шани протянул руку к бокалу, в котором кравчие уже обновили вино, успел удивиться, почему так дрожат пальцы, а потом стало темно и холодно.

Он пришел в себя довольно скоро и снова удивился холоду и темноте. Пронизывающая до костей стужа, впрочем, объяснялась довольно легко: не все помещения дворца отапливались, а шеф-инквизитора наверняка сочли перепившим дармового вина и перенесли в нетопленые покои, чтобы протрезвел. С темнотой тоже все было понятно: экстракт фумта вызывает временную потерю зрения; если же его было много – то паралич и последующую остановку сердца. Шани попробовал пошевелить рукой, и это удалось – он нащупал жесткое одеяло с торчащими толстыми нитями. Значит, либо ему повезло, и дозировка фумта была маленькой, либо сработало стабильно принимаемое им противоядие (он никогда не испытывал иллюзий по поводу того, на какой должности находится, с кем вынужден работать и что за люди его окружают), либо…

– Не шевелитесь, – донесся из темноты голос Дины. – Вы очень слабы, ваша бдительность.

– Сучка, – прошептал Шани. Губы и язык едва слушались. – Тварь… Ты меня отравила.

Теперь ему были понятны все эти переглядки рыжей дряни с Лушем, вот только где и в чем он умудрился перейти государю дорогу? Или дело не в нем лично, а в той выгоде, которую Луш получит из трагической смерти молодого шеф-инквизитора прогрессивных взглядов?

– Не разговаривайте, ваша бдительность, – посоветовала Дина и ее тонкая прохладная ладонь легла на лоб Шани. – Берегите силы. Не разговаривайте.

Разговаривать он пока и не собирался.

Когда-то давным-давно на Земле Саша Торнвальд занимался боевыми искусствами нового поколения, все действия которых вбивались буквально на подкорку и не требовали особенных силовых затрат. Делай раз, делай два, делай три – и вот уже Дина скулит от боли, будучи заброшенной на кровать и вжатой лицом в покрывало, искренне не понимая, как это находящийся при смерти человек умудрился ее скрутить, словно игрушку. Скорее всего, после таких акробатических экзерсисов у нее перелом запястья и вывих плеча. Неприятно, но что поделать…

– Вы думаете, я не бью женщин? – сказал Шани по-русски. – Очень даже бью.

Он пошарил перед собой: все правильно, архитекторша лежит лицом вниз, и его пальцы путаются в дорогом парике. Шани сдернул парик и швырнул в сторону; Дина мычала от боли. Поудобнее устроившись среди растрепанных покрывал и простыней, Шани перевернул девушку и тотчас же зажал ей рот ладонью, пока ее крики не привлекли сюда всю охрану дворца. На него снова накатила волна слабости; Шани закусил губу, чтобы не потерять сознание. Проклятый фумт, истребить бы его пестицидами, как сделали на Земле с марихуаной…

Дина плакала.

– Не нужно этого, девочка, – ласково посоветовал Шани. – Береги силы. И отвечай максимально честно, это в твоих интересах. Это Луш поручил тебе меня отравить?

Он убрал ладонь, и Дина зашлась в рыданиях. Шани похлопал по ее плечу, сжал запястье – нет, обошлось без переломов. Везучая. Обычно бывает намного хуже.

– Я повторяю вопрос, – промолвил он, надавливая на болевую точку над ключицей: – Это Луш поручил тебе меня отравить?

– Я не травила вас, – прошептала девушка, всхлипывая. – Государь просто поручил мне выпить с вами вина, которое подаст пятый кравчий…

На всякий случай Шани надавил болевую точку посильнее. Девушка взвизгнула.

– Я не знала, что там яд! Клянусь вам…

Зрение по-прежнему не возвращалось, да вдобавок Шани еще и начало тошнить. Похоже, архитекторша говорит искренне; в любом случае, у него пока слишком мало информации о случившемся. Он соскользнул с кровати и выпрямился; пол закачался под ногами, но Шани сумел устоять.

– Вставай, – приказал он. – Вставай и помоги мне.

Девушка завозилась, пытясь подняться. Шани слушал шорох ткани, шелест надеваемого парика; сердце бухало в груди так, словно пыталось вырваться на волю и сбежать. Грустно будет, если я сейчас умру, подумал Шани, очень грустно… Главное, непонятно, почему, и какую выгоду получат от моей безвременной кончины. Дина взяла его за руку. Пожалуй, она действительно не врет…

– Больно? – спросил Шани. Девушка всхлипнула.

– Больно… – едва слышно ответила она. Шани ухмыльнулся.

– Мне тоже. Если буду падать – а я буду – не пытайся меня подхватить. Не удержишь. Что это за комната?

– Красная спальня, – сказала Дина. Точно, подумал Шани, мог бы и сам догадаться. Недалеко от пиршественного зала и холодно, словно в морозильнике.

– Сейчас мы медленно выходим отсюда. Если получится, то спускаемся по лестнице, ты грузишь меня в карету, и я очень быстро отправляюсь домой, – во рту словно еж ощетинился тысячей ледяных игл; Шани болезненно сглотнул и продолжал: – Может получиться так, что на лестнице охрана откроет по нам огонь на поражение…

Дина охнула. Шани очень основательно качнуло. Не терять сознание, говорил он себе, ни в коем случае не терять сознание. Тьма перед ним становилась еще гуще, еще непроницаемей, щетинилась стволами аальхарнских пистолей и обещала очень крупные неприятности. Шани почувствовал, что его трясет.

– Так вот… если это случится, то падай и закрывай голову руками. И не думай обо мне.

Я упаду рядом, изрешеченный пулями по приказу государя, подумал Шани, но вслух не сказал. Дина сжала его руку.

– Я поняла, – сказала она, и Шани вдруг почувствовал, что она плачет, но уже не от боли.

Несколько шагов до двери дались ему с трудом, дальше стало легче. В коридоре было тихо и пусто, но впереди слышались голоса. Шани прислушался, но ничего не смог разобрать.

– Рука болит? – спросил он. Дина шмыгнула носом. Впереди послышались шаги – к ним шла группа людей, явно хорошо вооруженных и готовых нашпиговать свинцом всех, кто встретится им на пути. Все равно я не смогу их увидеть, подумал Шани, а жаль… И вообще умирать жаль…

А затем голос государя воскликнул:

– Заступник милосердный! Ваша бдительность…

И Шани свалился на паркет, потеряв сознание.

Когда он пришел в себя, то с нескрываемой радостью обнаружил, что зрение к нему вернулось. Шани лежал на знакомой кровати в Красной спальне, только сейчас в камин удосужились положить поленья, и в помещении было тепло. Олек хлопотал возле стола, вынимая из своей сумки всяческие травы и порошки и смешивая их в каменной чашке (Шани искренне надеялся, что в снадобье не пойдут ни толченый рог единорога, ни растертая в порошок кожа жабсов с Гнилых болот, ни прочие приятные снадобья), а в кресле в углу сидел государь лично. В неярком свете тонких свечей его лицо выглядело неприятно-зловещим. На банкетке возле кровати обнаружилась Дина, с болезненной гримасой потиравшая плечо, а возле дверей топтался главный караульничий дворца Шух, пузатый коротконогий крепыш, которому кто-то успел засветить фонарь под правым глазом.

– Олек, я не буду пить эту гадость, – сморщившись, произнес Шани и сел в кровати. Услышав его голос, Олек встрепенулся и едва не рассыпал все свои смеси, а Шани добавил: – Мне бы воды лучше.

Олек тотчас же бросился к нему с чашкой. Шани стал пить, слушая, как стучат зубы о глиняный край.

– Как вы себя чувствуете, ваша бдительность? – спросил Луш. Шани покосился в его сторону и решил прикинуться дурачком и посмотреть на развитие событий: этот способ никогда его не подводил.

– Вроде бы жив, – осторожно ответил он, отдавая лекарнику чашку. Сразу же стало мутить, но при отравлении фумтом всегда так. – Помню, Олек, мы с вами разговаривали про мой северный акцент, и все… Темнота.

Олек побледнел и отступил в сторону, прекрасно понимая, что именно ему, как человеку имеющему доступ к лекарствам и ядам, сейчас и припишут отравление шеф-инквизитора.

– Хвала Заступнику, вы живы, – проворчал Луш. – А я говорил вам, что ваши прогрессивные взгляды не доведут до добра, – сварливо продолжал он. – Кругом колдуны! Еретики! И эта мерзость пробралась прямо во дворец! – государь бросил гневный взгляд в сторону Шуха. – А вы куда смотрели, Шух?

Тот сделал каменно-непроницаемое лицо и вытянулся во фрунт. Шани подумал, что теперь его можно хоть на ломти нарезать: ни слова не скажет, кроме: виноват, сир! Искуплю, сир!

– Сегодня попытались отравить самого шеф-инквизитора, – продолжал Луш, – причем на государевом балу. Двойная дерзость! Удар и по моей персоне тоже.

Дина бросила на Шани такой взгляд, который можно было толковать одним лишь образом: не выдавайте! Если бы выяснилось, что последний бокал Шани выпил в ее компании, то государеву фаворитку с темным прошлым ждал бы костер и только костер, а до этого – пытки. Шани едва заметно качнул головой. Осталось выяснить, к чему клонит Луш.

– Сир, – сказал Шани, – я полагаю, что в этой сложной ситуации, – еще один спазм тошноты скрутил желудок; пришлось сделать паузу, – вы примете наиболее верное решение.

Он не сразу понял, что Дина стиснула его пальцы и дрожит в ужасе. Если Лушу сейчас захочется избавиться от нее, то чего же проще? Скажет, что видел фаворитку, передающей бокал шеф-инквизитору, а в бокале как раз и был яд. Все. Игра закончена. И, скорее всего, Шани придется допрашивать ее лично…

Что ж, девочка должна была понимать, на что идет. В конце концов, когда-то он ее предупредил.

– Разумеется, у меня есть решение, – произнес Луш. – Для начала найти ту тварь, что пыталась вас убить, Шух этим уже занимается. А еще я собираюсь ужесточить закон о ереси, колдовской и прочей. Вы превосходный специалист, ваша бдительность, вам я полностью доверяю, но вы сами видите, до чего доводят послабления в этом вопросе. Ни-ка-кой, – произнес он вразбивку, – никакой милости к еретикам и ведьмам! Костер и конфискация имущества в казну, невзирая на чины и лица!

Шани едва не расхохотался. Гениально! Государь нашел действительно прекрасный способ залезть в чужие карманы, а владельцы этих карманов протестовать не смогут по причине собственного пребывания в состоянии пепла.

Умница государь. Просто умница. Глубокий эконом.

– Вы приняли прекрасное решение, государь, – произнес Шани, прикидывая, какой знатный вельможа первым будет обвинен в ереси. Скорее всего, какой-нибудь Гиршем – знатных кровей и по богатству соперничавший с государевой фамилией. Вряд ли Луш станет мелочиться и волочить в подвалы инквизиции купцов да мещан, с которых взять можно разве что мешок муки. – Как только я поправлюсь, то сразу же приступлю к исполнению служебных обязанностей. Скорее всего, прямо завтра.

– Похвальное рвение, но не стоит торопиться, стране вы нужны здоровым, – кивнул Луш и повернулся в сторону Шуха. – Вам я предписываю немедленно заняться расследованием. Отыщите того, кто подавал шеф-инквизитору напитки и еду, а уж признание и сообщников из него вытрясут.

Шух вытянулся еще сильнее и выкатил грудь. Смотри, друг, не лопни, подумал Шани. Конечно, пятого кравчего поволокут в допросную, а там он заговорит. Там все говорят, даже глухие, немые и полные идиоты. Если в деле обнаружится ересь – а она обнаружится, ради этого все и затевалось – то беднягу переведут в инквизицию, и там он заговорит еще быстрее и подробнее. И финал его будет, как говорили давным-давно на Земле, немного предсказуем.

Просто еще одна пешка, снятая с доски, подумал Шани. Покосился на Дину – та все еще держала его за руку.

– Вам, Олек, я поручаю в самые краткие сроки поставить шеф-инквизитора на ноги, – продолжал раздавать приказы Луш. – В данной ситуации его работа будет просто неоценима для государства. Ну а вы, девица Сур… – государь посмотрел на Дину, прямо сказать, не слишком добрым взглядом, – пожалуй, оставайтесь сегодня здесь. У вас прекрасно получается быть сестрой милосердия.

Оделив всех наставлениями, государь вышел. Шух пробормотал что-то похожее на пожелания скорейшего выздоровления и едва ли не бегом последовал за владыкой, демонстрируя лихость и скорость выполнения полученных предписаний.

– Олек, на вашем месте я бы уехал, – посоветовал Шани. – Завтра вечером.

– Зачем такая спешка, ваша бдительность? – лекарник аккуратно убрал свои травы и порошки в сумку и передал Дине чашу с питьем. – Давайте шеф-инквизитору этот отвар каждые два часа, по глотку. Хватит как раз до рассвета…, – он снял свои круглые маленькие очки и потер переносицу, сразу став забавным и жалким. – К тому же вы говорили, что не имеете привычки терзать невинных.

– Не имею, – кивнул Шани, – но государь не отличается широтой моих взглядов. Завтра свидетели укажут на вас как на моего непосредственного соседа за столом, а настойка фумта из вашей сумки, которую вы используете для лечения артрита, сослужит вам дурную службу.

Олек криво усмехнулся и развел руками.

– Но вы же знаете, что это не так. В конце концов, я врач… мое дело лечить людей, а не убивать.

Конечно, знаю, святой ты человек, подумал Шани, только теперь в это мало кто поверит.

– Гремучая Бездна, Олек, – произнес он, – почему вы не даете мне спасти вас?

Олек опустил глаза.

– Потому что я верю в то, что невинный не может быть осужден, – спокойно ответил он. – Но если ваша бдительность так настаивает, то я уеду на Запад к сестре. Поселок Сопрушки.

Шани кивнул. Судя по названию, там ни полицией, ни инквизицией даже не пахнет, а при случаях колдовства крестьяне берут дело в свои руки. Что ж, от той каши, что государь начал заваривать в столице, лучше держаться подальше.

– Сопрушки, вот и прекрасно, – сказал Шани. – Думаю, сестра будет рада вас видеть.

На том и распрощались. Когда за Олеком закрылась дверь, Шани обернулся и пристально посмотрел на Дину. Та смущенно опустила глаза. Шани покосился на ее запястье: нет, в самом деле обошлось без перелома.

– Государю ты пока нужна, – сказал он, – иначе сейчас висела бы на двойном колесе книзу головой и давала признательные показания о том, как в преступном сговоре травила шеф-инквизитора и продавала душу силам Зла, – длинная фраза далась с трудом, в горле мигом вздыбился всеми иголками знакомый еж. Дина быстро подала Шани чашу, и он отпил положенный глоток. Вопреки его опасениям, сушеные жабсы не входили в состав напитка – обычные травы, причем очень хорошая смесь. – С самого утра отправляйся на строительство храма и сиди там безвылазно.

– Я так и так собиралась уезжать, – сказала Дина. – Дождусь вашего выздоровления и отправлюсь на строительство, – она посмотрела в сторону и поежилась. – Как же там все-таки холодно…

– Возьми у Олека настойку от бронхита, – посоветовал Шани, – и одевайся теплее. На Сирых равнинах неженкам не место.

– Да, там ветра… – вздохнула Дина и завозилась, усаживаясь поудобнее. – Вы отдыхайте, вам надо поправляться.

– Что ж, лекарников надо слушаться, – усмехнулся Шани, откидываясь на подушки. С улицы донесся переливчатый звон главных часов столицы: наступила полночь. Горожане завершали вечернюю молитву постного дня и ложились спать. Интересно, какое время суток сейчас на Земле? Может быть, утро, и граждане Гармонии идут на работу во славу идеального общества и Президента, а может быть, поздний вечер, и земляне, в точности так же, как и жители Аальхарна, ложатся в кровати, любят друг друга, читают книги на сон грядущий. На сон грядущий…

Шани снилось, что он едет на костлявой лошади по заснеженному полю. Торчащие из-под снега стебли засохших растений тоскливо поскрипывали, ветер волок по насту белую крошку, и небо висело так низко, словно собиралось царапнуть Шани по макушке разлохмаченными темными тучами. Было очень холодно; Шани осмотрел себя и обнаружил, что почему-то одет в темно-зеленый камзол старшего офицера внутренних войск. На боку красовалась дыра, и камзол там был черным от крови. Но сам он не был ранен и не знал, с кого и почему снял эту одежду.

Ему было страшно, как никогда в жизни. Даже тогда, когда за ним захлопнулись двери камеры, ведущей в Туннель, он так не боялся. Теперь же это был действительно смертный ужас, от которого переставало биться сердце.

В конце поля Шани ждали, но вот кто это был, шеф-инквизитору разглядеть не удалось – на глаза наползла багрово-черная пелена.

– Jo no qiero morir, – прошептал он по-испански и погрузился во тьму.

Шани проснулся от собственного крика и сел в кровати. Он не сразу понял, что Дина рядом и обнимает его за плечи – реальность казалась ненастоящей, неправильной, какой-то двумерной, словно он все еще был в своем сне, на тощей лошади посреди белого поля, и в самом конце, возле серой кромки леса, кто-то стоял и смотрел на него…. Потом к Шани пришло осознание того, что он сидит, уткнувшись лицом в плечо Дины, в рассыпавшиеся рыжие волосы – Шани поежился и отстранился.

Глаза девушки влажно блестели в темноте. Ночь все скрыла, и Дина больше не была рыжей. Шани вдруг явственно ощутил укол в виске – как будто его легко и быстро ткнули тонкой, но очень острой иглой.

– Ты так закричал, – прошептала Дина. – Я подумала, что ты умираешь…. И ты говорил на незнакомом языке…

– Неважно, – сказал Шани. – Все это не важно…

И, протянув руку, он коснулся ее волос.

…– Отвернись, пожалуйста, – очень серьезно попросила Дина и выскользнула из-под одеяла.

За окном начало сереть дождливое осеннее утро. Где-то далеко, в Мельничной слободе будочники били по своим чугунным доскам, будя благочестивых хлебников. Во дворце просыпались первые слуги, а ночная охрана принималась собирать в мешочки игральные кости, готовясь сдавать очередную смену.

– Отчего же мне не посмотреть на мою даму? – поинтересовался Шани. После вчерашнего коктейля из вина и фумта он все еще чувствовал слабость, но не собирался оставаться в положении лежачего больного и планировал прямо с утра отправляться в инквизицию – следовало быть в гуще событий, на собственном примере показывая преданность монарху и верность делу Заступника.

– Не надо, – сказала Дина, собирая волосы в прическу. По контрасту с огненными прядями, лежащими на плечах, ее кожа казалась молочно-белой. Скоро дневной свет окончательно вернет ее волосам рыжий цвет, и Шани снова почувствует знакомое отвращение – в этот раз, наверно, к себе в первую очередь. Конечно, отвращение будет напрасным, ведь сделанного не воротишь, но тем не менее.

– Думаю, я должен извиниться, – сказал Шани. – Ты не шлюха.

Дина обернулась и пристально посмотрела на него.

– Конечно, нет, – устало ответила она. – Надеюсь, ты в этом убедился, – натянув платье, вчерашнее бальное, но уже помятое и совершенно не торжественное, Дина продолжала: – И я не травила тебя. И я не знала, что там яд. И вообще мне сейчас противно…

Казалось, она вот-вот расплачется. Парик скрыл заколотые рыжие волосы, и Шани вздохнул с облегчением.

– Не надо так открыто мной брезговать, – посоветовал Шани. – Я тебе еще пригожусь.

Дина одарила его еще одним выразительным взглядом, но промолчала.

– И не строй из себя оскорбленную добродетель, не к лицу тебе это.

По поводу этой реплики Дина тоже предпочла не высказываться. Завязав все шнурки на платье, она заняла кресло, в котором вчера сидел государь и погрузилась в молчание. Шани подумал, допил оставленный Олеком напиток и решил, что пора и ему поблагодарить дворец за стол и квартиру и отправляться по своим делам.