Текст книги "Леона. Книга 2 (СИ)"
Автор книги: Лана Яровая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Леона согласно качнула головой.
– А про новенькую что-то говорили?
Парень махнул рукой.
– Что? Не сказали? – понимающе спросила девушка, ничуть этому не удивившись.
– Сказали. Да только ничего путного я от них не услышал. Отшутились, – обиженно буркнул парень. —Хотя, Бойко по правде-то сказал немного. Мол, в этом лесу Блуд завелся. Вот и плутают люди. Он и нас упредил осторожнее быть.
«Ловко это он» – подумала девушка.
– Чем же ты не доволен тогда?
– Да сам не знаю. Кажется, будто лукавят. – Он поднял руку и неловко почесал в затылке, неуверенно глянув на Леону. – Чего скажешь? Дурью маюсь, да?
Леона усмехнулась, шутливо ткнула парня в бок.
– Я всегда знала, что когда-нибудь ты вспомнишь мои слова!
– Ты говорила, что я дурень! – возмутился парень.
– А скажешь нет? – Леона весело подняла брови. – Кто на ярмарочную площадь поросенка притащил и с народа по медяшке собрал, пообещав показать, как тот златом гадит?
– Дак ведь он и гадил! – воскликнул с ухмылкой Словцен.
– Златники в навозе, не то же, что гадить златом, – заметила девушка. – Помнится, зрителям твое представление не по нраву пришлось.
– Это потому что у него монеты только на следующий день полезли, – усмехнулся Словцен.
Из хлева, что стоял чуть поодаль, выбежал хохочущий Прошка. За ним следом неслась раскрасневшаяся Алешка. На ее возмущенном лице отчетливо читалось, что парень чего-то учудил, и девчонке шибко хотелось надавать пакостнику пинков.
– Эй! – крикнул им Прошка, пробегая мимо. – Торопиться велено было! Чего вы плететесь, будто куры на выпасе?!
Друзья весело переглянулись.
– Слыхал? – сказала Леона с заговорщицкой улыбкой. – Нас просили поторопиться! – она вдруг сорвалась с места и побежала скорее вперед, силясь обогнать сорванца.
– Кто последний, тому миловаться с болотной шишигой! – весело крикнула девушка, догоняя мальца.
Словцен рассмеялся.
– Эй! – крикнул он ей вдогонку. – Ты-то не рассказал мне ничего!
Девушка стащила с волос простенькую косынку, которую надевала в конюшню, и весело помахала ей над головой. Волосы ее растрепались и под солнцем сейчас отливали золотом.
Словцен улыбнулся. Леона вдруг напомнила ему солнечный зайчик: такая же светлая, теплая и юркая…
Когда они, взмокшие и раскрасневшиеся от бега, вошли в общинную избу, стол уже ломился от яств. Но девушки, отчего-то разодетые в цветастые платья с шитьем, еще продолжали сновать меж изб, донося то праздничные резные миски, то новые кувшины, то миски полные сладких заедок.
Их заметила Витана, всплеснула руками.
– Алеша! Поди платье надень, – велела она, проходя мимо. – Прошка! А ну быстро переодеваться!
Ребята уже собиравшиеся стащить со стола по пирожку, уныло покосились на девушку.
– Шустрее! И умыться не забудьте! – прикрикнула она, и ребята потащились прочь из избы. На выходе Прошка дернул Алешу за косу и, ухмыльнувшись, убежал в сторону мужской избы.
– Вот сорванец, – покачала головой Витана. – Леона, Словцен, вы тоже одежу сменили бы.
Друзья удивленно переглянулись, но поторопились выполнить указание. И толи они были так шустры, толи еду носили медленно, но вернуться они успели еще прежде, чем в дом занесли последнее блюдо.
– А что за празднество? – тихонько спросила Леона у Витаны, когда все уселись за стол.
– Дак ведь нового человека в род принимаем, – шепнула она. – Сама знаешь, в этом мире только мы друг у друга и есть.
С улицы раздались шаги – Леона уже знала: так ходит Гостомысл. Старец вошел в горницу и остановился во главе стола.
– Нам сейчас предстоит познакомиться с новым членом нашей дружной общины, – раздался его низкий хрипловатый голос. – И вот, что я хотел бы вам сказать… Богов ради, не пугайте ее своим балаганом!
Собравшиеся возмущено загалдели.
– Уж мне-то известно, какие вы бываете сорванята, – усмехнулся он, оглядев собравшихся и покачав узловатым пальцем. – Будьте терпеливы. Каждый из вас помнит, как впервые здесь оказался. Каждому из вас знакомы те переживания, что сейчас терзают ее душу. Каждому, кроме вас двоих.
Гостомысл замолчал и многозначительно посмотрел на Леону и Словцена из-под седых бровей.
Друзья переглянулись.
– Лето тому назад мы приняли вас в свою общину. Но многое о нас осталось вам неведомо. Сегодня это изменится. Но перед этим мне должно спросить вас: готовы ли вы поклясться перед ликами трех Богов в том, что сохраните в тайне от всех живых существ, кои не являются членами нашей общины, все то, что сегодня для вас откроется, также как и мы сохраним ваши тайны? Готовы ли вы стать частью нашей большой семьи? Частью нашего рода?
Все присутствующие выжидательно повернулись к ребятам. Леона первой поднялась с места. Она уверенно посмотрела на Гостомысла и озвучила то, что давно для себя решила.
– Я – дочь двух миров. Я от рождения являюсь частью вашего рода так же, как ей была моя мать. Я готова пройти обряд вступления в род и поклясться перед Богами, что сохраню ваши тайны.
Старец удовлетворенно склонил голову, принимая ее слова.
– Я не сомневался в твоем решении, дитя.
Теперь взоры собравшихся обратились к ошарашенному словами подруги Словцену.
Он неуверенно поднялся. Уши его горели от волнения.
– Как я уже говорил, Словцен, тебе нет нужды вступать в наш род, – спокойно проговорил Гостомысл. – Ты сын своего мира, твои родичи живы и здравствуют. Но я не стану препятствовать, коли пожелаешь стать частью нашей семьи. Знай: если решишь, то ты не лишишься кровного рода, но приобретешь еще один.
Парень какое-то время растерянно глядел на подругу, а потом вдруг кулаки его сжались, и он уверенно заявил:
– Я принесу клятву. Другом верным быть обещаю. Но не держите на меня зла, а только семья у меня уже есть.
Многие понимающе кивнули, но Словцен успел поймать обиженный, разочарованный взгляд Нежаты.
– Твое право и выбор твой, – кивнул старец и обвел окружающих взглядом. – И никто не станет тебя укорять в нем.
Нежате показалось, что Гостомысл на доли мгновенья задержал на нем взгляд, будто бы последние слова предназначались именно ему. Парень упрямо нахмурился.
Гостомысл отошел от трапезного стола и направился к противоположной стене, где меж двух окон стояло домашнее требище.
В избу не затащишь алтарный камень, не насыплешь на доски священной землицы, не посадишь вкруг дубовую рощицу – что же теперь без божьего пригляду оставаться? Вот и стали дома божницы делать. Сам алтарь везде по-разному слаживали, как на душу ляжет: где на полке разместят, где лавчонку какую маленькую выделят, – здесь это был высокий столик, покрытый желтым сукном. Божницу же вырезали завсегда одинаково и непременно целиком из одного большого чурбана. Являла она собой круглое яйцо, что есть суть Божьей Колыбели, в которой зародились и зрели Боги. Одна сторона у него отсутствовала, позволяя заглянуть внутрь. Там, вкруг неглубокой чаши для подношений, стояли три изваяния Великих Богов. Сейчас у ног божков красовался свеженький каравай, по форме бублика, щедро сдобренный сластями.
Гостомысл приблизился к требищу, поднял руки к высокой полке, что ютилась под самым потолком, и снял с нее резную шкатулку.
– Леона, Словцен, – обратился он к друзьям, опустив шкатулку на столик подле божницы. – Прошу, подойдите ко мне.
Друзья переглянулись и, пробравшись мимо соседей, приблизились к старцу. Оставшиеся за столом проводили их взглядом, храня молчание.
– Мне должно было сделать это еще в тот день, что вы остались у нас. Но тогда не было для клятв сильной надобности, и я не стал вас обижать недоверием. Ничего, что могло бы навредить общине, вы бы не узнали: все, кто перешагнул четырнадцатое лето уже принесли эту клятву и не сболтнули бы лишнего, молодшие же дали мне слово молчать.
Прошка за столом стыдливо опустил плечи.
– О чем молчать? – насторожился Словцен.
– Скоро узнаешь, – мягко сказал старец. – Ты сможешь задать мне все вопросы позже. Но я клянусь, что ничего крамольного мы не утаиваем. Ничего, что могло бы принести кому-то вред.
Он поднял крышку резной шкатулки и бережно вынул неровный светло-голубой камень размером с его ладонь. Солнечные лучи отразились в его полупрозрачных недрах, заиграли внутри зеленоватыми сполохами света, и друзьям показалось, будто внутри забились зеленоватые воды океана.
– Далекие предки жителей Сольменских дали этому удивительному камню имя – живец.
Тех, кто остался сидеть за столом, взяло любопытство. Каждому из них вдруг захотелось подойти поближе да получше разглядеть дивный камень. А еще шибче – потрогать…
– И камень этот не из простых. Есть о нем забытая легенда, – сказал Гостомысл, опуская его в чашу божницы, в сердцевину каравая. – Помните ли вы историю о том, как боги создали этот мир?
– Конечно, – сказала Леона.
– Я знаю только о том, что они вышли из яйца, которое стало нашим солнцем, – неловко признался парень.
– Так оно и есть, – кивнул старец. – Но когда Боги появились на свет из солнечного яйца, то увидели вокруг лишь пустоту, – начал он, закрывая шкатулку. – Снедаемые тоской они разожгли пламя своей колыбели, чтобы она разогнала тьму. Они надеялись, что ее свет станет путеводной нитью для тех, кто также как и они оказались одиноки. Но шли оборот за оборотом, а ни одной живой души так и не появилось. Лишь сотни тысяч безжизненных песчинок притягивались к их колыбели, где они проводили свои дни.
Гостомысл убрал шкатулку обратно наверх и повернулся к друзьям.
– Тогда они решили создать свой мир. Из собравшихся вокруг их колыбели песчинок, они слепили необъятный шар. Но не было в нем биения жизни. Тогда они опустились на него, чтобы исправить это. И там, где они проложили земные жилы, чтобы пустить по ним свою жизненную силу, родился удивительный камень. Живец.
– А почему его так назвали? – громко спросила Алешка, аж подскочив на месте.
Старец повернулся к столу.
– Потому что те, кому посчастливилось найти живец больше не знали хворей. Вскорости множество людей стали искать его, разрывать землю, резать земные жилы. И мир заболел. Сестры лихоманки проникли в его недра. Земля тряслась от настигшей ее хвори, вода выходила из берегов, разрывалась твердь, пуская горячую руду на поверхность.
Алешка испуганно округлила глазки, опускаясь на лавку.
– Не бойся, дитя, – успокоил ее Гостомысл. – Те дни в далеком прошлом.
– А как же земля выздоровела? – спросила девочка.
– Боги восстановили жилы и течение силы. И дали строгий наказ – не выкапывать живец. Тех, кто нарушал их запрет, ждала страшная кара. Теперь лишь тот живец, что сам вышел на поверхность земли пышет чудодейственной благодатью. Тот же камень, что силой был вырван из ее недр, забирает жизнь. Да только мало кто может похвастать, что видел его – редко он являет себя на поверхности.
Гостомысл вновь взял живец в руки.
– Поглядите вот сюда, – сказал он стоявшим подле него ребятам и указал на один из неровных краев камня. – Этот скол шибко остер. Настолько, что об него легко можно пораниться.
Ребята подошли еще ближе.
– Мы должны будем себя порезать? – спросила Леона, подняв глаза на старца.
– Самую малость, – проскрипел он. – Так уж выходит, что живец – часть отвердевшей божьей силы – первородной, истинной. То немногое, что позволяет нам прикоснуться к ним. Кровью вы подтвердите и запечатаете свои клятвы перед Богами.
Гостомысл замолчал, чуть склонив голову вперед, и пристально посмотрел на них из-под тяжелых бровей.
– Прежде, чем вы принесет клятвы, я должен упредить вас: нарушение слова, данного Богам, несет страшные, порой невыносимые последствия. Поэтому я прошу, чтобы вы еще раз подумали. Никто не укорит вас, ежели вы поймете, что не в силах нести это бремя и откажетесь, покинув нашу общину.
– Я готова, – решительно произнесла девушка.
– Я тоже от своего слова не отказываюсь, – уверенно сказал Словцен. – Я принесу клятву.
– Чтож, – проговорил Гостомысл, чуть подождав. – В таком случае, начнем.
Леона первая шагнула ближе, подойдя к старцу вплотную.
– Приложи ладонь и надави, – велел он. – Но гляди не переусердствуй, нам не нужно, чтобы кровь лилась рекой, достанет и капли твоей руды.
Леона с трепетом протянула руку и прикоснулась к камню, который оказался на диво теплым. Все ее существо тут же пронзило непередаваемое щемящее чувство счастья. Сердце забилось быстрее. Казалось, будто каждая пядь ее тела сейчас сияла, наполнившись необыкновенной силой, уносящей ее в самое поднебесье.
Старец не торопил ее.
Справившись с нахлынувшим на нее вихрем удивительных переживаний, она надавила чуть сильнее, ощущая, как впивается в кожу острый осколок, но к ее удивлению, следом не пришла боль.
Камень засиял изнутри теплым светом, заклубился в его недрах зеленоватый туман.
– Назови свое имя, дитя. Здесь тебе нечего скрывать. – Велел Гостомысл. – И перед ликами Богов принеси клятву, что не разгласишь известных тебе тайн нашей общины.
Леона едва заметно перевела дух и повернулась к божнице.
– Я, Умила Мирославовна, Кудеярского рода, – начала она, сдерживая волнение. – Я, Леонида Мариэл Эррийская…
Сидевшие за столом замерли. Со стороны молодших же ребят донеслось тихое, удивленное: «Эррийская?», «Мариэл?».
Всем им здесь было знакомо это родовое имя. Разве можно не знать правящую семью своего мира?.. Как и ходившие в народе рассказы о пропавшей риклине… Только одним – тем, кто попал на земли Сольмении больше десяти лет назад, были известны, пересуды о безвозвратно исчезнувшей, а другим – тем, кто появился позже, как о чудом вернувшейся. О вернувшейся риклине Мариэлле.
Зоря, расстроенно закусила губу, глядя на произносящую клятву Леону. Выходит, она дерзила не просто девушке… Она дерзила дочери риклины Эррийской! Как можно тягаться с ней?.. Слезы обиды подступили к глазам, и Зоря осторожно сморгнула набежавшую влагу, быстро утерев покатившиеся капли рукой. Но никто не заметил ее неловкого движения. Все ошарашенно смотрели на говорящую слова клятвы Леону. И те, кому на родине довелось воочию увидеть хоть одного члена Эррийской семьи, теперь с удивлением замечали во внешности Леоны их родовые черты.
Не меньше был поражен и Словцен. Умила значит… Отчего же подруга никогда не говорила ему этого имени?.. Обида на ее недоверие сковала его сердце холодным металлическим кольцом.
– … да будут Пресветлые Боги свидетелями, – прозвучали последние слова клятвы, и Леона отняла руку от волшебного камня. Будто впитавшись, истаяло алое пятно крови на неровной грани, и в его полупрозрачных недрах потух зеленоватый свет.
Девушка посмотрела на невредимую ладонь и подняла пораженный взгляд на старца.
– Не удивляйся, дитя, – сказал Гостомысл с доброй усмешкой. – Это живец. Не с проста у людей древности рождалось столь сильное искушение отыскать его.
Старец повернулся к парню.
– Словцен, – мягко произнес он. – Ежели не передумал, то теперь твой черед.
Парень сделал шаг вперед и уверенно положил руку на камень, сразу прижимая ладонь к острому сколу. Брови его удивленно поднялись, губы дрогнули, и на юношеском лице отразилось немое удивление. Он сделал судорожный вдох, переживая закруживший его водоворот чувств, и не дожидаясь указаний, заговорил.
– Я, Словцен Изъяславович, клянусь, что… – звучал его голос, пока камень под юношеской ладонью наливался изумрудным светом. И с каждым произнесенным словом, с каждой каплей крови, что впитывалась в священный камень, все больше уверенной решительности появилялось в голосе и взгляде юноши. —…и ни одна тайна, что будет мне доверена…
Глядя на такого привычного, такого родного друга, который сейчас, не дрогнув приносил клятву перед ликом Богов, клятву, которую ему вовсе и не до́лжно было бы приносить, коли остался бы в Яровищах, клятву, которую он приносил, чтобы оставаться рядом, Леона вдруг поняла, сколь ценной наградой одарили ее Боги, сведя с белокурым вихрастым парнишкой восемь лет назад, и сколь сильно она дорожит его преданной дружбой. В носу защипало – столь трогательные чувства она сейчас испытала.
– … и да будут Пресветлые Боги свидетелями моих слов, – докончил говорить Словцен.
И пока Словцен пораженно разглядывал свою целую ладонь без единой царапины, Гостомысл опустил потухший живец в чашу божницы.
– Благодарю, друзья мои, – сказал он, повернувшись к ребятам, и по-отечески опустил руки им на плечи, – за оказанное нам доверие. Мы ценим это.
Сидевшие за столом встали и радостно захлопали, послышались одобрительные возгласы.
– Возвращайтесь к столу и разделите с нами хлеб, – пригласил старец. – Пусть не как члены рода, но как наши верные друзья и полноправные члены общины.
Леона светло улыбнулась Словцену и пошла к остальным. Друг последовал за ней. Витана поднялась, взяла плетеный каравай, что завернутый в вышитый желтым рушник, дожидался своего часа на краю столешницы, и встретила их у стола с хлебом в руках.
Слова здесь были излишни.
Друзья с благодарными улыбками отщипнули по кусочку и, слегка поклонившись, положили в рот духмяный, еще теплый мякиш. Затем Витана передала каравай им, и отломила кусочек и себе. Теперь уже они сами стояли с обрядовым хлебом в руках, вместе держа плетеную булку, а остальные по очереди подходили и угощались. Последним подошел Гостомысл. Старец отщипнул небольшой кусок, на миг приложил его к губам, затем ко лбу, и чуть склонив голову, будто приветствуя новых членов общины, наконец отведал.
– Это что же, получается, – громко заговорила Леся, когда все стали обратно усаживаться за стол. И наклонившись, уже тише продолжила загадочным голосом: – теперь им можно поведать наши страшные тайны.
Словцен подозрительно посмотрел на девушку, и она весело прыснула.
Гостомысл покачал головой. Он вновь взялся за посох, оперся на него и повернул голову к печи, будто что-то высматривая. Да только не на беленый печной камень смотрел он, вовсе нет – взгляд старца в этот миг был рассеянный, будто глядел он в незримый мир на нечто недоступное взгляду остальных.
– Обожди, дитя, с тайнами, – гулко проговорил он, поворачиваясь к ребятам. – Будьте готовы. Верно уж совсем скоро явится Верхуслава с нашими девицами. – И, строго поглядев на своих подопечных, добавил: – помните о чем я вас просил, не балагурьте! Не гоже пужать новоприбывших.
– Он нам это всю жизнь припоминать будет что ли, – проворчал Бойко, глянув на севшего рядом Нежату. Тот в ответ лишь безразлично пожал плечами – не отпустила его еще обида на Словцена, даже каравай из его рук и тот отломил, не взглянув в глаза другу.
Едва Леона уселась на лавку, как в избе наконец, словно соткавшись из воздуха, появилась Верхуслава. Домовушка, казалось, будто вышла из печи и, не останавливаясь, направилась к Гостомыслу.
– Ну чего, не заскучали еще без меня? – раздался ее веселый голос. – Небось распустились тут без моего пригляду?
Ребята заулыбались. Верхуславу в общине любили, а ее стряпню и подавно. И пусть девицы управлялись со харчами не чуть не хуже, но вот сдоба у домовушки выходила особенной.
– Без тебя, как без рук, – сокрушенно произнес Гостомысл. – Но наши девоньки со всем сладили. – И мягко посмотрев на домовушку из-под бровей, добавил: – Верно учитель хорош.
– Опять льстишь, старый пройдоха, – усмехнулась Верхуслава и, прищурившись, покачала пальцем.
– Как можно, – развел руками старец. – Наше хозяйство на тебе держится. Да и не одно поколение прекрасных девиц вышло из-под твоей руки. Не лесть это вовсе – похвала. И похвала заслуженная.
– Ну, полно, – махнула она рукой, но по порозовевшим щекам маленькой хозяйки было видно, что слова Гостомысла были ей приятны. – Девоньки вот-вот войдут.
В подтверждение ее слов совсем скоро раздался тихий звук шагов по деревянному крыльцу.
Собравшиеся встали, приветствуя их.
Первой появилась Агнеша. За ней следом неуверенно вошла их новая сестрица.
– Не дите, – тихонько хмыкнула Леся.
Годов девчушке, на вид, было не больше пятнадцати. Возраст, когда девицы входят в пору сватовства да в деревнях начинают бегать на вечорки с другой молодежью, где и весело поболтать им время находится, и урок какой-никакой а выполнить. Почти взрослые уж, считай. Да только о той девице, что сейчас боязливо жалась к Агнеше, едва ли можно было так сказать. Лета к ней, видно, пришли одни. По-взрослому округлившееся в нужных местах тело совсем уж не вязалось с таким еще дитячьим лицом: круглые щечки, густые пушистые реснички, большие испуганные глаза… Одно, что замершая лань.
Юная гостья, все жалась к Агнеше, чуть заступая ей за спину, будто надеясь спрятаться за спиной единственного безопасного человека. Одета она уже была по-местному, как принято одеваться в Роксанском княжестве: светлая рубаха до пят, простенькая запона из крашеного, но еще не вышитого полотна, заместо пояса витая тесемка. Волосы, от чего-то не собранные в косу, длинными светлыми прядями обрамляли ее детское личико и пушистым облаком спускались почти до самых ее коленей.
Леся чуть склонила голову к Витане.
– Уж больно зашуганная она, – различила Леона ее тихий шепот.
Она смотрела на растерянно жмущуюся к Агнеше белокурую девушку и об одном лишь думала в этот миг: неужто и матушка ее стояла когда-то вот так… Испуганная, непонимающая…
Гостомысл приветственно поднял руки.
– Добро пожаловать в общину, дитя! – мягко произнес он на чужом этому миру языке.
Леона замерла, едва услышав его речь: полузабытый язык из детства, которому ее обучала мама, прозвучал сейчас из уст старца. Леона изумленно прислушалась. Неужто и Гостомысл иномирец? Она ведь никогда не спрашивала откуда он родом…
– Не бойся, дитя. Ты среди нас в безопасности, – заверил он ее своим скрипучим голосом, продолжая говорить на языке Соллары. – Пройди ко мне.
Леона ощутила, как от старца понеслась волна удивительной успокаивающей силы, сродни той, что стелилась вокруг него в первый день их знакомства. Вновь перед ней стоял могущественный древний чародей. Она уже и позабыла его таким, привыкнув к старенькому учителю, что снисходительно и неторопливо обучал ее волшбе.
Гостья настороженно посмотрела на собравшихся за столом и вдруг переменилась в лице: посветлел боязливый взгляд, засияли глаза робкой радостью – среди множества незнакомых лиц она заметила Дара. Мужчина улыбнулся ей мягко, и гостья, видно успокаиваясь, перевела дыхание и вопросительно глянула на Агнешу, будто испрашивая разрешения. Та едва заметно кивнула, подбадривая, и девочка несмело шагнула вперед.
Гостомысл протянул к ней правую руку, и она робко вложила свою маленькую ладошку в теплую суховатую ладонь старца, подходя ближе.
– Познакомишься со всеми? – тихо спросил Гостомысл.
Девушка кивнула.
– Назови свое имя, – подсказал старец.
– Меня зовут Эфилия, – неловко произнесла она, застенчиво глядя на тепло улыбающийся народ. Она видела молодых мужчин, парней, девушек, детей… Видела, что есть среди них и те, кто близки ей по возрасту, и это приободрило ее.
– Я – Витана, – ободряюще улыбаясь, представилась темноволосая девушка.
– Я – Леся! Добро пожаловать, сестричка!
– Я – Проша… – краснея, коротко буркнул мальчишка.
– Я – Нежата…
Ребята называли свои имена один за одним и, каждый ей улыбался, каждый тепло приветствовал, и Эфилия сама не заметила, как на ее лице засияла ответная улыбка.
– Бойко, – весело кивнул знакомый вихрастый парень. – Мы с тобой уже виделись. Это мы с Даром тебя отыскали, – поведал он, подмигнув девушке.
Эфилия зарделась.
…Алеша… Сбыня… Заряна… Вячко… Забава…
Эфилия только и успевала кивать новым лицам.
Леона представилась сама.
– Я Леона, – произнесла она на солларском, чем вызвала еще большее недоумение у Словцена. – А это Словцен, – представила она друга. – Мы родились в этом мире и он не знает твоего языка.
– Не переживай, ежели забудешь кого, – вдруг шепнула сзади Агнеша, видно успев тихонько подойти. – Потом снова со всеми познакомишься. Никто всех сразу не запоминает.
Дошла очередь до Дара. Эфилия робко улыбнулась, на щеках ее расцвел нежный румянец.
– Со мной ты тоже уже знакома, – спокойно улыбнулся ей Дар. Эфилия застенчиво кивнула, заметив, что он на вид был самым старшим среди них. – Я Дарен.
– Чтож, дитя, – вновь обратился к ней Гостомысл, и девушка повернула голову, уже спокойнее глядя на старца. – Увы, но это был последний раз, когда с тобой говорили на твоем родном языке, – медленно произнес он, склонив голову вниз и глянув на нее из-под кустистых бровей. На юном лице Эфилии отразилось непонимание. – Тебе предстоит научиться языку этого мира. Отныне лишь я изредка буду возвращаться к солларскому. Остальные же будут говорить с тобой на языке Сольмении.
– Что происходит? – озадаченно шепнул Словцен, искоса глянув на подругу.
– Гостомысл предупреждает Эфилию о том, что теперь ей придется учить наш язык, – так же тихо объяснила Леона, чуть наклонившись в сторону парня.
Брови Словцена недоуменно поползли вверх.
– Нельзя, чтобы чужих ушей коснулась твоя родная речь. Мы строго блюдем тайну происхождения каждого, кто попал в этот мир, – продолжал Гостомысл. – И тебе предстоит стать его частью. Теперь это твой новый дом.
– Леона, – еще тише проговорил он. – Почему они говорят на другом языке?
– Потому что она еще не знает нашего, – спокойно ответила Леона.
Стоящие рядом ребята весело покосились на них.
– Леона, – с нажимом шепнул Словцен, незаметно склонившись к подруге еще ниже. – Что это за язык?
Леона наконец понимающе посмотрела на парня.
– Солларский, – ответила она с улыбкой. – Язык их мира.
Словцен недоуменно дернул головой.
– Их мира? – сдавленно переспросил он.
Парень новым взглядом оглядел присутствующих. И что таилось в этот миг в выражении его глаз, передать вышло бы с трудом. Он ошарашенно посмотрел на подругу.
– Ты тоже…
– Нет, – перебила его девушка. И добивала, чувствуя, как сдавливает горло тоска: – но моя мама – да.
Эфилия растерянно глядела на старца.
– Я должна буду забыть свой язык?
Гостомысл покачал седой головой.
– Что ты, дитя. Твой язык – часть тебя. Не гоже от него отказываться. Но пока на этой земле ему не следует звучать лишний раз. Говори на нем с Богами, – мягко посоветовал старец. – Помни, они услышат тебя и отсюда.
Эфилия грустно кивнула.
Гостомысл ободряюще положил ладонь ей на плечо.
– Не легко, терять родину, – понимающе проговорил он. – Но оглянись – часть твоего мира здесь, с тобой. Соллара в ваших сердцах, в вашей памяти.
Девушка быстро утерла покатившуюся по щеке слезу и посмотрела на собравшихся. Понимание, сочувствие, радость, поддержка – вот, что читала она на их лицах.
– Помнится, последний раз, когда я навещал тебя, ты сомневалась, – тихо сказала старец так, чтобы было слышно лишь ей. – Что же говорит тебе твое сердце сейчас? Желаешь ли ты стать частью нашей семьи?
Девушка неуверенно посмотрела на Дара, закусила губу, кивнула.
– Да.
Гостомысл улыбнулся.
– Чтож, тогда время представить тебя Богам обоих миров под новым родовым именем. – Верхуслава! – обратился старец к домовушке. – Думается мне, нам пора, – многозначительно добавил он.
Жители заимки стали с улыбками переглядываться. Зазвучали тихие шепотки.
Домовушка кивнула, приблизилась к длинному столу и махнула своими крохотными руками, будто набрасывая на него огромную скатерть. Тот час над ним засиял прозрачный, переливающийся под солнцем радужными разводами купол.
Словцен пораженно вздохнул.
– Это чтобы еда теплой и свежей осталась, – шепнула Леона другу. Дома ей доводилось видеть, как Добролюб начаровывает нечто похожее, когда Ружена задерживалась. Но говорить об этом другу она не стала – про Добролюба ему известно не было.
Народ, словно по безмолвному наказу стал покидать свои места, выходя из-за стола. Леона коротко глянула на друга, будто спрашивая: «ты идешь?», и, не дожидаясь, пошла за ними. Словцен, чуть помедлив, дернул бровями и двинулся следом. Чего еще ждать от этого дня?..
Собирались все в той стороне избы, где широкая беленая печь прятала от горницы тяжелую дверь из темных досок.
Леона ощутила, как словно в детстве, нутро защекотало разыгравшееся вдруг любопытство. Ни разу до сего дня не отворялась при ней загадочная дверь. Что таится за потрескавшимися от старости грубыми досками? Что скрывается там, в отделенной бревенчатою стеною части избы? Не единожды девушка задумчиво глядела на закрытый проход, чувствуя, как манит ее то, что за ним находится. Но ни разу не решилась потянуть за тонкую железную ручку.
Верхуслава оправила передник и важно прошла вперед, обходя ребят. В сравнении с высокой, массивной дверью домовушка казалась еще меньше, чем то было на самом деле. Она подняла руку, ладонь ее обхватило едва заметное клубящееся сияние, и, по велению крохотной женщины, тяжелая на вид дверь мягко отворилась. Проем подернулся белесой дымкой, смазывая таящиеся за ним образы.
Словцен пораженно перевел дыхание.
Сзади послышались шаги старца. Опираясь на свой посох, Гостомысл прошел вперед, остановился подле плывущего в дверном проеме тумана.
– Удивительную волшбу способны творить домовые, – произнес он с нескрываемым восхищением в голосе.
Верхуслава приосанилась.
– Люди в былые времена могли много больше, – заметила она.
Гостомысл согласно кивнул.
– Будем верить, что однажды нам удастся возродить великую науку чаровства, – сказал он. – Но сегодня нам должно думать о другом!
Старец улыбнулся, поднимая посох.
– Время светлого обряда и доброго празднества! – пророкотал он своим глубоким голосом. – Давно уж наша семья не становилась больше. И коли вы позабыли или, – добавил он, глянув на Леону со Словценом, – не ведаете вовсе – упреждаю: входить дозволено лишь по одному, – произнес он, склонив голову и строго глядя на собравшихся из-под опущенных бровей.
– Дитя, – обратился Гостомысл к Эфилии. – Твой черед в самом конце. Агнеша и Дарий подскажут тебе, когда настанет пора.
Старец развернулся и, опираясь на посох, шагнул в проход, растворившись в белесой дымке.
– Ох, вот жеж чертовщина… – потрясенно выдохнул Словцен.
Леона, пусть и была изумлена не меньшего парня, тихонько толкнула его локтем в бок.
Собравшиеся выстроились вереницей и, шагая вперед, стали друг за другом исчезать в тумане. Наконец настал черед Леоны. Она взволнованно приблизилась к зачарованному проходу, нерешительно замерев на пороге.
– Не боись, – шепнула ей Верхуслава и ободряюще улыбнулась.
Леона вздохнула, улыбнулась в ответ и сделала шаг вперед. На доли мгновенья ей показалось, что она погрузилась в прохладный кисель, тонкими струйками пробежавший меж пальцев. Но уже в следующий миг, она вышла в небольшой избушке с распахнутой на улицу дверью, через которую выходили наружу те, кто миновал переход прежде нее. Голова кружилась, как если бы она долго крутилась на месте. Леона оглянулась: за ее спиной клубился такой же белесый туман, и сквозь мутную пелену можно было разглядеть очертания оставшихся в избе ребят. Кто-то приблизился по ту стороны завесы, и она скорее отошла с дороги, освобождая место следующему.
