Текст книги "Леона. Книга 2 (СИ)"
Автор книги: Лана Яровая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Не бывает «просто» кошмаров, деточка, – наставительно сказала домовушка. – Как давно они у тебя – то не ведаю, а только все то время, что ты здесь – все они тебе снятся. А последнее время, гляжу, все чаще приходить стали. Тянут они из тебя силушку, дитя, тянут…
– С тех пор, как приехала и снятся, – призналась Леона.
– Значит по дороге нечисть к тебе привязалась, деточка. Да только нет у меня супротив нее силы. Коли бы она сюда приходила – дак не пустила бы. А тут ты будто сама к ней тянешься… К Гостомыслу тебе надо идти. Он поможет.
Леона опустила взгляд. Изъедает ее содеянное прошлым летом зло. Она даже вспоминать не в силах, до того противна себе, а тут сказать придется… Не может она к Гостомыслу.
С крыльца послышались знакомые шаги.
– Леонка! – воскликнул Словцен, заглянувший в избу. – Ты чего опять проспала?
– Угу, – пробурчала девушка.
– Ну, ты даешь! Хорошо хоть встала уже, а то я за тобой как раз. Нас Воимир зовет.
Девушка подняла вопросительный взгляд на домовушку. Та кивнула.
– Иди Леонушка, коли учитель зовет. Я тут сама уж, – проговорила она, забирая со стола пустую миску.
Леона допила целебный отвар и, поблагодарив хозяйку, вышла из избы.
– Ты не захворала? – спросил Словцен, спускаясь вместе с ней с крылечка.
– Нет, спится просто плохо…
Парень с сомнением посмотрел на подругу, но расспрашивать не стал и молча повернулся вперед. Друзья обошли избу и направились к утоптанной площадке, где их уже ждал наставник.
Погода стояла мягкая, солнечная. Все сильнее ощущалось приближение лета.
– Воимир злился, – предупредил Словцен, пока они шли до ристалища. – Он после утреннего сбора к вашей избе пошел, я думал за тобой.
– За мной, – согласилась Леона. – Я слышала, как утром это обсуждали. Только его вроде как Верхуслава не пустила.
– Ты бы поговорила с ним. Вдруг он думает, что ты просто отлыниваешь.
– А ты думаешь я его переубедить смогу? – хмыкнула Леона, с унылым прищуром посмотрев вперед на одиноко упражнявшегося с мечом мужчину. – Видно же, что он недолюбливает меня. Даже если я скажу, что лежала в горячке, для него это не будет оправданием.
– Тебе кажется, – успокоил ее Словцен. – Он со всеми строг.
– Даже девочки заметили, – возразила Леона, глянув на друга. И невесело усмехнулась. – Мне все чаще думается, что Гостомысл в наказание его наставником надо мной поставил. Только понять не могу за что.
– Перестань, – благодушно проговорил парень со смеющейся улыбкой. – Воимир хороший учитель.
– Когда не грубит, – буркнула девушка.
– Да ладно тебе. Он жестковат, конечно, что правда, то правда. Но зазря не бранит, всегда по справедливости говорит все.
– Мне так не кажется… – проворчала Леона, когда они уже почти дошли.
Словцен сочувственно улыбнулся и, подбадривая, дружески потер девушку по плечу.
– Мечи у бочек, – не оборачиваясь проговорил Воимир, продолжая биться с невидимым противником. – Быстро разминаетесь и за ними.
– Опять деревянные, – расстроенно пробубнил Словцен.
– А тебе какие подавай? – коротко обернувшись, усмехнулся Воимир. – Вам еще не то что мечи, ножи нельзя в руки доверить. Тебе дай клинок, дак изрежешься. Веди тебя потом зашиваться к Верхуславе, слушай оханья. Только девок перепугаешь.
Словцен угрюмо поплелся за тренировочными болванками.
– Куда! – наставник повернулся к парню. – Кому было велено разминаться?
– Дак ведь я уже…
– Стало быть теперь по второму разу! – И холодно добавил: – чтоб нашей барыне одиноко не было, коли она с утреца изволила на перине почивать, вместо упражнений.
Леона не стала отвечать на колкость, молча вздохнула – вроде под палку ее тащить не собираются, и на том спасибо, – да начала разминаться, разогреваясь и готовя тело к предстоящей тренировке.
Спустя две четверти часа друзья сошлись в поединке.
– Словцен! Рукоять ниже держи! – жестко крикнул Воимир, уперев руки в бока и внимательно наблюдая за воспитанниками. – Живее шевелись давай! Где твоя стойка?!
Парень безбожно проигрывал – как бы едко Воимир не величал Леону барыней, а она всеж была куда опытнее и умелее Словцена, даже спустя целую зиму совместных тренировок. Девушка озорно улыбнулась и показала другу язык, нырком уходя под его рукой от тяжелого замаха сверху-вниз.
– Да чтоб тебя! – устало выдохнул наставник, когда Словцен завалился на землю. – На что тебе глаза даны?!
– Я запнулся, – стал он оправдываться, поднимаясь и отряхиваясь от сухой серой земли.
– Я похож на слепца? – низким хрипловатым после криков голосом спросил наставник. – Она тебе подсечку поставила! Запнулся он… За ногами следи, остолопень!
– Да следил я, – буркнул парень. – Я просто отвлекся…
Воимир обреченно возвел к небу глаза и на мгновенье опустил веки, переводя дух – за какие провинности Гостомысл дал ему этих двоих в обучение?..
– А ежели тебе в бою клинок к горлу подставят? – тяжело произнес он, посмотрев в упор на понуро сгорбившегося парня. – А уж поверь, коли так и дальше пойдет, то долго ждать не придется!
И вдруг не выдержал, глядя на детскую обиду на лице юноши, вызверился.
– Чем мы, по-твоему, здесь занимаемся?! Уж не забавой ли тебе все это видится?! – рявкнул он. – Запнулся! В настоящем поединке тебе это стоило бы жизни! Думаешь, сумеешь уцелеть, ежели вновь придется принять бой?! Тешишь себя тем, что тогда управился?! Не знаю, каким чудом ты выжил, но молись, щеня, Многоликому! То, что ты еще не гниешь в том лесу – лишь его заслуга!
Парень упрямо сжал губы, исподлобья глядя наставнику в глаза.
Воимир все ярился. Перед ним стоял уже взрослый детина, отмеривший двадцать зим, а не набравшийся к этому дню ни мужественности, ни ума!
– К твоим летам отроки в княжеских дружинах уже с витязями за один стол садятся! Пояс воинский надевают! Жизнь княжью охраняют! А ты мне, будто подлеток сопливый, мямлишь оправдания!
Гнев от чего-то все пуще жег ему грудь. Давно уж не было такого, чтоб что-то смогло вывести его из себя. А тут поди ж ты… Сам он в этом возрасте уже был отцом и главой семьи. Семьи… То, что у него осталось на месте сердца, болезненно сжалось. И мучительная тоска лишь сильнее разгорячила его кровь.
– Чтоб ты знал – ты сюда являешься, чтобы не подохнуть раньше времени, ежели тебе вновь случится взять в руки меч! И уж поверь, те, кто заставит тебя вынуть его из ножен, сделают все, чтобы отвлечь и поглубже всадить клинок в брюхо! И, загибаясь, ты беспомощно будешь смотреть, как ее насильничают! – наставник зло ткнул пальцем в сторону девушки.
Обидные слова, будто иглы врезались в насупившегося парня. Словцен злился, но понимал, что Воимир прав. Он хотел было, повинившись, опустить голову, спрятать глаза от яростного взора наставника. Но что-то остановило парня. И едва начав склоняться, он вдруг замер и поднял от земли взгляд. Уши его горели от стыда, зубы сжались от сдерживаемой злости, сердце в груди бешено билось о ребра, но он не отводил глаз от лютующего учителя, стойко принимая обрушившийся на него гнев.
Замерев, Леона слушала свирепую брань, и где-то внутри у нее зарождался животный страх – хотелось поджать хвост и свернуться клубочком в уголке. Прежде ей не приходилось видеть наставника в гневе… Нет, тон его никогда не был ни ласков, как у Добролюба, ни мягок, как у Гостомысла… Но не обрушивал он на учеников прежде яростное неистовство, не бранил резкими словами, режущими не хуже лезвия меча. Леона отчасти была согласна с ним, но внутри все равно неприязненно кольнула обида за доброго друга.
– Леона! – рявкнул Воимир на замершую девушку, да так, что она вздрогнула от его взгляда – словно не человек на нее глядел в тот миг – зверь. Почуяв ее страх, наставник словно пришел в себя и, охолонув, спокойнее, но не менее жестко велел: – Встаешь теперь со мной. Вперед, живее! С таким защитничком у тебя вся надежда лишь на себя!
Леона пошла к мужчине, с мысленной усмешкой думая о том, что она всегда только на себя и рассчитывала. Так учила ее Ружена. Так еще в детстве ее научила жизнь…
Перед внутренним взором вдруг предстал Гостомысл укоризненно качающий головой, словно говоря: «лукавишь дитя, пред собой лукавишь…».
Важная мысль смутным зародышем появилась вдруг у Леоны в голове, на доли мгновенья вызвав чувство, будто она приблизилась к отгадке сказанного учителем накануне. Появилась и тут же распалась неясным туманом, едва Воимир вновь подал голос.
– А ты! – обратился наставник к Словцену. – Подбирай сопли и смотри!
Они скрестили мечи. Воимир упорно нападал. Леона как всегда отбивалась. У девушки еще ни разу не выходило перенять ведущую роль в поединке и ей только и оставалось, что как можно дольше держаться и отбивать выпады наставника. По опыту она уже знала – пропустит удар, мало не покажется, сил Воимир не жалел.
Взмах! Уклон! Принять удар на сильную часть меча, провернуть, отбросить. Шаг назад! Блок! Девушка вновь попыталась перейти в нападение. Шаг вперед, упор. Взмах!
Не вышло. От ответного удара наставника ее спасло только то, что она вовремя успела сменить позицию и в последний миг отвести его меч. Пропустила бы – синяк еще долго бы цвел желтым цветом под рубахой.
Порой ей казалось, что Воимир намеренно старается ударить побольнее и просто изводит этими тренировками, чтобы глупая девка сама взмолилась и наконец отреклась от ученичества.
Конечно это было не так. Пусть Воимиру и претила роль наставника, но он никогда не старался избавиться от нежданных подопечных. Мужчина не бился с девушкой и в половину своей силы. Но и не жалел: взялась за меч – бейся наравне с остальными. Только в силу возраста, горячности нрава и зародившихся еще прошлым летом обид и неприязней – уразуметь этого сама Леона пока не могла, а Воимир не спешил объясняться.
Поворот. Уклон в право. Обманный выпад. Проворот рукояти в ладони. Удар! Рубаха наставника дернулась кверху, выпросталась с одного края, из-под тугого пояса. На доли мгновенья брови Воимира удивленно дрогнули, но он не остановил боя. Девушка же торжествующе улыбнулась – она впервые достала его!
Словцен, внимательно следивший за поединком, восторженно охнул – Воимира задеть редко кому удавалось.
Воодушевленная Леона перешла в наступление, с новыми силами продолжая бой. Взмах! Глухой удар двух деревянных мечей друг о друга. Уклон. Блок! Выпад! Уголки губ наставника на миг тронула едва уловимая улыбка – девушка вновь почти умудрилась дотянуться острием липового клинка до его ребер! Но столь коротким и неуловимым было движение его губ, что осталась никем незамеченным. Даже им самим.
Взмах! Шаг вперед. Уклон. Клинки скрестились у самых ребер Воимира. Проскользив, поднялись выше. Разошлись. Взмах!
Поглощенная азартом, Леона не уследила, как открылась для удара, и Воимир не счел лишним этим воспользоваться. Девушка тут же получила болезненный укол в бедро и отступила, уходя от следующего. Наставник не дал передышки, перейдя в наступление. И Леона растерялась, сбилась. Один неверный шаг, и вместо широкого рубящего удара с разворота – она вдруг оказалась прижата спиной к влажной груди противника. На затылке сжалась мужская ладонь, болезненно стискивая волосы и оттягивая голову назад, а в тонкую кожу на горле уперлось тупое лезвие деревянного меча.
Пара мгновений тяжелого дыхания соперников и хват наставника ослаб, выпуская взмокшую девушку.
– Не плохо, – сказал он, опуская меч.
Короткая простая фраза, но для девушки оказалась хуже плевка. Не плохо?! Она достала его! Впервые! А он пожалел для нее доброго слова...
Она почувствовала вдруг, как от обиды защипало в носу и сама себе удивилась – ни разу не плакала она при чужих, с тех пор, как осталась у Ружены. И уж тем более не станет пускать слез при этом чурбане. Было бы из-за чего…
Она зло развернулась, отошла к краю ристалища и уселась на молодую траву, зная, что теперь их ждет короткая передышка, а после – новый бой.
Глава 2
Глава 2
Друзья вновь сошлись в поединке. Усталость давала о себе знать – движения их замедлились, руки отяжелели, оба они раз за разом пропускали удары, рубахи давно намокли от пота. Все горячее припекало непокрытые головы стоявшее уже высоко солнце
Последний замах подруги парень принял на крестовину меча. Болезненной волной прошелся удар по сжатым на эфесе пальцам, выбив из рук Словцена деревянный клинок. Пролетев пару саженей, он бухнулся в пыль утоптанной площадки, прямо под ноги наблюдавшего за боем Воимира.
Мужчина сдержанно проследил взглядом за упавшим перед ним мечом и, сложив руки на груди, посмотрел на уставших подопечных.
«Ну хоть чему-то научились» – подумал Воимир, видя, что ученики не замерли в растерянности, как бывало раньше, а продолжили бой.
Девушка и глазом не повела, когда Словцен лишился меча. Не сбившись с ритма, она все наступала, стараясь одержать верх над безоружным другом и, радовалась, что тот успевает уходить от ее быстрых ударов.
Воимир одобрительно наблюдал, как парень уклоняется, до сих пор успешно избегая встречи с мечом. Наконец Словцен кувыркнулся, уйдя под руку Леоны, и, оказавшись у нее за спиной, собирался повалить подругу наземь, но подсечку сделать не успел – девушка уже развернулась и с замаха готовилась пройтись мечом ему по ноге.
Солнце припекало. Мужчина поднял взгляд к небу, прищурился, прикидывая время, и опустил руки.
– Свободны, – коротко бросил он. Не дожидаясь воспитанников, он подобрал свой меч и пошел в сторону мужской избы.
Друзья остановились, переводя дух, проводили наставника взглядом. Взмокший Словцен устало прошел чуть вперед, наклонился, подобрал валявшийся в пыли меч. Девушка стояла все там же, опустив отяжелевшие руки. Тонкая пропыленная рубаха неприятно липла к спине и ей ужасно хотелось наконец снять ее и смыть с себя приставшую грязь.
Ребята переглянулись и молча покинули ристалище.
Словцен шел безрадостно. И пусть плечи его были понуро опущены, да только вот голову он держал уверенно, прямо, а не уныло глядел себе под ноги, пиная мелкие камушки, как бывало прежде, случись ему получить нагоняй. Угрюмо сведя светлые брови, он глубоко ушел в свои мысли, и взгляд его был направлен куда-то вдаль, сквозь крыши высившихся перед ними изб.
Отвлекись Леона от своих терзаний и посмотри она в этот миг на друга, то заметила бы, как в нем что-то неуловимо изменилось. Но девушке не было сейчас дела до чужих мыслей – ее все еще грызла обида. Да и ярая брань наставника, хоть и была направлена не на нее, а все же оставила в душе неприятный след...
Леона подняла взгляд к небу – день входил в силу, близилась время еды и, верно скоро в стряпушной пригодилась бы ее помощь.
У общинной избы друзья разделились. Молча переглянувшись, они разошлись по разные стороны и отправились в бани снимать с себя пыль и пот: Леона в женскую, пристроенную прямо к женской избе, Словцен в мужскую.
Теплая водица с легкостью обмывала взмыленное тело, снимая и пот, и налипшую сухую землю, и усталость. Только обида от чего-то не хотела стекать с нее вместе с водой, накрепко засев в мыслях девушки.
Переодевшись в свежие девичьи одежды, Леона повязала косынку и по короткому проходу, соединявшему баню с избой, отправилась в женский кут помогать с едой.
Девушек в избе не было – они еще только возвращались с прополки грядок и, перепачканные сырой землей, гурьбой шли обмываться – грязным Верхуслава ни к печи, ни за стол никого не пускала. Над горшками крутилась одна лишь Витана. Увидев Леону, она радостно оставила ее доготавливать щи, а сама помчалась собирать с огорода свежую зелень. Настроение было безрадостное.
– А ну, брысь отседова, – сердито прогнала ее домовушка, едва увидав, как расстроенная девушка с унылым видом добавляет в горшок к щам свежерубленную моркву.
Леона замерла с доской в руках и озадаченно посмотрела на хозяйку, не понимая с чего та вдруг на нее ополчилась.
– Ну чего уставилась, – торопливо проворчала Верхуслава, спеша в ее сторону. – Иди давай от печи, пока все харчи мне тута не сквасила.
Сделавшись еще более угрюмой и недоумевая в чем вдруг провинилась, Леона понуро положила доску с остатками рубленной морковки на кирпичный шесток[1] и отошла подальше.
Торопясь к печи, домовушка махнула рукой, и по ее велению к беленой печной стенке приставилась небольшая лестничка. Верхуслава быстро поднялась по ступенькам, критично склонилась над горшком и, вдохнув кисловатый запах щей, помешала похлебку, пристально глядя на плавающие на поверхности оранжевые кусочки. Затем сурово посмотрела на доску, где еще лежала горстка морковки и нахмурилась – не добрыми мыслями она напиталась. Домовушка отложила половник, распростерла над морквой крохотную ладошку да, став закручивать посолонь воздух, зашептала одной лишь ей ведомые слова. И вдруг махнула рукой в сторону печного огня, будто сбрасывая в него что-то гадкое, сжигая в очищающем пламени очага. В ответ ей раздался щелкающий треск углей.
Верхуслава подняла доску и чинно ссыпала в похлебку морковку. Помешала да, накрыв горшок, задвинула ухватом обратно в пышущее жаром горнило. Заслонка сама-собой подъела ближе, и домовушка вставила ее в устье очага.
– Никогда не берись за стряпню в скверном настроении, – наставительно проворчала Верхуслава, спускаясь по ступенькам. – Каки мысли в голове будут, така и еда выйдет, така и сила от нее пойдет. Сготовишь с дурными мыслями, дак и харчи не вкусные получатся, дурные – отравой для едока будут. Кто отведает такой стряпни тоже мрачный ходить станет. А то и сил от нее не наберет, а потеряет.
Леона стыдливо прикусила губу – вот бы Ружена с Добролюбом не прознали об этой оплошности. Меньше всего ей хотелось видеть укоризну в глазах доброго домового, не раз повторявшего ей те же слова…
– Я знаю, – понуро ответила девушка. – Прости, Верхуслава. Забылась…
Домовушка неодобрительно покачала головой.
– Иди уж, – мягче сказала она и сняла с низенькой печной полки небольшую глиняную кружку. – Посиди покамест на лавке да еще живительного отварчику выпей. Я тебе свежий уж сготовила – лишним не будет, пока сны твои наведенные не уйдут.
Передав кружку Леоне, домовушка с жалостливой улыбкой похлопала ее по руке, развернулась и, шагнув вперед, исчезла
– Верхуслава, – позвала девушка.
– Ась? – прозвучало из ниоткуда.
– Спасибо, – прошептала она, преисполненная благодарности за заботу и терпение.
– На здоровье, деточка, – ответила пустота, так и не явив домовушку.
Леона вздохнула и, выйдя из-за печного угла, уселась на лавку перед столом. Отвар был теплым и пряным.
Совсем скоро двери, что вели в баньку, распахнулись и впустили стайку щебечущих и хохочущих девиц. Пахнуло распаренными травами, что девушки использовали для омовений.
– Леонка! – радостно воскликнула Лесяна, махнув рукой.
Леона приветливо улыбнулась.
– Ох, до чего ж пить охота, – пожаловалась Леся, прикладывая ладони к раскрасневшимся щекам.
– И меня припекло, – согласилась Зоря и вяло махнула Леоне рукой.
Они завернули в стряпушный кут[2], и из-за стенки послышался плеск воды.
Еще пара девиц, вышедших из баньки следом, мимоходом помахали Леоне и, продолжив весело шушукаться, быстро поднялись наверх.
– Ну, как? Не шибко Воимир лютовал? – сочувственно спросила Агнеша, присаживаясь рядом и выглаживая подмоченные во время помывки кончики своих темно-русых косиц.
Леона улыбнулась ее искреннему беспокойству. Она хотела было покачать головой и заверить девушку, что все обошлось, да только вдруг вспомнилось, как злющий наставник распекал пунцового Словцена, и слова застряли в горле, так и не вылетев. Улыбка теперь сделалась кривоватой и жалкой.
К ним подошла Лесяна и видно заметила ее безрадостное выражение лица.
– Не унывай, – подбодрила она Леону, ставя на стол кувшин, полный колодезной воды.
– Кабы я стала унывать после каждой выволочки Воимира, у меня бы не осталось времени на другие заботы, – попыталась отшутиться Леона.
Девушки хихикнули.
– Оно и правильно, – вздохнула Агнеша. – Не зря Верхуслава говорит, что толку с обид, как с опары на холодной водице.
– Тем паче, что травень уж середку почти перешагнул, передохнешь скоро, – добавила Леся, усаживаясь на лавку напротив.
– Ты о чем? – озадачилась Леона.
– А ты не знаешь разве? – удивилась Агнеша.
Из-за печи появилась Зоря. Коса ее была спрятана под косынкой – видно в бане подвязала, чтоб не замочить. Девушка подошла к подругам и поставила на стол три резных стакана.
– Воимир завсегда в это время уезжает, – объяснила Агнеша, пододвигаясь на лавке, чтобы освободить Зоре место.
– Куда? – спросила Леона, с удивлением заметив за собой проснувшееся любопытство. Она подняла кружку повыше к лицу и отпила отвар, спрятав за этим движением внезапно накрывшую ее неловкость.
– Да кто его знает, – пожала плечами Агнеша.
Девушки согласно покивали.
– Он всегда по весне смурной становится, – добавила Леся, разливая по стаканам искристую водицу.
– Угу, а чем ближе травень к концу подходит – так он мрачнее тучи все бродит, – почему-то шепотом добавила Агнеша, забирая один из стаканов с водой.
А Зоря, будто желая уколоть, сказала:
– Хороша же ученица выходит, коли о собственном наставнике ничего и не ведает. Он, небось, и не скажет тебе ничего. Уедет молча, не попрощавшись даже.
Агнеша бросила на нее укоризненный взгляд.
Леона же пожала плечами и ответила:
– С чего бы ему слово передо мной держать. Я не милая ему, не боевой товарищ – воспитанница. Он мне воинскую науку дает, а не о жизни своей сказывает.
Девушка говорила спокойно, хоть на душе и сделалось гадко от слов Зори. Люб ей Воимир или нет, а Зоря была права… Наставник своим отрокам навроде отца становится, а Воимир ее едва выносит. Эта мысль неприятно уколола Леону… И правда ведь – возьмет да и уедет молча, не упредив даже. И будет она, как дура набитая, сидеть по утру со своим деревянным мечом и ждать наставника, которого и нет уже окрест…
– Воинскую науку, – фыркнула Зоря, выпростав из-под косынки толстую соломенную косу. – Ты не забыла еще, что девицей уродилась?
С крыльца послышались быстрые шаги, и в избу скором шагом вошла Витана, неся охапку разносортной зелени.
– О! – Обрадовалась она, еще из сеней увидав девушек. – Вовремя вы воротились! Надо зеленушку для щей накрошить, и к салу еще укропчику подмешать хорошо бы.
– Витана! – вдруг окликнула Леся, скрывшуюся в стряпушном углу девушку.
– Чего тебе? – донеслось из-за печки.
– А куда Воимир каждый травень пропадает? – громок спросила Леся.
– Тише, ты! Чего разгорланилась?! – громко зашикала на нее Агнеша. – Вдруг услышит еще.
Леона удивленно на нее покосилась – ну услышит, и чего тут… А потом представила, как Воимир застает ее среди болтающих о нем девушек, да не своими делами занятой, а с любопытством внимающей их словам… Щеки ее запылали жаром, и она скорее подняла к губам кружку, отпивая взвар и пряча за ней зарумянившиеся щеки.
– Не знаю, – хмуро ответила Витана, выглянув из-за печи. – И выспрашивать у него не советую. Не любит он этого.
Чернобровая красавица вновь скрылась за печью и оттуда донесся ее окрик:
– Давайте помогайте шустрее, пора уж стол накрывать.
Так и не окончив беседы, девицы поднялись с лавок и засуетились в печном углу, доготавливая кушанья.
Совсем скоро подошли парни – помогать нести в общинную избу тяжелые горшки с харчами. Девушки взялись за что полегче. Словцен поднялся по крылечку последним, когда, казалось, уже все разобрали, и в избе никого и ничего не осталось. Он уже собирался уходить, оценив пустой стол, но тут из-за печи выглянула Зоря. Увидав парня, она улыбнулась и приглашающе махнула рукой.
– Айда сюда, – позвала она, снова скрывшись за печью и вытаскивая из нее противень с золотобокими пирожками.
Парень зашел в горницу, но в бабий кут соваться побоялся – Верхуслава увидит, живо уши надерет. Не пускала она в стряпушную мужиков.
Словцен глянул издалека, не заходя за печь – Заряна, скрывая улыбку, поддевала пирожки лопаткой и, будто не боясь обжечься, быстро перекладывала их в две широкие миски.
Когда Зоря передавала одну из них Словцену, пальцы их коротко соприкоснулись, и девушка опустила глаза долу, пряча заплясавшие в них смешинки. И не ясно было от чего в тот миг алели ее щеки – распалил ли их печной жар или нечто иное…
Гостомысл сегодня вновь не пришел к обеду.
***
Когда уходит за горизонт колыбель Великих Богов, когда очищающий свет в последний раз ласково проводит по земле мягкими лучами – защита Пресветлых ослабевает и на мир опускается мгла.
Ночь – пора нечисти. Некого бояться в царствующей на земле тьме навьим тварям. Не страшась, они разгуливают по дорогам, заглядывают в окна нечестивцев, скребутся у порогов, напоминая о содеянных прегрешениях. Манящими огоньками горят для них души отступников, поправших божьи законы. Злодеяния людские – что дверь для нечисти. Худые помыслы и те приоткрывают душу для недоброго. Войдет зло, просочится, суля сладкими обещаниями и совсем завладеет душой, покроется скверной нутро отступника. И горе тому, кто неся в себе след пороков, выйдет в это время из дому. Утянет навь порочную душу – не вернутся назад.
Ночь – пора потаенных мыслей, скрытых глубоко в душе там, куда при свете дня человек старается не глядеть. Но когда опускается на землю темный покров, когда затихает все вокруг – собственные мысли становятся громче тугого бубна. Всплывают в голове горькие воспоминания. Вылезает наружу чувство вины, затапливает сердце сожаление. Чаячьим криком надрывается душа от беспомощности, от невозможности повернуть время вспять, исправить, избежать, поступить иначе…
Давно уже распростёрла ночь свое крыло над подворьем. Давно разошлись по своим кроватям его жители и мирно смотрели сны. Одна Леона до сих пор не смежила веки.
Она сидела у окна, опустив голову на сложенные на подоконнике руки, и глядела на растущий месяц, тонким серпом повисший в небесах.
Который день уж овладевали девушкой тревожные мысли – не давали ей покоя слова Гостомысла.
Чего ждет от матери?.. А что может сама?.. Учиться… Не было согласия в ее душе, когда приходил в голову этот ответ. Будто о другом говорил учитель, а она пропустила, не смогла уразуметь истинного смысла его слов.
Что может она?..
Где же сейчас маменька?.. Вернется ли когда-нибудь в их мир? Скучает ли по выросшей дочери?.. Придется ли еще прижаться к родному плечу, утешиться в теплых объятиях? Услышать ее ласковый голос?.. Мама всегда внушала ей спокойствие… Мама бы давно уже разыскала тятю, давно бы расквиталась с неприятелями… Мама – да…
А что может она?..
Как знать – что там с отцом? Где он? Здоров ли? Сердце подсказывает – не забрала еще Морана родителя в свое царство. Но как найти его, как вызволить из лап недругов?
Как он там сейчас?.. Может быть так же глядит в черноту небес и вспоминает о ненаглядной дочери? Тянется мыслями к любимой супруге? Ищет способы сбежать, преодолеть преграды и добраться наконец до родного дома, к давно разлученной семье?.. Придумывает, но не выбраться ему самому…
Что может она?..
Слабый ветерок заглянул в окошко – провел теплым хвостом по ее лицу, уложил на глаза тонкую светлую прядку распущенных по плечам волос.
От чего Воимир не принял ее? От чего ядом полны его речи? От чего не видит, что нуждается она в добром слове, в поддержке сильного наставника? Горькие слова мелким песком брошенные, коли в душу пустишь, опустятся на сердце тяжелыми булыжниками, давить станут, не дадут покоя. Вот и падает ей каждый укол Воимира на сердце камнем острым, неподъемным. Ведь слова наставника завсегда близко принимаешь: одобрение – силами полнит, уверенность вверяет, а холодность да порицание... Не ласки ждет она от него, но похвалы справедливой, заслуженной. От чего Воимир жалеет доброго слова для нее? Неужто и хвалить не за что?
А может не в том дело? Ведь и сама она не рада такому наставнику была. Сама по началу отречься хотела от ученичества под его рукой. Обидело ее тогда молчание Воимира в дороге – зачем пугал взглядами косыми да словами скупыми и непонятными? От чего сразу не сказал, что друг… Сказал бы – и… А она поверила бы?..
Девушка с сожалением призналась себе – нет.
Может и наставник о том подумал? Неужто он в обиде теперь?.. Неужто задела Воимира ее нелюбезность? Ведь он тогда не побоялся, пришел на подмогу, себя не жалеючи… И с порубежной черты тогда он ее вытащил – коли не Воимир, так ушла бы Леона вместо Бальжина после боя. Слишком много тогда она сил своих отдала, чтобы отогнать смерть от доброго оружейника.
Тяжелым комом нарастала в груди обида, и все горше становилось на душе… Сложно будет отпустить ее теперь – себя прощать завсегда труднее всего…
Что может она?..
Ночь полнилась многоголосым стрекотом сверчков. Раздавались тихие шорохи снующих в поисках еды полевых зверьков. Сияли в небесах, освещая спящую землю, огромные звезды. Мирно было вокруг, ладно.
Девушка тяжело вздохнула, искоса глянула на кровать. Давно уж минуло время отхода ко сну, а она даже прилечь боится – а ну как снова недоброе снится станет…
И вновь, как наяву, встало перед глазами бледнеющее лицо ее рукою убитого человека. Опять почувствовала она, как горячими толчками утекала его жизнь сквозь ее дрожащие пальцы. Она сама теперь несла в себе черноту душегубки. И в ее душе теперь поселился нечистый зародыш… Поделом ей, убийце. Коль наслали Боги на нее такую кару – не станет она бежать от нее, честно понесет свое наказание.
Что может она?..
Девушка тяжело вздохнула, отошла от окна и покорно легла в постель.
Смириться?..
***
Она сидит на смутно знакомой поляне. И со всех сторон ее окружает темный лес, проступающий из сизого сумрака. Молчаливый, неживой.
Лишь небольшой пяточек холодного неба виден в плотном кольце чернильных деревьев. Устремляются ввысь мрачные сосны, пронзают острыми макушками безжизненные небеса. И нет там ни звезд, ни облаков. Пустая безликая серость.
Тревожное понимание маячит где-то на краю сознания, будто видела она уже это место, будто слышала уже звенящую тишь мертвого леса. Но змеей ускользает от нее важная мысль, убегает в туман смутное подозрение.
Она поднимается с земли и не слышит шороха. Делает шаг – и не хрустит под ногами опавший игольник, устилающий лесной ковер. Нет в этом месте звуков. Нет ветра. Будто замерло все. Остановило время свой ход.
Неровные темные пятна блестят в центре поляны. Девушка подходит ближе, опускается перед ними на колени, протягивает руку. Пальцы ее опускаются в вязкую горячую жидкость, а в воздухе разливается запах металла. Она поднимает ладонь к глазам и видит, как стекает по растопыренным пальцам чужая руда.
В другой руке вдруг наливается холодная тяжесть. Девушка медленно опускает черные от крови пальцы и переводит на нее взгляд – обагренный стилет лежит во второй ладони и тянет ее к земле.
