Текст книги "Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым (СИ)"

Автор книги: Лана Лайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 9.

Глава 9.

Кристина стояла на пороге – и весь мир сжался до размеров дверного проёма.

Я смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Светлое пальто, идеальная укладка, тонкий

аромат цитрусовых духов – тот самый, холодный, который я запомнила с первой встречи. Ни

следа усталости на лице. Ни намёка на то, что сейчас почти одиннадцать вечера.

Максим по-прежнему держал мою руку. Его пальцы дрогнули – едва заметно.

– Кристина.

– Максим. – Она скользнула взглядом по мне, по нашим сцепленным рукам, по моей мятой

футболке с пятном от малинового джема. Губы изогнулись в подобии улыбки. – Не помешала?

Она не ждала ответа. Просто шагнула через порог – мимо меня, словно я была частью мебели.

Запах её духов резанул по ноздрям.

Максим отпустил мою руку.

Не резко. Не грубо. Просто – разжал пальцы и опустил руку вдоль тела. Словно спрятал

что-то, что не успел показать.

Я вцепилась ледяными пальцами в край столешницы, стараясь унять предательскую дрожь. Горло

сдавило от ощущения, что меня только что вычеркнули из уравнения.

– Я думала, ты позвонишь, – сказала Кристина, осматривая гостиную. – Но раз уж я здесь...

С кухни раздался звук шагов. Глеб вышел в коридор, вытирая руки ветошью. Увидел Кристину.

Потом меня. Потом Максима между нами.

Его брови поднялись.

– Кран готов, – сказал он негромко. – Остальное – сами.

И ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Тишина.

Кристина повернулась к Максиму. В её позе не было ничего от женщины, которая пришла в чужой

дом посреди ночи. Она стояла так, будто это была её квартира. Её территория.

– Нам нужно поговорить. Наедине.

Я сделала шаг к двери. Автоматически, не думая. Уйти. Не мешать. Не лезть в чужую семью.

– Анна остаётся.

Голос Максима – негромкий, но твёрдый. Я замерла.

Кристина повернула голову. Посмотрела на него – долго, изучающе. Потом на меня.

– Серьёзно?

– Да.

Она пожала плечами. Движение было таким лёгким, таким небрежным, словно ей было всё равно.

Но я заметила, как дрогнул уголок её рта.

– Хорошо. Пусть остаётся. – Кристина прошла к дивану, села, закинула ногу на ногу. – Мне

нужны вещи Даши. Те, что остались у тебя после... ну, ты помнишь. И я хочу поговорить

цивилизованно. Без сцен.

Без сцен. Она говорила это так спокойно. Так уверенно. Словно всё уже было решено, и мы с

Максимом просто статисты в её спектакле.

Я прислонилась к стене. Ноги не держали.

Максим стоял посреди комнаты. Между мной и Кристиной. Между прошлым и... чем? Настоящим?

Будущим?

Он не смотрел на меня. Смотрел на свою бывшую жену – напряжённо, настороженно.

– Какие вещи?

– Альбом с фотографиями. Тот, что мама собирала для Даши на первый год. И кое-что из одежды

– я оставляла здесь зимние вещи, помнишь?

Её голос звучал ровно, деловито. Словно она пришла забрать посылку с почты.

Я замерла, не зная, куда деть руки. Куда деть себя.

«Анна остаётся».

Он это сказал. При ней. При Кристине, которая смотрела на меня как на пустое место.

Но его рука – та, что минуту назад держала мою – теперь висела вдоль тела. Безвольно.

Отдельно от меня.

– Вещи в кладовке, – сказал Максим. – Я принесу.

Он вышел из комнаты. Шаги удалились по коридору.

Мы остались вдвоём.

Кристина повернулась ко мне. Медленно, как хищник, который наконец заметил добычу.

– Вы ведь та самая соседка? – Её голос был мягким, почти ласковым. – Которая печёт

пирожные?

– Да.

– Мило.

Одно слово. Но в нём было столько всего – снисхождение, презрение, лёгкая брезгливость.

Словно я была чем-то забавным. Чем-то, что можно погладить по голове и забыть.

Я молчала. Не знала, что сказать и имею ли право вообще что-то говорить.

Это не моя квартира. Не моя семья. Не моя жизнь.

Кристина откинулась на спинку дивана. Её взгляд скользнул по комнате – по детским рисункам

на холодильнике, по разбросанным игрушкам, по чашке с остывшим чаем на столе.

– Бардак, – сказала она негромко. – Максим так изменился. Раньше у него всё было идеально.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Молчи. Просто молчи. Ты здесь никто.

Но слова застряли где-то внутри – острые, колючие. Рвались наружу.

Шаги в коридоре. Максим вернулся с картонной коробкой в руках. Поставил её на стол.

– Всё здесь.

Кристина встала. Подошла к коробке, заглянула внутрь. Достала фотоальбом – толстый, в синей

обложке. Пролистала пару страниц.

– Даша так выросла, – сказала она. – Совсем не помню её такой маленькой.

Конечно не помнишь. Тебя не было.

Я стиснула зубы. Не говори. Молчи. Это не твоё.

– Ей скоро семь, – сказал Максим. – В сентябре в школу.

– Да, я помню.

Она не помнила. Я видела это по её лицу – пустому, равнодушному. Она смотрела на фотографии

своей дочери как на картинки из чужого журнала.

Кристина положила альбом обратно в коробку. Подняла голову.

– Нам правда нужно поговорить, Максим. О Даше. О будущем.

– Говори.

– Здесь? – Она покосилась на меня. – При... ней?

– При Анне. Да.

Кристина вздохнула. Театрально, с лёгким раздражением.

– Хорошо. Как хочешь.

Она скрестила руки на груди. Длинные ногти – бежевые, идеальные – постукивали по локтю.

– Я думала, ты справляешься лучше. Думала, раз уж забрал Дашу, то хотя бы обеспечишь ей

нормальные условия.

– Условия в порядке.

– Правда? – Кристина приподняла бровь. – Максим, я не слепая. Детские рисунки на

холодильнике. Игрушки на полу. Посуда в раковине.

Она произносила это так, словно перечисляла преступления. Словно детский рисунок – признак

деградации.

– И это, – она кивнула в мою сторону, не глядя. – Ты серьёзно? Прислуга в доме, которая

играет в семью?

Я вздрогнула.

Прислуга.

Слово ударило под рёбра. Тупое. Тяжёлое.

– Кристина, – голос Максима стал ниже. Предупреждающе. – Следи за тем, что говоришь.

– А что я такого сказала? – Она развела руками. – Соседка, которая готовит и сидит с

ребёнком. Это и есть прислуга. Или у неё другая должность?

Я замерла у стены, не двигаясь, не дыша.

Не твоё дело. Не твоя семья. Уходи. Уйди сейчас, пока не поздно.

Но ноги не слушались.

– Ты опустился, Максим, – продолжала Кристина. Её голос стал мягче – почти сочувствующим. —

Я понимаю, одному тяжело. Но это... – Она наконец посмотрела на меня. Прямо. Оценивающе. —

Это не решение.

Я видела себя её глазами. Пышная женщина в мятой футболке с пятном от джема. Следы муки на

рукаве – не успела переодеться. Волосы собраны кое-как. Никакого макияжа.

Рядом с ней – идеальной, отточенной, как лезвие – я выглядела... как прислуга. Да. Именно

так.

– Даше нужна стабильность, – говорила Кристина. – Нормальное окружение. Не случайные люди,

которые сегодня здесь, а завтра исчезнут.

– Как ты? – спросил Максим.

Повисла тишина.

Кристина моргнула. Один раз. Медленно.

– Это было взаимное решение.

– Ты ушла посреди ночи. Даше было два года.

– Мы это уже обсуждали.

– Нет. – Максим шагнул к ней. – Ты ушла. Я остался. И я сам решаю, кто будет рядом с моей

дочерью.

Моей. Не нашей.

Кристина дёрнула плечом. Раздражённо.

– Хорошо. Твой выбор. Но когда Даша вырастет и спросит, почему папа связался с... – Она

запнулась. Подбирала слово. – С женщиной, которая кормит её сахаром и жиром вместо

нормальной еды...

– Хватит.

Это сказала я.

Слово вырвалось само. Тихое. Но твёрдое.

Кристина повернулась ко мне. На её лице мелькнуло удивление – как будто заговорила мебель.

– Простите?

Я отлепилась от стены. Шаг вперёд. Ещё один.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но голос – голос был ровным. Я сама

удивилась.

– Я не прислуга.

Кристина приподняла бровь.

– Тогда кто?

– Человек, который любит вашу дочь.

Тишина.

Кристина смотрела на меня – неподвижно, остро. Как змея перед броском.

– А вы? – Я сделала ещё шаг. Остановилась в метре от неё. – Вы её не любите. Вы даже не

помните, какой она была маленькой. Для вас этот альбом – просто вещи. Для неё – это её

жизнь. Которую вы пропустили.

Кристина побледнела. Скулы заострились ещё сильнее.

– Как вы смеете...

– Смею. – Я не отвела взгляд. – Потому что каждый вечер укладываю Дашу спать. Потому что

знаю, что она боится грозы и любит истории про драконов. Потому что она зовёт меня тётей

Аней и ждёт моих пирожных. А вас она не помнит. Совсем.

Кристина открыла рот. Закрыла.

Её взгляд метнулся к Максиму – ища поддержки, опровержения, хоть чего-то.

Максим молчал. Стоял у стола, скрестив руки на груди. И смотрел на меня.

Я не могла прочитать его лицо. Не знала, что он думает. Но он не остановил меня. Не

перебил.

Кристина схватила коробку со стола. Резко, зло.

– Ты выбрал... это? – бросила она Максиму. – Серьёзно?

Он не ответил.

Она развернулась и пошла к двери. Каблуки простучали по полу – цок-цок-цок. Дверь хлопнула

так, что задребезжало стекло.

Тишина.

Я стояла посреди комнаты. Руки тряслись.

Что я наделала? Что я только что наделала?

– Тётя Аня...

Я обернулась.

Даша стояла в коридоре. В пижаме с единорогами. Босиком. Глаза – огромные, испуганные.

– Даша... – Я присела на корточки. – Ты проснулась? Извини, мы разбудили...

Она бросилась ко мне. Маленькие руки обхватили шею. Крепко. Отчаянно.

– Ты моя любимая тётя, – прошептала она мне в плечо. – Самая-самая.

Я обняла её в ответ. Прижала к себе. Уткнулась носом в мягкие волосы.

Горло сжалось. Глаза защипало.

Не плачь. Не смей.

Я подняла голову.

Максим смотрел на нас. На меня.

И его лицо... Впервые я видела его таким. Без напряжения. Без контроля. Без этой вечной

маски.

Он смотрел так, словно видел меня по-настоящему. Впервые.

Даша уснула у меня на руках. Просто обмякла, уткнувшись носом в шею, и задышала ровно,

глубоко.

Максим подошёл бесшумно. Забрал её – осторожно, как что-то хрупкое. Даша не проснулась,

только вздохнула и обхватила его шею.

– Я уложу, – сказал он тихо. – Подожди.

Я кивнула. Хотя ждать было невыносимо.

Он ушёл в детскую. Я осталась стоять посреди комнаты.

Телефон в кармане завибрировал. Римма.

– Ну? – выпалила она вместо приветствия. – Что там? Жива? Что эта модельная вобла хотела?

Я прижала трубку плечом. Руки всё ещё дрожали.

– Уже уехала.

– И? Что было?

– Я... – Я сглотнула. – Я ей сказала. Всё сказала. Что она Дашу не любит. Что не помнит её.

Что я...

– Что – ты?

– Что я люблю её дочь.

Пауза. Долгая.

– Анька. Ты серьёзно?

– Да.

– И он слышал?

– Да.

– Господи. – Римма выдохнула. – Я еду. Щас соберусь и еду. Надо этой ледышке задницу

надрать, пока она далеко не уехала.

– Не надо, Римм. Уже всё.

– Как – всё?

– Она ушла. Всё кончилось.

Тишина в трубке.

– Ты как? – спросила Римма. Голос стал мягче.

– Не знаю. – Я прислонилась к стене. – Честно – не знаю.

Шаги в коридоре. Я обернулась.

Максим стоял в дверях. Смотрел на меня.

– Римм, я перезвоню.

Сбросила, не дожидаясь ответа.

Он подошёл. Остановился в двух шагах. Близко – но не касаясь.

– Спасибо, – сказал он. – За всё.

И всё.

Не шагнул ближе. Не протянул руку.

Просто стоял и смотрел.

– Мне пора, – сказала я.

Он кивнул.

Я ушла. Закрыла за собой дверь. Дошла до своей квартиры на ватных ногах.

Ночью телефон пискнул.

Сообщение от Максима: «Завтра не приходи. Мне нужно кое-что сделать».

Я перечитала трижды.

Это конец?

Глава 10.

Глава 10.

Ночь не кончилась – она просто перетекла в утро.

Я лежала на кровати, не раздеваясь, и смотрела в потолок. Телефон – рядом, экраном вниз.

Будто это что-то меняло. Будто я могла не думать о тех словах.

«Завтра не приходи. Мне нужно кое-что сделать».

Что сделать? Что?

Сказать, что всё было ошибкой? Что он погорячился? Что Кристина права, и я – просто удобная

соседка, которая печёт пирожные и сидит с его дочерью?

Или...

Нет. Не думай. Не надейся. От надежды хуже всего – она не даёт просто сдаться.

В шесть утра я сдалась. Встала, приняла душ – ледяной, чтобы хоть как-то проснуться.

Натянула рабочую одежду. Фартук с вишенками – мамин подарок – повисел в руках секунду

дольше, чем нужно.

В семь приехал курьер на спецмашине с холодильником. Мы вместе с ним, затаив дыхание,

спустили трехъярусного свадебного гиганта вниз. Когда дверцы фургона закрылись, а Алина

прислала сообщение: «Торт доехал, он просто волшебный, спасибо!!!», я даже не улыбнулась.

Просто выдохнула. Одной проблемой меньше, я справилась.

Мама. Надо позвонить. Обещала же.

Потом. Всё потом.

Кондитерская открывалась в девять, но я пришла в восемь. Замесила тесто для круассанов.

Руки помнили движения – раскатать, сложить, повернуть, снова раскатать.

Тесто под руками превратилось в идеальный прямоугольник. Я посмотрела него и не узнала.

Когда успела?

Дверной колокольчик звякнул – Соня. Ранняя пташка, как всегда. Светлые волосы собраны в

хвост, на щеке – след от подушки.

– Ань, ты чего так рано? – Она замерла на пороге, разглядывая меня. – Ты вообще спала? С

тортом все хорошо?

– Немного. Да, торт в порядке, его доставили клиент в восторге.

Врать не было сил. Соня и так всё видела – опухшие веки, круги под глазами, руки в муке до

локтей.

– Это хорошо, но что-то не вижу радости на твоем лице. Что случилось? – Она подошла ближе,

заглянула мне в лицо. – Это из-за него? Из-за соседа?

Я кивнула. Горло сжалось – нет, не так. Просто слова застряли где-то внутри и не хотели

выходить.

– Он написал... – Я откашлялась. – Написал, чтобы я сегодня не приходила. Что ему нужно

что-то сделать.

Соня нахмурилась.

– И всё? Больше ничего?

– Ничего.

– Вот козёл.

Я невольно фыркнула. Соня – практичная Соня, которая обычно выбирала слова осторожнее —

назвала Максима козлом.

– Может, он... – начала она и осеклась.

– Может. – Я отвернулась к тесту. – Я не знаю. В том-то и дело.

Соня молча сняла куртку, надела фартук. Встала рядом, начала нарезать масло для крема.

– Мой кот вчера свалил фикус, – сказала она. – Представляешь? Трёхлетний фикус. Я его с

первой зарплаты купила.

Я моргнула.

– Что?

– Фикус. Барсик его уронил. Земля – по всей комнате. Я полночи убирала.

Она говорила о коте. О фикусе. О чём угодно, только не о том, что творилось у меня внутри.

Я поняла. И была благодарна.

Утро потекло – медленно, вязко. Первые клиенты появились к девяти. Женщина с коляской – два

эклера и латте. Студент в мятой толстовке – круассан с миндальным кремом. Пожилая пара – чай

и медовик.

Я улыбалась. Пробивала чеки. Упаковывала пирожные в фирменные коробки с логотипом

«Рябинки».

И каждые три минуты смотрела в окно.

Там – обычный майский день. Солнце, облака, прохожие. Ничего особенного. Никакого Максима.

«Мне нужно кое-что сделать».

Что, чёрт возьми, что?

– Ань, – Соня тронула меня за плечо. – Ты сахар.

Я опустила взгляд. Мерный стакан в моей руке переполнился – белые кристаллы сыпались на

стол, на пол, на мои кроссовки.

– Чёрт.

Соня забрала стакан. Молча подала веник.

– Это второй раз за час, – сказала она мягко. – Может, посидишь? Я справлюсь.

– Нет. – Я замела сахар, высыпала в мусорку. – Мне нужно... руками. Что-то делать. Иначе я

сойду с ума.

Она кивнула. Не спорила.

К обеду колокольчик звякнул снова – и в дверях возникла Римма. Яркая, как всегда, – красная

помада, джинсовая куртка с нашивками, и в руках...

– Это что? – Я уставилась на охапку белых лилий.

– Цветы, Рябинина. – Римма прошла к стойке, водрузила букет на прилавок. – На всякий

случай. Вдруг пригодятся.

– Зачем?

– Откуда я знаю. – Она пожала плечами. – Интуиция. Флористская чуйка. Или просто у меня их

слишком много – заказ отменили, а лилии уже срезаны.

Она врала. Я видела это по её лицу, по тому, как она отводила взгляд.

– Римм...

– Налей мне кофе. – Она уселась на высокий стул у окна. – И расскажи, почему ты выглядишь

так, будто не спала трое суток и плакала половину из них.

Соня бросила на меня извиняющийся взгляд и скрылась в подсобке.

Я налила кофе. Поставила перед Риммой. Села напротив.

– Он написал, чтобы я не приходила.

– Знаю. Ты уже говорила.

– Когда?

– Полчаса назад. По телефону.

Я моргнула. Не помнила этого звонка.

– Ань. – Римма накрыла мою руку своей. – Ты в порядке?

– Нет. – Голос прозвучал ровно, почти спокойно. – Я не знаю, что это значит. Может, он

хочет сказать, что всё кончено. Может, что-то другое. Может, он просто... не знаю. Я не

знаю.

– А если...

– Не надо. – Я отняла руку. – Не надо говорить «а вдруг он готовит сюрприз». Или «может, он

просто занят». Я уже всё это себе сказала. Сто раз. И от этого только хуже.

Римма замолчала. Отпила кофе.

За окном прошла женщина с собакой. Потом – мужчина в деловом костюме. Потом – подросток на

самокате.

Никакого Максима.

– Соня говорит, ты сахар просыпала, – сказала Римма.

– Два раза.

– Круто. Новый рекорд?

Я слабо улыбнулась.

– Наверное.

Римма осталась. Пила кофе, болтала о каких-то заказах, о новом поставщике роз, о клиентке,

которая хотела букет в форме единорога. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, иногда

даже отвечала.

Взгляд снова и снова возвращался к окну.

Солнце сместилось, тени удлинились. Часы над дверью показывали два, потом три, потом

половину четвёртого.

Ничего.

Телефон молчал. Окно оставалось пустым. Я застыла – а мир двигался мимо, не замечая.

Римма ушла в четыре – какая-то срочная доставка. Обняла меня на прощание, шепнула:

«Держись, Рябинина. Я рядом».

Лилии остались на прилавке. Белые, невинные, пахнущие сладко и тревожно.

На всякий случай.

Вдруг пригодятся.

Телефон зазвонил в четыре семнадцать.

Мама.

Я уставилась на экран, не решаясь ответить. Тамара Ильинична Рябинина обладала

сверхъестественной способностью чувствовать неладное за триста километров. И сейчас, когда я

была на грани – один неосторожный вопрос мог меня добить.

– Алло, мам.

– Анюта. – Её голос был подозрительно деловым. – Что происходит?

– Ничего. Работаю.

– Врёшь. Римма звонила.

Конечно. Конечно, Римма звонила. Эти двое давно сговорились – моя мать и моя лучшая подруга

образовали негласный альянс по контролю моей личной жизни.

– Мам, всё в порядке...

– Анна Магомедовна. – Полное имя. Плохой знак. – Я спрашиваю один раз. Этот твой сосед – он

что, идиот?

– Он не...

– Потому что если он идиот, – перебила мама, – я приеду и поговорю с ним по-своему. У меня

поезд через три часа, я успею купить билет.

– Мама, не надо.

– Надо. Ты моя дочь. Никто не имеет права тебя мучить.

– Он не мучает. – Я прислонилась к стене, закрыла глаза. – Он просто... написал, чтобы я не

приходила. И всё. Я не знаю, что это значит.

Мама помолчала. Потом – долгий выдох.

– Римма сказала, он хороший.

– Да.

– И девочка его тебя любит.

– Да.

– Тогда подожди. – Мамин голос смягчился. – Мужчины иногда... им нужно время. Твой отец три

недели собирался сделать предложение. Ходил вокруг меня кругами, бледнел, потел. Я уже

думала – заболел чем-то серьёзным.

Я невольно улыбнулась. Эту историю я слышала сто раз.

– Но если завтра ничего не изменится, – добавила мама, – я приеду. И поговорю.

– Хорошо.

– Люблю тебя, Анюта.

– И я тебя.

Я отключилась. Положила телефон на прилавок. Посмотрела на лилии.

Колокольчик звякнул.

Эмилия Константиновна Черногорова – соседка-сплетница с третьего этажа – вошла в

кондитерскую. Сорок пять лет, бухгалтер, и нос во все чужие дела.

– Добрый день, Анечка. – Она оглядела витрину. – Мне эклеров. Шесть штук.

Я молча достала коробку, начала укладывать пирожные.

– Как дела? – спросила Эмилия. И улыбнулась. Странно. Загадочно. Как будто знала что-то,

чего не знала я.

– Нормально.

– Угу. – Она продолжала улыбаться. – Ну ладно. Нормально так нормально.

Я протянула коробку. Она расплатилась, взяла эклеры – и уже в дверях обернулась.

– Хороший сегодня день, Анечка. Очень хороший.

И ушла.

Я уставилась на закрывшуюся дверь. Что это было?

– Аня. – Соня вышла из подсобки. Лицо бледное, глаза огромные. – Мне... мне кое-что

рассказать надо.

– Что?

– Я утром заходила за племянником в садик. Он в одной группе с Дашей.

Я замерла.

– И... – Соня переступила с ноги на ногу. – Петя – ну, мальчик из их группы – он спросил

Дашу, где её новая мама.

Воздух застрял в горле.

– А Даша... – Соня смотрела в пол. – Даша ответила: «Скоро будет».

Поднос выскользнул из моих рук.

Грохот. Корзиночки разлетелись по полу – крем, ягоды, осколки керамики. Я стояла посреди

этого хаоса и не могла пошевелиться.

– Аня! – Соня бросилась ко мне. – Аня, сядь. Сядь, пожалуйста.

Она усадила меня на стул. Сама опустилась на колени, начала собирать осколки. Молча,

быстро, не задавая вопросов.

Дверь хлопнула – Римма. Она же уходила на срочную доставку... Видимо, Соня успела ей

позвонить.

– Я знала. – Римма налила что-то в стакан, сунула мне в руки. – Пей. Валериана.

Я выпила. Горько, противно.

Руки тряслись.

«Скоро будет».

Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.

– Алло?

– Анечка. – Голос женский, тёплый, знакомый. Нина Григорьевна. Мать Максима. – Это Нина

Северцова. Не клади трубку.

– Я... да. Слушаю.

– Держись, девочка. – Её голос был мягким, почти материнским. – Он не идиот. Просто очень

долго собирается с духом.

– Я не понимаю...

– И не надо пока. Просто... не уходи сегодня раньше времени. Хорошо?

Она отключилась.

Я смотрела на телефон. Римма – на меня. Соня переводила взгляд между нами, не решаясь

заговорить.

Лилии пахли сладко и тревожно.

«Он не идиот. Просто очень долго собирается с духом».

Что это значит? Что он готовит? Почему все вокруг знают что-то, чего не знаю я?

Я не понимала, что хуже – полная неизвестность или эти намёки, которые могли означать всё.

Или ничего.

Остаток дня я провела как сомнамбула.

Римма ушла к семи – обняла меня молча, крепко, и ничего не сказала. Соня закрыла витрину,

убрала непроданное в холодильник. Я смотрела, как она двигается по кондитерской, и не могла

заставить себя помочь.

– Иди домой, – сказала я наконец. – Я сама закрою.

– Уверена?

– Да.

Она ушла. Колокольчик звякнул в последний раз.

Тишина.

Я выключила свет в зале. Потом в подсобке. Взяла ключи с крючка у двери.

Всё. Хватит. Этот день меня доконал. Пора домой, под одеяло, и чтобы никто не трогал до

утра.

Я подошла к двери – и замерла.

На стекле белел прямоугольник бумаги. Скотч. Записка.

«Не запирай. Через 10 минут».

Почерк Максима. Резкие буквы, почти как у врача. Я узнала бы его где угодно.

Ключи выпали из пальцев.

Я не стала их поднимать. Просто стояла. Смотрела на записку. В ушах стучало – громко,

оглушительно.

Минута.

Две.

Дверь открылась.

Первой вошла Даша. Платье принцессы – розовое, с блёстками. В руках корзинка. Лепестки роз

– белые и алые – посыпались на пол.

За ней – Максим.

В руках он держал торт. Кривой. Корявый. Крем размазан неровно, буквы пляшут.

«Сдаюсь».