Текст книги "Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым (СИ)"
Автор книги: Лана Лайт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым
Глава 1.
Глава 1.
Заварной крем – он как мужчина. Требует внимания, терпения и постоянного помешивания, иначе
возьмётся комками и испортит тебе весь вечер.
Я помешивала. Деревянная лопатка скользила по дну сотейника, рисуя бесконечные восьмёрки.
Ванильный стручок уже отдал молоку всё, что мог – тёмные семена плавали в белой гуще, как
созвездия на сливочном небе. Я наклонилась ближе, вдыхая тёплый аромат, и улыбнулась.
Хороший крем. Правильный.
За окном догорал майский вечер, солнце било в кухонное окно косыми лучами, превращая
обычную батарею эклерных заготовок в золотые слитки. Тридцать штук – ровно столько, сколько
нужно для завтрашнего заказа. Юбилей какого-то директора, корпоратив, пятьсот рублей за
штуку. Неплохо.
Я выключила плиту и отставила сотейник. Крем должен остыть, прежде чем отправиться в
начинку.
Напевая что-то смутно похожее на «Shallow» Леди Гаги – после третьего куплета я обычно
переходила на собственное ля-ля-ля, – я придвинула к себе кондитерский мешок. Заправлять его
горячим кремом – преступление, но я всего лишь примерялась. Планировала.
Редкий вечер. Тихий.
Мама не звонила уже часа три – рекорд, между прочим. Соседка справа затихла после
очередного скандала с мужем. Даже кот из квартиры напротив не орал свою арию, и это
подозрительно.
Я протёрла руки полотенцем, рассеянно отмечая, что мука снова попала на щёку. Ну и ладно.
Некому оценивать. Римка говорит, что я выгляжу «атмосферно», когда вся в муке, но я-то знаю
– это просто вежливый способ сказать «чумазая».
Телефон мигнул входящим.
Мама. Ну конечно.
«Анечка, там кабачки по акции, взять тебе?»
Я набрала ответ, орудуя одним большим пальцем: «Мам, у меня заказ». Отправила. И тут же
получила: «А ты с кем-нибудь познакомилась? Может, на работе кто есть?»
Вздохнула.
Мамина тревожность – отдельный вид искусства. Шестьдесят один год женщине, казалось бы,
пора успокоиться, но нет. Внуки. Зять. Нормальная семья, а не домашний филиал пекарни. И
кот… которого у меня, кстати, тоже нет. Пришлось взять этот корпоративный заказ на эклеры
домой: в "Рябинке" сегодня коротнуло основной духовой шкаф, мастер приедет только завтра, а
подвести клиентку я не могла.
«Мам, крем стынет».
«Крем подождёт. А биологические часы – нет».
Я закатила глаза и отложила телефон экраном вниз.
Тишина вернулась. Крем потихоньку отдавал жар. Заготовки эклеров ждали своей участи. Я
снова взялась за лопатку – проверить консистенцию, – и в этот момент…
Щелчок.
Я замерла.
Входная дверь. Я точно её закрывала? Да, точно. Но не на замок – собиралась выносить мусор
после готовки.
Щелчок повторился. Потом – топот.
Детский топот.
Я развернулась так резко, что лопатка описала дугу и шлёпнулась на пол, оставляя кремовый
след на плитке.
В дверном проёме кухни стояла девочка.
Маленькая. Чумазая. С огромными глазами цвета растопленного шоколада и двумя растрёпанными
хвостиками на голове. Платье в клубничках, колготки съехали, на щеке – длинная пыльная
полоса.
Она смотрела на меня.
Точнее – сквозь меня. На противень с эклерами.
– Вкусно пахнет, – сообщила девочка. Голос звонкий, совершенно незнакомый. – Как у бабушки
Нины, только лучше.
Я моргнула.
– Э-э-э…
– Это пирожные? – Девочка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. – А можно? Папа говорит,
нельзя сладкое, но папа не пахнет так вкусно.
От неожиданности я беззвучно открыла и закрыла рот.
Ребёнок. У меня в квартире. Незнакомый ребёнок.
– Ты… ты откуда?
Девочка ткнула пальцем куда-то в сторону коридора:
– Оттуда. Там двери возят. Много коробок. Скучно.
Переезд. Точно. Утром на лестничной клетке мелькали грузчики с картонными башнями. Сорок
седьмая квартира – пустовала полгода после смерти старушки Валентины Степановны.
Новые соседи.
И вот их ребёнок – у меня на кухне.
– Послушай… – Я присела на корточки, чтобы оказаться на уровне этого распахнутого,
доверчивого взгляда. – Тебя как зовут?
– Даша.
– Даша, а папа знает, что ты здесь?
Девочка скривила нос. Совершенно взрослая гримаса.
– Папа разговаривает по телефону. Скучно. – Она снова посмотрела на эклеры. – Очень-очень
скучно.
Мне бы встать. Взять ребёнка за руку. Отвести к этому папе, который разговаривает по
телефону и не замечает, что его дочь убежала в чужую квартиру.
Но Даша смотрела на выпечку так, будто это был не заварной крем, а манна небесная. Нижняя
губа чуть выдвинулась вперёд. Ресницы дрогнули.
Господи.
– Один, – сказала я. – Один эклер. И мы идём к папе.
Даша кивнула с достоинством королевы, принимающей законную дань.
Через минуту она уже сидела на табуретке у окна – ноги болтались в воздухе – и осторожно,
почти благоговейно откусывала от эклера. Крем тут же вылез с противоположной стороны и
шлёпнулся ей на нос.
Она засмеялась.
Заразительно. Звонко. Так, что я тоже улыбнулась, хотя понимала – где-то за стеной сейчас
родитель сходит с ума, обнаружив пустую комнату.
– Это самое вкусное, – пробормотала Даша с набитым ртом. – Самое-самое.
Я вытерла ей нос салфеткой. Она не отстранилась – наоборот, подалась вперёд, как котёнок,
которого гладят.
– Даша, сколько тебе лет?
– Шесть. Скоро в школу. – Она проглотила и добавила с явной гордостью: – Я уже умею читать.
Почти.
Шесть лет. Первый класс на носу. И убегает от папы к чужим тётям на запах ванили.
Я выпрямилась, вытирая руки о фартук.
– Доедай. И идём.
Даша посмотрела на меня, умоляюще хлопая длинными ресницами.
– А можно ещё чуть-чуть посидеть?
Нельзя.
– Чуть-чуть.
Я успела досчитать до двадцати, когда в коридоре загрохотало.
Не стук – удар. Кулаком. Так колотят, когда случилось что-то страшное.
– Даша! – Мужской голос. Низкий, срывающийся. – Даша, ты здесь?!
Девочка на табуретке замерла с эклером у рта. Глаза стали ещё больше – я не думала, что
такое возможно.
– Папа, – прошептала она.
И вжала голову в плечи.
Я рванула к двери, на ходу стягивая фартук. Не успела – дверь распахнулась сама. Я же не
закрыла. Конечно, не закрыла, я ждала, когда выпечка остынет, проветривала.
На пороге стоял мужчина.
Высокий. Широкоплечий. Спортивный костюм – тёмно-синий, явно дорогой, из тех, что стоят как
моя месячная аренда. Коротко стриженые волосы, резкие скулы, взгляд – как ледяная крошка.
Он смотрел на меня.
Потом – мимо меня. На Дашу. На эклер в её руке. На крем на её носу.
И его лицо окаменело.
– Дарья.
Одно слово. Никаких «слава богу, ты нашлась». Никаких «я так испугался». Просто имя – как
приговор.
– Папочка, я…
– Ко мне. Сейчас.
Девочка не шевельнулась. Только сильнее вцепилась в эклер. Крем выдавился между пальцами.
Мужчина перевёл взгляд на меня. Медленно. Оценивающе. Сверху вниз – по растрёпанным
волосам, по футболке с пятном от какао, по бёдрам, которые я тщетно пыталась скрыть за
рабочим столом.
Я видела, как дёрнулся уголок его рта.
Брезгливо.
– Вы, – он произнёс это так, будто слово было грязным, – приманиваете чужих детей сахаром?
Секунду я просто стояла.
Потом до меня дошло.
– Что, простите?
– Шестилетний ребёнок. – Он шагнул в мою кухню, не спрашивая разрешения. – В чужой
квартире. С вашей едой во рту. Это нормально, по-вашему?
Его голос – ровный, холодный – бил точнее любого крика.
– Она сама пришла, – сказала я. И услышала, как глупо это прозвучало.
– Сама. – Он усмехнулся. – Шестилетний ребёнок сам пришёл в незнакомую квартиру. И вы её
впустили. И накормили. – Пауза. – Тем, что даже едой назвать сложно.
Я моргнула.
– Это эклеры.
– Это сахар, жир и пустые калории. – Он посмотрел на противень так, будто там лежали не
пирожные, а тараканы. – Идеальный способ испортить ребёнку здоровье.
Что-то внутри меня – то, что обычно молчало, то, что я заедала собственной выпечкой, когда
становилось совсем паршиво, – вдруг распрямилось.
– Знаете, – я скрестила руки на груди, – вместо того чтобы читать мне лекции о калориях, вы
могли бы следить за своим ребёнком.
Его глаза сузились.
– Я разговаривал по телефону.
– Пока ваша дочь убегала к чужим тётям. – Я улыбнулась. Зубасто. – Отличный контроль,
поздравляю.
Даша на табуретке тихонько пискнула.
Мы оба повернулись к ней.
Она сидела, прижав эклер к груди, как сокровище. Нижняя губа дрожала.
– Папа, – сказала она, – тётя Аня добрая. Не ругайся.
Тётя Аня. Уже тётя. Господи.
– Дарья, – его голос стал чуть мягче, но только чуть, – положи это и иди сюда.
– Нет.
– Дарья.
– Не-ет! – Она спрыгнула с табуретки и юркнула под стол. – Там скучно! Там коробки! А тут
вкусно!
Мужчина замер.
Я видела, как напряглась его челюсть. Как он медленно выдохнул. Как его идеальная маска
контроля дала трещину – крошечную, но заметную.
– Даша. – Он присел на корточки. – Мы поговорим дома.
– Не хочу домой. Хочу к тёте Ане.
Она вцепилась в ножку моего стола обеими руками. Эклер – полураздавленный, жалкий – лежал
рядом на полу.
За спиной скрипнула дверь.
– Ой, а что это у нас тут?
Эмилия Константиновна. Соседка. Сорок пять лет, бухгалтер, и самый надёжный источник
сплетен в нашем подъезде.
Она стояла в дверном проёме – халат в цветочек, бигуди, глаза горят от любопытства.
– Анечка, у тебя всё в порядке? Я слышала шум.
Мужчина выпрямился. Посмотрел на Эмилию. Потом на меня. Потом на свою дочь под столом.
– Всё в порядке, – процедил он. – Просто забираю своего ребёнка.
– Ах, так это ваша девочка! – Эмилия расплылась в улыбке. – Новый жилец, да? Сорок седьмая?
Я Эмилия Константиновна, будем знакомы. А вы, я смотрю, уже с Анечкой познакомились. Она у
нас такая – всех привечает, всех кормит…
Мужчина посмотрел на меня.
В его взгляде читалось: «Разумеется. Этого следовало ожидать».
– Спасибо за информацию. – Он повернулся к столу. – Даша. Последний раз. Мы. Уходим.
– Не-е-ет!
– Даша, я куплю тебе яблоко.
– Не хочу яблоко! Хочу пирожное!
Он закрыл глаза. Сосчитал до трёх – я видела, как шевелятся его губы.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Одно. Одно пирожное завтра. Если ты сейчас встанешь и
пойдёшь со мной.
Даша высунула голову из-под стола.
– Такое же?
– Я найду что-нибудь… приемлемое.
– Такое же. У тёти Ани.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
– Надеюсь, – сказал он медленно, чеканя каждое слово, – мы больше не увидимся.
И в этот момент с потолка капнуло.
Прямо на противень с эклерами.
Капля. Ещё одна. Ещё.
Мы все подняли головы.
Мокрое пятно расползалось по потолку – прямо над моим рабочим столом. Над заказом. Над
тридцатью эклерами, которые я пекла весь вечер.
– Это, – сказала я очень тихо, – это что?
Мужчина побледнел.
– Стиральная машина, – прошептал он.
Капля упала на ближний эклер, за ней вторая, третья. Я смотрела, как вода стекает по
заварному крему, оставляя мутные разводы. Тридцать штук. Заказ на завтра. Восемь часов
работы.
– Я… – Он запнулся. – Я перекрою воду.
– Да уж, – выдавила я, – было бы неплохо.
Эмилия Константиновна ахнула, прижав ладонь к груди.
– Господи, Анечка! Твои пирожные!
Даша вылезла из-под стола и подошла ко мне. Дёрнула за край фартука.
– Тётя Аня, не плачь.
Я не плакала. Пока.
Мужчина уже бежал к выходу – я слышала, как грохнули его шаги на лестнице.
– Надеюсь, больше не увидимся, – повторила я вслед. – Как же, не увидимся.
Потолок протекал всё сильнее. Вода барабанила по противню, по столу, по моим разбитым
надеждам на спокойный вечер.
Завтра мне придётся объясняться с заказчицей. Печь новую партию. И разговаривать с этим
невыносимым снобом о компенсации. Видеться нам теперь придётся часто.
Глава 2.
Глава 2.
Вода капала всё быстрее.
Я стояла посреди кухни, прижимая к груди мокрое полотенце, и смотрела, как мой потолок
превращается в решето. Пятно расползалось, темнело по краям, и с каждой секундой капель
становилось больше. Они барабанили по столу, по противню, по моим эклерам – ритмично,
безжалостно, как метроном катастрофы.
Даша дёрнула меня за фартук.
– Тётя Аня, а почему дождик в доме?
Я не ответила. Не могла.
Тридцать эклеров. Восемь часов работы. Двенадцать тысяч рублей, которые должны были закрыть
аренду кухонного оборудования.
Эмилия Константиновна причитала что-то про страховку и про то, что в сорок седьмой всегда
были проблемы с трубами, ещё при Валентине Степановне, царствие небесное. Её голос доносился
как сквозь вату – я слышала отдельные слова, но смысл ускользал.
Капля упала мне на макушку. Холодная. Мерзкая.
– Так, – сказала я вслух. Потом громче: – Так!
Даша вздрогнула и попятилась.
Я огляделась. Противень – выкинуть. Крем – слить. Тесто для завтрашней партии – проверить,
не добралась ли вода до контейнера в холодильнике.
Руки двигались сами, пока голова пыталась сообразить, что делать дальше. Я сдвинула
противень с эклерами на край стола – подальше от эпицентра потопа. Бесполезно. Они уже
раскисли, превратились в жалкие комки теста с потёкшим кремом.
– Анечка, может, чайку? – Эмилия Константиновна заглянула в кухню. – Для нервов?
– Спасибо, не надо.
Я схватила телефон. Пальцы скользили по экрану – мокрые, непослушные.
Римма. Мне нужна Римма.
Через несколько гудков с другого конца ответили.
– Ань, ты чего? Я тут букет собираю на завтра, руки в розах по локоть.
– Меня затопили.
Пауза.
– В смысле – затопили? Кто?
– Новый сосед. Сверху. Стиральная машина.
– Так, – Римма хмыкнула. – Тот самый, с девочкой? Которого ты называла снобом?
– Я не называла его снобом!
– Ты написала мне три сообщения подряд, в каждом слово «сноб» встречалось минимум дважды.
Я закрыла глаза. Вода капала на плечо – противно, настойчиво.
– Римма. Мои эклеры. Заказ на завтра. Всё испорчено.
Тишина в трубке.
– Сколько штук?
– Тридцать.
– Мать твою.
– Вот именно.
Даша снова подёргала меня за фартук. Я посмотрела вниз – она стояла с поднятой головой,
разглядывая потолок с детским любопытством.
– А можно я тоже позвоню кому-нибудь?
– Нет, солнце, нельзя.
Римма на том конце провода что-то уронила и выругалась.
– Еду, – сказала она. – Двадцать минут. Не вздумай плакать до моего приезда.
– Я не плачу.
– Ань.
– Не плачу!
Связь оборвалась.
Я сунула телефон в карман фартука и уставилась на потолок. Пятно перестало расти – видимо,
сосед всё-таки перекрыл воду. Но капать не прекратило. Накопившаяся влага продолжала
сочиться сквозь штукатурку, медленно и неумолимо, как чужая жизнь, вторгшаяся в мою.
Эмилия Константиновна топталась в дверях, не решаясь ни уйти, ни войти.
– Анечка, а может, тазики подставить?
Тазики. Точно. Я кинулась к шкафу под раковиной, вытащила два пластиковых таза и большую
кастрюлю. Расставила под самыми активными течами. Звук изменился – вместо глухих шлепков по
столу зазвучала жестяная дробь.
Даша захлопала в ладоши.
– Как музыка!
Я посмотрела неё. Шесть лет. Огромные серые глаза, две растрёпанные косички, платье в
горошек – наверняка выбирала сама, вопреки папиному мнению о правильной одежде. Девочка
улыбалась мне снизу вверх, совершенно не понимая масштаба катастрофы.
– Даша, – я присела перед ней на корточки. – Твой папа скоро придёт, да?
– Угу. – Она кивнула. – Он наверху. Воду закрывает.
– Хорошо. Посиди пока здесь, ладно? Не трогай ничего на столе.
– А можно ещё пирожное?
Я посмотрела на противень с расплывшимися эклерами. Потом на Дашу. Потом снова на эклеры.
– Они испортились, солнышко. Водой залило.
Её губы задрожали.
– Все-все?
– Все-все.
Даша моргнула. Потом подошла к столу и осторожно потрогала один эклер пальцем. Тот жалобно
чавкнул под её рукой.
– Бедненькие, – сказала она серьёзно. – Они утонули.
Я прикусила губу. Не смеяться. Не плакать. Ни то ни другое сейчас не поможет.
На лестнице загрохотали шаги – тяжёлые, быстрые.
Римма влетела в квартиру как торнадо. Джинсовая куртка нараспашку, на щеке – размазанная
зелёная полоса от стебля, в руках – початая бутылка дешёвого вина.
– Где пациент? – Она оглядела кухню, присвистнула. – Ого. Нехило тебя приложило.
– Это не пациент, это моя кухня.
– Кухня – труп. – Римма подошла к столу, ткнула пальцем в эклер, понюхала палец. – Фигня.
Тесто готовить недолго. Крем – вообще раз плюнуть.
– Римма, я восемь часов…
– Восемь часов ты потратила на заказ, который всё равно не оплачен авансом. Я права?
Я открыла рот. Закрыла.
Римма кивнула.
– Так и думала. – Она повернулась к Даше. – Привет, мелкая. Ты кто?
– Даша. А вы тоже тётя?
– Я Римма. Я лучшая подруга твоей тёти Ани. – Она подмигнула. – И я знаю всех плохих дядей
в этом доме. Твой папа – он как выглядит?
Даша задумалась.
– Высокий. Красивый. И строгий.
– О, – Римма многозначительно посмотрела на меня. – Замороженный принц из сорок седьмой,
значит. Интересно, интересно.
– Римма…
– Что? Ты сама говорила – глаза холодные, челюсть квадратная, весь такой правильный, аж
тошнит.
– Я не так говорила!
– Почти так. – Она откупорила бутылку, сделала глоток прямо из горла. – Ладно, хватит
страдать. Сейчас позвоним сантехнику, составим акт о затоплении – это важно, запомни – и
потребуем с твоего принца компенсацию.
– Он не мой.
– Пока не твой.
– Римма!
Она засмеялась – громко, заразительно, запрокинув голову.
Даша захихикала тоже, хотя явно не поняла, над чем.
И я – чёрт побери, я тоже не выдержала. Нервный смешок вырвался сам собой, а за ним ещё
один, и ещё. Я смеялась, стоя посреди залитой кухни, среди мёртвых эклеров и капающего
потолка, рядом с чужим ребёнком и лучшей подругой, которая уже листала телефонную книгу в
поисках аварийной службы.
– Так, – сказала Римма, прижав телефон к уху. – Алло? Управляющая компания? У нас тут
потоп. Адрес – Весенняя, семнадцать, квартира сорок пять. Да, жду.
Она отняла трубку и посмотрела на меня.
– Сантехник будет через полчаса. А пока – давай-ка уберём это всё, пока не завоняло.
Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. Мокро. Не от слёз – от воды с потолка.
– Спасибо, – сказала я тихо.
– За что?
– За то, что приехала.
Римма фыркнула.
– Куда бы я делась. Ты же без меня пропадёшь.
Даша снова дёрнула меня за фартук.
– Тётя Аня, а новые пирожные будут?
Я посмотрела неё. Потом на Римму. Потом на потолок, который наконец перестал капать.
– Будут, – пообещала я. – Обязательно будут.
Сантехник появился через сорок минут – не через полчаса, как обещали. Невысокий, плотный
мужчина в синей спецовке, с чемоданчиком инструментов и усталым взглядом человека, который
видел всё.
– Глеб Артёмович, – представился он, оглядывая кухню. – Мостовой. Ну, показывайте, что тут
у вас.
Я показала. Потолок, стены, погибшие эклеры. Он кивал, хмыкал, трогал штукатурку пальцем.
– Сверху, значит. Сорок седьмая?
– Да. Там новые жильцы, сегодня въехали.
– А-а-а. – Глеб Артёмович задрал голову, изучая мокрое пятно на потолке. – Понятно. Гибкую
подводку сорвало. Классика. Переезд, суета, никто не проверил соединения.
– То есть это точно их вина?
Он выпрямился, посмотрел на меня с каким-то философским спокойствием.
– Вина – это громко сказано. Халатность. Невнимательность. Бывает.
– Бывает?! – Я всплеснула руками. – У меня заказ на завтра! Тридцать эклеров для
корпоратива! Посмотрите на них!
Глеб Артёмович посмотрел. Пожал плечами.
– Мокрые.
Римма фыркнула в кулак. Я метнула в неё взгляд – она тут же сделала серьёзное лицо.
– Глеб Артёмович, – я постаралась говорить спокойно, – мне нужен акт. Официальный документ
о затоплении. С указанием причины и виновника.
– Акт составим, – он достал из кармана блокнот, огрызок карандаша. – Только виновника я
указать не могу. Причину – да. Виновника устанавливает экспертиза.
– Какая ещё экспертиза?!
– Техническая. Если дело дойдёт до суда.
Я прислонилась к стене. Мокрая штукатурка холодила спину сквозь футболку.
– До суда, – повторила я. – Из-за пятидесяти эклеров.
– Вода – она такая, – Глеб Артёмович черкнул что-то в блокноте. – Сводит людей. Кто затопил
– тот должник на всю жизнь.
Римма подняла бровь.
– Это угроза или пророчество?
– Это факт. – Он убрал блокнот. – Тридцать лет работаю. Насмотрелся. Иногда после потопа —
свадьба. Иногда – развод. Но без последствий не бывает.
В этот момент зазвонил мой телефон. Номер Сони.
– Секунду, – я схватила трубку. – Алло?
– Аня, слышишь? – голос Сони звенел от напряжения. – Клиентка звонила. Три раза.
Спрашивает, всё ли в силе на завтра. Я сказала – да, но она хочет подтверждения лично от
тебя.
– Соня, у меня тут… ситуация.
– Какая ситуация? Юбилей завтра в два! Она уже гостям сказала!
Я закрыла глаза. Открыла.
– Я перезвоню через десять минут. Обещаю.
– Но…
Я нажала отбой.
Римма смотрела на меня с сочувствием. Даша возилась с пустой коробкой из-под эклеров,
строила из неё домик. Глеб Артёмович заполнял бумаги.
В дверь постучали, я знала, кто там, ещё до того, как открыла. Знала по тому, как звонок
прозвучал – коротко, требовательно, без лишних трелей.
Максим Северцов стоял на пороге в другой рубашке – тёмно-синей, с закатанными рукавами. В
руке – чековая книжка. Настоящая, кожаная, как будто он явился из фильма девяностых про
бизнесменов.
– Добрый вечер, – сказал он. – Я пришёл урегулировать вопрос.
Его взгляд скользнул по кухне, задержался на Глебе Артёмовиче, на Римме. Вернулся ко мне.
– Назовите сумму ущерба. Я выпишу чек.
Римма присвистнула.
– Ого. Прямо так, с порога?
Он не удостоил её взглядом.
– Продукты, оборудование, упущенная выгода. Я готов компенсировать всё.
Я сложила руки на груди. Внутри что-то закипало – медленно, но верно.
– Вы серьёзно думаете, что это решается чеком?
– Любой материальный ущерб решается деньгами.
– А репутация? – я шагнула к нему. – У моей клиентки завтра юбилей и она ждет эклеры,
которые сейчас лежат в мусорном ведре. Как вы это компенсируете?
Он моргнул. Один раз.
– Закажите в другой кондитерской. Я оплачу.
– В другой кондитерской?! – голос сорвался на визг. – Я – кондитер! Это мой заказ! Моё имя!
Мои эклеры! Люди платят за мою работу, а не за «что-то из магазина»!
Максим стоял неподвижно. Лицо – как маска.
– Чего вы хотите? – спросил он ровно.
– Извинений! – выпалила я. – Настоящих! Признания, что вы виноваты! Что вы испортили мне
вечер, заказ, кухню и нервы!
Тишина.
Глеб Артёмович перестал писать, наблюдая за нами с интересом.
Римма прикусила губу.
Даша выглянула из-за коробки.
Максим открыл рот. Закрыл. Желваки на скулах дёрнулись.
– Я… – начал он.
И замолчал.
Лицо застыло, будто он натянул на себя привычную броню. Он физически не мог произнести эти
слова – я видела, как он борется с собой, и проигрывает.
Телефон снова завибрировал. Соня.
Я схватила трубку.
– Да!
– Клиентка перезвонила! Говорит – или подтверждение, или она ищет другого кондитера!
– Скажи ей – будут эклеры. Завтра к двум. Обещаю.
– Но как…
– Я разберусь!
Я нажала отбой и посмотрела на Максима.
– Деньги оставьте себе. Мне нужно работать.
Я развернулась к кухне, давая понять, что разговор окончен.
За спиной раздался топот маленьких ног. Потом – тёплые ладошки вцепились в мою юбку.
– Тётя Аня, я не хочу домой!
Даша. Она смотрела на меня снизу вверх огромными глазами, в которых плескался страх и
что-то ещё – надежда.
– Даша, – голос Максима стал жёстче. – Пойдём. Сейчас же.
Девочка мотнула головой и крепче вцепилась в ткань.
В коридоре появилась женщина – та самая строгая няня в сером платье, которую я мельком
видела утром. Людмила Борисовна, кажется. Лицо у неё было красным, губы сжаты в тонкую
линию.
– Дарья! – она произнесла это так, будто зачитывала приговор. – Немедленно отпусти соседку
и иди сюда!
Даша в ответ прижалась ко мне ещё теснее. Я чувствовала, как она дрожит.
– Не пойду! Там скучно! И каша противная!
Людмила Борисовна шагнула к нам. Я невольно отступила, Даша – со мной, не выпуская юбку.
– Максим Захарович, – няня повернулась к нему, – я предупреждала. Ребёнку нужна дисциплина,
а не потакание капризам.
– Я не капризничаю! – Даша топнула ногой. – Тётя Аня добрая! А вы злая!
– Дарья!
– И каша у вас комками!
Римма фыркнула, прикрыв рот ладонью. Глеб Артёмович кашлянул, пряча улыбку в усы.
Я стояла, как дура, с чужим ребёнком на юбке, и понятия не имела, что делать. Девочка была
тёплая, пахла молоком и чем-то сладким. Она доверяла мне – совершенно незнакомому человеку —
больше, чем собственной няне.
Это было странно. И немного пугающе.
– Даша, – я присела, осторожно отцепляя её пальцы от ткани. – Тебе правда нужно идти домой.
Папа волнуется.
– Он не волнуется, – она шмыгнула носом. – Он работает. Всегда работает.
Максим дёрнулся, будто его ударили. Лицо осталось неподвижным, но что-то в глазах
изменилось – на долю секунды.
– Всё, – Людмила Борисовна выпрямилась. – Достаточно.
Она сняла фартук – серый, под цвет платья – и сложила его. Медленно. Аккуратно. Положила на
вытянутую руку Максима.
– Я увольняюсь, – сказала она. – Эта девочка – не ребёнок, а стихийное бедствие. Ищите
другую няню.
И вышла. Не оглядываясь. Каблуки простучали по коридору, хлопнула входная дверь.
Тишина.
Максим стоял с фартуком в руке, глядя на него так, будто не понимал, как эта тряпка там
оказалась. Потом поднял Дашу на руки – механически, привычным движением. Она обняла его за
шею, уткнулась носом в плечо.
– Пап, – прошептала она. – Я хочу к тёте Ане.
Он посмотрел на меня. В глазах – паника, которую он пытался спрятать за ледяной маской. Не
получалось. Маска трескалась по швам.
Римма толкнула меня локтем. Я покачала головой.
Нет. Не моё дело. Не мой ребёнок. Не мои проблемы.
– Всего доброго, – сказала я и закрыла дверь.
Прямо перед его лицом.
Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.
– Ну ты даёшь, – выдохнула Римма.
Глеб Артёмович крякнул и поставил подпись на акте.
– Вода сводит людей, – повторил он задумчиво. – Помяните моё слово.
Я не ответила.
За дверью было тихо. Потом – шаги. Удаляющиеся.
Это ещё не всё, подумала я, открывая глаза. Этот человек вернётся.
