Текст книги "Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым (СИ)"

Автор книги: Лана Лайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 7.

Глава 7.

Семья. Настоящая семья.

Я отошла от окна. Ноги несли сами – не к дивану, не к кровати. На кухню. Туда, где всегда

можно спрятаться.

Холодильник гудел ровно, равнодушно. Я открыла дверцу – просто чтобы что-то сделать. Масло.

Яйца. Сливки. Три лимона, которые купила для курда. Всё на месте. Всё как вчера, позавчера,

неделю назад.

Только я – другая.

Дверца захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной, съехала вниз, села прямо на пол. Линолеум

холодил через тонкую ткань пижамы.

За стеной – тишина. Уехали.

Телефон.

Я потянулась к столу, нашарила его на краю. Экран засветился – семь утра. Контакты.

Пролистала вниз, мимо «Мама», мимо «Римка», мимо «Соня».

«Алина В. – свадьба».

Она писала две недели назад. Трехъярусный торт, срочно, бюджет не ограничен. Я отказала —

не успевала с текущими заказами. Теперь...

Нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно.

– Алло? – Сонный голос. – Кто это в такую рань?

– Алина, это Анна Рябинина. Кондитерская «Рябинка». Вы мне писали насчёт свадебного торта.

Пауза. Шорох одеяла.

– Да, писала. Вы же отказали.

– Я передумала. – Собственный голос звучал чужим, деревянным. – Когда свадьба?

– В субботу. Но вы же сами сказали – невозможно за такой срок...

– Возможно. Три огромных яруса, сложный декор, крем на швейцарской меренге, живые цветы.

Сделаю.

Снова пауза. Потом – недоверчивый смешок.

– Вы серьёзно? Это три дня!

– Серьёзно.

Я слышала, как она совещается с кем-то рядом. Жених, наверное. Счастливые люди, которые

просыпаются вместе и обсуждают торт для своей свадьбы.

– Хорошо, – наконец сказала Алина. – Но если сорвёте сроки...

– Не сорву.

Положила трубку. Руки тряслись.

Три дня. Три яруса. Без сна, без перерывов, без возможности думать.

Идеально.

Я поднялась с пола. Достала из шкафа большую миску, венчик, мерный стакан. Движения были

автоматическими – тело знало, что делать, даже когда голова отказывалась соображать.

Мука. Сахар. Ваниль. Яйца комнатной температуры.

За стеной что-то стукнуло. Я замерла с яйцом в руке.

Шаги? Нет. Показалось.

Они уехали. На такси. Втроём. Как семья.

Яйцо треснуло – слишком сильно ударила о край миски. Скорлупа рассыпалась, острый осколок

впился в желток. Пришлось вылавливать.

Ничего. Справлюсь. Я всегда справляюсь.

К десяти утра первые два коржа стояли в духовке. Квартира пропахла ванилью и сливочным

маслом – запах, который обычно успокаивал. Сегодня – нет.

Звонок в дверь.

Я вздрогнула. Вытерла руки о полотенце. Подошла, посмотрела в глазок.

Соня. Светлые волосы собраны в хвост, в руках – пустая чашка.

– Привет, – сказала она, когда я открыла. – У тебя соли не найдётся? У меня закончилась, а

магазин ещё не...

Она осеклась. Уставилась на моё лицо.

Я отвернулась, пошла на кухню. Соня двинулась следом.

– Аня.

– Соль в шкафу над плитой. Бери сколько нужно.

– Аня, ты плакала.

– Нет.

– У тебя глаза красные. И нос.

Я молча достала пачку соли, протянула ей. Соня не взяла.

– Что случилось?

– Ничего. Работы много. Срочный заказ.

Она посмотрела на меня – долго, внимательно. Потом положила пустую чашку на стол, сняла

куртку, повесила на спинку стула.

– Где фартук?

– Соня...

– Запасной. Который с ромашками. Я помогу.

Спорить не было сил. Я кивнула на ящик возле холодильника.

Мы работали молча. Соня взбивала крем, я готовила следующую партию бисквита. Таймер духовки

тикал – ровно, мерно, как сердце, которое не умеет болеть.

За стеной снова что-то стукнуло. На этот раз – точно не показалось.

– Соседи вернулись? – спросила Соня, не поднимая головы от миски.

– Не знаю. – Я сыпанула муку в сито. – Мне всё равно.

Она промолчала. Умница.

Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Экран высветил «Мама» с тремя сердечками – сама

добавляла смайлы, когда я не видела.

Я хотела сбросить. Но мама перезвонит. И ещё раз. И ещё. А потом приедет сама – проверить,

не умерла ли дочь.

– Привет, мам.

– Анечка! Что с голосом?

– Всё нормально. Работаю.

Пауза. Я слышала, как мама дышит в трубку – тяжело, с присвистом. Давление, наверное. Или

просто волнуется.

– Ты плакала.

Не вопрос. Утверждение.

– Нет.

– Не ври матери.

Я закрыла глаза. Сжала телефон так, что пальцы побелели. Соня тактично вышла в ванную —

якобы помыть руки.

– Мам, я правда занята. Большой заказ, свадьба в субботу.

– Анна Магомедовна.

Полное имя. Плохой знак.

– Что случилось? – продолжала мама. – Этот твой сосед? Эмилия говорила, он часто к тебе

заходит. Обидел тебя? Я ему...

– Мам, нет. Никто меня не обидел. Я просто устала.

– Я приеду.

– Не надо.

– Приеду завтра же. Посмотрю на тебя, накормлю нормальной едой, а не этими твоими...

– Мама, пожалуйста! – Голос сорвался. Предательски, жалко. – Не приезжай. Мне нужно

работать. Три дня без сна, понимаешь? Три яруса! Если ты приедешь – я не справлюсь.

Пожалуйста.

Тишина. Длинная, тягучая.

– Хорошо, – наконец сказала мама. Тихо, непривычно мягко. – Не приеду. Но ты мне позвонишь.

Каждый вечер. Слышишь?

– Слышу.

– И поешь нормально. Не только свою выпечку.

– Угу.

– Анечка... – Снова пауза. – Что бы там ни случилось – ты справишься. Ты у меня сильная.

Как я.

Я молча кивнула, забыв, что она не видит.

– Люблю тебя, мам.

– И я тебя, доченька.

Гудки.

Я положила телефон на стол. Посидела минуту, глядя в стену.

Потом встала и вернулась к тесту.

Соня появилась на кухне так тихо, что я вздрогнула, когда она заговорила.

– Я могу остаться до вечера. Завтра выходной.

– Спасибо.

Больше мы не разговаривали. Только шум миксера, звон посуды и тиканье таймера. И – если

очень прислушаться – голоса за стеной.

Но я не прислушивалась.

Стук в дверь раздался около полуночи.

Я замерла с кондитерским мешком в руках. Крем потёк на поднос – белая лента, похожая на

слезу.

– Аня!

Его голос. Глухой, как через вату.

Соня подняла голову от противня, посмотрела на меня вопросительно. Я качнула головой – нет.

– Аня, открой. Пожалуйста.

Пожалуйста. Он никогда не говорил «пожалуйста». Командовал, требовал, иногда просил – но

так, словно делал одолжение.

Я отложила мешок. Вытерла руки о фартук – тот самый, с ромашками, который надела Соня, но

потом мы поменялись.

– Я знаю, что ты дома. Свет горит.

Шаг к двери. Ещё один. Ладонь легла на холодное дерево, и я прижалась лбом к щели между

косяком и полотном. Пахло подъездом – пылью, чужими ужинами, чем-то неуловимо знакомым.

– Даша спрашивает про тебя. Каждый час.

Я закусила губу. Сильно, до боли.

– Аня...

Тишина. Потом – вздох. Тяжёлый, усталый.

Его шаги удалялись – медленные сначала, словно он ждал, что я передумаю, потом быстрее.

Хлопнула дверь соседней квартиры.

Я сползла по стене, села прямо на пол в коридоре. Линолеум был холодным даже через джинсы.

– Аня? – Соня выглянула из кухни. – Ты...

– Всё нормально. Работаем.

Она не поверила. Но промолчала.

* * *

Утро пришло незаметно – просто свет за окном стал серым вместо чёрного. Я не спала ни

минуты.

Соня ушла в шесть – я настояла. Ей нужно отдохнуть, а мне... Мне нужно было остаться одной.

Около десяти в дверь снова постучали.

Я вздрогнула, едва не уронив противень. Потом узнала ритм – нетерпеливый, дробный.

– Анна Магомедовна! – Голос Эмилии Константиновны, соседки с первого этажа. – Вы дома?

Я подошла к двери, но открывать не стала.

– Да?

– Тут... – Шорох бумаги. – Девочка от Северцовых просила передать. Сказала – обязательно,

лично в руки.

Что-то белое скользнуло в щель почтового ящика. Сложенный вчетверо лист.

– Я ухожу, не буду мешать! – крикнула Эмилия Константиновна, и её каблуки застучали вниз по

лестнице.

Я смотрела на почтовый ящик. На белый уголок, торчащий из прорези.

Не бери. Не смотри. Так будет проще.

Руки не слушались.

Я открыла ящик, достала листок. Развернула.

На листке – рисунок восковыми мелками, яркими, как леденцы. Три фигурки держатся за руки:

большая тёмная – он, маленькая в розовом платье – она, и посередине...

Посередине – женщина с рыжими волосами. Круглая, с улыбкой до ушей. Над головами – огромное

жёлтое солнце с лучами-палочками.

Внизу – кривые буквы, старательные, детские: «Тётя Аня + мы = симья».

«Симья». Через «и». Даше шесть лет, она только учится писать.

Я стояла посреди коридора и смотрела на этот листок. На солнце с кривыми лучами. На три

фигурки, сцепленные руками.

Слёзы пришли не сразу. Сначала – странный звук, похожий на всхлип и вот уже не остановить.

Ноги подкосились.

Я прислонилась к холодильнику, прижимая рисунок к груди, и рыдала. Громко, некрасиво,

взахлёб – так, как не плакала, наверное, с похорон бабушки.

Дверь хлопнула. Шаги. Соня – она забыла телефон, вернулась за ним час назад и осталась,

хотя я говорила...

– Анечка.

Она ничего не спросила. Просто села рядом, прямо на холодный линолеум, и взяла меня за

руку. Ладонь у неё была тёплая, чуть шершавая от муки.

Мы сидели так долго. Минуту, две, десять – я не считала. За окном гудели машины, где-то

хлопнула дверь подъезда, ветер шевелил занавеску.

– Тебе надо говорить, – сказала Соня наконец. – Просто дыши.

Я дышала. Всхлипывала. Снова дышала.

Рисунок мялся в моих пальцах, но я не могла его отпустить.

* * *

В десять часов вечера я стояла у рабочего стола.

Глаза опухли так, что едва открывались. Зеркало в ванной показало мне лицо – красное,

распухшее, с мешками цвета баклажана.

Но руки больше не дрожали.

Невеста ждала. Свадьба не отменится из-за того, что у кондитера разбито сердце.

Я взяла венчик. Посмотрела на рисунок, приколотый к доске объявлений над столом.

«Симья».

Три фигурки под кривым солнцем.

Я работала.

Третий ярус встал на место в начале одиннадцатого. Я отступила на шаг, оценивая конструкцию

– ровно, устойчиво, без перекосов.

Остались последние штрихи – живые цветы и финальное выравнивание.

Соня ушла полчаса назад, когда я наконец перестала шмыгать носом над кремом. Взяла с меня

слово, что я лягу спать, как только закончу собирать основу.

Врать подругам – плохая привычка.

Я вышла на лестничную клетку – вынести мусор, размять ноги, вдохнуть что-то кроме ванили и

собственной жалости.

На площадке между этажами стояла женщина.

Невысокая, с аккуратной седой стрижкой и прямой спиной. Пальто песочного цвета, шёлковый

платок на шее. Она смотрела в окно, но обернулась на звук моих шагов.

Глаза – те же. Серые, внимательные. Только морщинки в уголках и мягче взгляд.

– Вы – Анна?

Я кивнула, сжимая мусорный пакет как щит.

– Нина Григорьевна. – Она не улыбнулась, но и холода в голосе не было. – Мать Максима. Мы с

мужем приехали навестить внучку.

Вот оно. Сейчас скажет: знаю я таких, как вы. Моему сыну нужна женщина другого сорта.

Я приготовилась.

– Даша только о вас и говорит. – Нина Григорьевна чуть склонила голову. – «Тётя Аня печёт

волшебные пирожные. Тётя Аня знает все сказки. Тётя Аня самая красивая».

Я сглотнула – слова застряли где-то на полпути.

– Мой сын – упрямый осёл, – сказала она негромко. – Не судите его строго. Он просто очень

боится.

Она кивнула мне и пошла вверх по лестнице. Каблуки простучали коротко, сухо.

Я стояла с мусорным пакетом в руках и не понимала, что только что произошло.

Глава 8.

Глава 8.

Мусорный пакет выскользнул из пальцев.

Я подняла его машинально, не отрывая взгляда от лестничного пролёта, где только что стучали

каблуки Нины Григорьевны. Песочное пальто, шёлковый платок, прямая спина. И слова —

странные, неожиданные, как тёплый дождь посреди января.

«Он просто очень боится».

Мать Максима. Приехала навестить внучку. Не сказала «держитесь подальше». Не посмотрела с

презрением на мои опухшие глаза и старую футболку с пятном от малинового джема.

Я спустилась к мусоропроводу. Створка лязгнула глухо, привычно. Обратно поднималась

медленно, считая ступеньки.

Четырнадцать до моего этажа. Четырнадцать – и ещё три до двери с номером сорок семь, где

сейчас Максим с родителями. И Даша. И, может быть...

Нет. Не думай.

Квартира встретила запахом ванильного крема и тишиной. Торт был почти готов. Рисунок Даши

смотрел на меня с доски объявлений: солнце, три фигурки, кривые буквы.

«Симья».

Я села на табуретку. Ноги гудели, веки слипались – сколько я не спала? Два дня? Три?

Нина Григорьевна сказала: Даша только обо мне и говорит. «Тётя Аня самая красивая».

Шестилетняя девочка думает, что я красивая. Круглая, с мукой на щеке, с этими бёдрами,

которые не влезают ни в одни приличные джинсы.

А её бабушка – мать того самого Максима, который бегает по утрам и считает калории – не

посмотрела на меня как на недоразумение.

Может, это просто вежливость? Интеллигентная женщина, врач на пенсии. Наверняка умеет

говорить правильные слова в неловких ситуациях. «Упрямый осёл» – это про сына можно сказать

кому угодно, ничего личного.

Я потёрла лоб. Мысли путались, наползали друг на друга.

Кристина. Идеальная, как с обложки. Пальто Burberry, холодные духи, снисходительный взгляд.

«Временная помощь». «Так мило».

Они уезжали вместе. На такси. Как семья.

А потом Максим стучал в мою дверь в половине третьего ночи. Просил открыть. «Даша

спрашивает про тебя каждый час».

Я не открыла.

Правильно? Неправильно? Уже не понять.

Часы на стене показывали половину одиннадцатого. За окном – густая майская темнота, редкие

фонари, чей-то припаркованный внедорожник у подъезда. Обычный поздний вечер. Обычный двор.

Нужно закончить с цветами для торта.

Я встала, подошла к рабочему столу и продолжила работу. Руки двигались привычно, уверенно —

тело помнило, что делать, даже когда голова отказывалась соображать.

«Не судите его строго».

Я не сужу. Я просто... не понимаю. Ничего не понимаю.

Зачем Кристина вернулась? Что она хочет – дочь, которую бросила четыре года назад? Мужа, от

которого ушла сама?

И при чём тут я – соседка с мукой на щеке, временная помощь, та, что печёт «вредную еду»?

Стук в дверь.

Я замерла.

Не Максим – он стучит иначе, увереннее. Этот стук был... мелким. Торопливым. Низким – на

уровне моего бедра.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок.

Даша.

В пижаме с единорогами, босиком, с растрёпанными волосами. Щёки мокрые, губы дрожат.

Я распахнула дверь.

– Тётя Аня!

Она влетела в квартиру, обхватила мои ноги, уткнулась лицом в колени. Маленькое тело

сотрясалось от рыданий – беззвучных, отчаянных.

– Дашенька. – Я присела на корточки, взяла её за плечи. – Что случилось? Ты одна? Где папа?

– Там. – Она махнула рукой куда-то в сторону лестницы. – С бабушкой и дедушкой. Там скучно.

И нельзя ничего. Совсем ничего!

Я вытерла ей щёки краем своей футболки. Слёзы всё текли – крупные, горячие.

– Как ты ушла? Они знают, что ты здесь?

Даша помотала головой.

– Я тихонечко. Пока они разговаривали. Бабушка сказала – иди поиграй. А я не хочу играть. Я

хочу к тебе.

Она снова вцепилась в меня, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в ткань на моей

спине. Шестилетняя девочка, сбежавшая посреди ночи в чужую квартиру. Босиком. По холодному

бетону лестничной клетки.

– Солнышко, тебе нужно домой. Папа будет волноваться.

– Не хочу домой! – Голос сорвался на всхлип. – Папа грустный. Совсем-совсем грустный. И та

тётя приезжала опять.

Я замерла.

– Какая тётя?

– Красивая. Из телевизора которая. – Даша шмыгнула носом. – Она сказала, что она моя мама.

Но она не мама! У мамы руки тёплые. И пахнет вкусно. А у неё – как в магазине, где духи

продают.

Кристина. Приезжала опять.

Значит, вчерашняя поездка на такси – это было не всё. Она возвращается. Снова и снова.

– Дашенька. – Я погладила её по волосам, влажным от слёз. – Когда она приезжала?

– Сегодня. Днём. Когда я спала. А потом проснулась, а папа совсем тихий. И бабушка него

смотрит. И дедушка молчит. – Она подняла на меня глаза – те самые, огромные, серые, с

мокрыми ресницами. – Тётя Аня, я боюсь.

– Чего боишься?

– Что она меня заберёт. Та тётя. Она же мама, да? Мамы забирают детей. В сказках всегда

так.

Я прижала её к себе. Маленькое сердце колотилось о мою грудь – быстро, испуганно.

– Никто тебя не заберёт, – сказала я. – Слышишь? Никто.

Я не имела права это говорить. Я – никто. Соседка. Временная помощь. Случайный человек в её

маленькой жизни.

Но Даша обняла меня крепче, и я почувствовала, как её дыхание замедляется. Успокаивается.

Выравнивается.

– Посиди здесь минутку, – сказала я. – Я возьму тапочки – ноги совсем холодные.

Она кивнула, не отпуская мою руку.

Я нашла ей шерстяные носки – толстые, с оленями, ещё бабушкины. Надела на маленькие ступни,

растёрла пальцы.

– Так лучше?

– Угу.

Даша сидела на полу прихожей, прислонившись к стене, и смотрела на меня снизу вверх. В

пижаме с единорогами, в шерстяных носках до колен. Растрёпанная, заплаканная.

Моя. Не моя. Чужой ребёнок, который почему-то сбежал именно сюда.

Нужно отвести её обратно. Позвонить Максиму. Сообщить, что дочь у меня. Это правильно. Это

– единственное, что я могу сделать.

Но вместо этого я сказала:

– Пойдём вместе. Отведу тебя к папе.

И подумала: заодно узнаю правду.

Мы вышли на лестничную клетку. Даша держалась за мою руку – крепко, будто боялась, что я

исчезну. Шерстяные носки шаркали по бетону.

До двери Максима – три шага. Я подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась раньше.

На пороге стояла Нина Григорьевна. За её спиной – коридор, тусклый свет и силуэт мужчины.

Не Максим. Выше, шире в плечах, с седыми висками.

– Дарья! – Нина Григорьевна всплеснула руками. – Господи, ребёнок, мы тебя обыскались!

Она присела, обхватила внучку за плечи. Даша не отпустила мою руку.

– Бабушка, я у тёти Ани была.

– Я вижу. – Нина Григорьевна подняла на меня глаза. Без упрёка. Скорее – с облегчением. —

Спасибо, что привели.

– Она прибежала ко мне босиком. Испугалась чего-то.

Мужчина за спиной Нины Григорьевны шагнул вперёд. Лицо суровое, немногословное – из тех,

что говорят взглядом больше, чем словами. Захар Петрович, наверное. Отец Максима.

Он посмотрел на Дашу. Потом на меня. Кивнул – коротко, как будто ставил галочку.

– Проходите, – сказала Нина Григорьевна. – Максим в комнате. С ним... – Она запнулась. – В

общем, заходите.

Я переступила порог. Квартира выглядела иначе, чем обычно. Не то чтобы беспорядок – просто

напряжение. Оно висело в воздухе, как перед грозой.

На кухонном столе – недопитый чай, три чашки. Четвёртая стояла отдельно, у края.

Нетронутая.

Максим вышел из комнаты. Увидел Дашу – и что-то в его лице дрогнуло. Он опустился на колени

прямо в коридоре, притянул дочь к себе.

– Даш. Дашка. Ты куда пропала?

– К тёте Ане. – Голос тихий, виноватый. – Я боялась.

– Чего боялась?

– Что та тётя меня заберёт.

Максим замер. Его руки на плечах дочери напряглись – я видела, как побелели костяшки.

– Никто тебя не заберёт, – сказал он. – Слышишь? Никто и никогда.

Те же слова, что я сказала десять минут назад. Только его голос звучал глухо.

Даша обняла его за шею. Он поднялся, держа её на руках – шестилетнюю, уже тяжёлую. Прижал к

себе.

Я стояла у двери, сцепив пальцы перед собой.

– Анна, – Нина Григорьевна тронула меня за локоть. – Может, чаю?

– Нет, спасибо. Я просто... привела Дашу. Мне, наверное, пора.

– Останьтесь. – Это сказал Захар Петрович. Первое слово за всё время. Низкий голос, без

интонации. – Девочка к вам прибежала. Значит, доверяет.

Я посмотрела на Максима. Он смотрел на меня поверх Дашиной макушки. Глаза усталые, красные

по краям.

– Останься, – сказал он. – Пожалуйста.

Даша уже засыпала у него на плече. Голова клонилась набок, ресницы подрагивали.

– Её нужно уложить, – сказала я.

– Я сам...

– Нет. – Нина Григорьевна забрала у сына чашку, которую он даже не заметил в своей руке. —

Тебе нужно с нами поговорить. Анна уложит.

Это не было вопросом. Это было решением.

Максим помедлил. Потом передал мне Дашу – осторожно, как что-то хрупкое. Её голова легла

мне на плечо, тёплое дыхание щекотало шею.

Я понесла её в детскую. За спиной раздались голоса – приглушённые, взрослые.

Комната Даши пахла по-другому. Не сладким – чем-то свежим, хвойным. На полке у кровати

сидел плюшевый заяц, тот самый, которого она таскала ко мне на кухню.

Я уложила её на кровать. Натянула одеяло до подбородка. Она открыла глаза – мутные, сонные.

– Тётя Аня?

– Тут я.

– Спой. Как тогда.

Я села на край кровати. Положила руку ей на голову – волосы тонкие, спутанные после слёз.

– Какую песенку?

– Про кота.

Я не помнила никакой песни про кота. Но начала напевать что-то – тихо, без слов, просто

мелодию. Ту, что мама пела мне когда-то.

Даша закрыла глаза. Её пальцы разжались на одеяле. Дыхание стало ровным.

Я сидела и гладила её по волосам. Чужой ребёнок. Который почему-то выбрал меня.

Дверь скрипнула. Я обернулась.

Захар Петрович стоял в проёме. Смотрел на меня – долго, оценивающе. Потом перевёл взгляд

куда-то за мою спину. На сына, наверное.

– Эта – настоящая, – сказал он негромко. – Не упусти.

И вышел.

Я осталась сидеть. Рука замерла на Дашиных волосах. Сердце стучало где-то в горле.

На кухне звякнула посуда. Голос Нины Григорьевны – что-то о пироге, который я принесла для

Даши ещё утром. Кажется, целую вечность назад.

Потом – тишина. Шаги в коридоре. Щелчок входной двери.

Родители ушли.

Я встала. Поправила Даше одеяло. Вышла из комнаты.

Максим стоял у окна в гостиной. Спиной ко мне. Плечи опущены, руки в карманах.

Мы остались одни.

Я прислонилась к дверному косяку. Не знала, что сказать. Что вообще говорят в таких

ситуациях?

– Кто она? – спросила я наконец. – Кристина. Кто она тебе?

Максим не обернулся. Его плечи дрогнули – едва заметно.

– Бывшая жена.

Я это знала. Но услышать вслух – другое.

– Она ушла, когда Даше было два. – Он говорил в окно, словно ему легче так. – Сказала, что

материнство портит ей карьеру. И фигуру.

Я молчала. Он продолжал:

– Я думал, справлюсь. Контроль, режим, правила. Если всё по расписанию – ничего не

развалится. Глупо, да?

– Нет.

Он наконец повернулся. Лицо осунувшееся, незнакомое.

– А ты? Почему ты всё время отступаешь?

Я сглотнула.

– Потому что я всегда была слишком большая, слишком громкая, слишком простая для таких, как

ты.

Звонок в дверь оборвал его слова.

На пороге стоял Глеб с разводным ключом.

– Утром звонили насчёт крана. Поздно, знаю, но я в соседнем подъезде был, решил заглянуть.

– Кран чинить. – Он заглянул в квартиру, увидел нас. Хмыкнул. – Говорил же – вода сводит и

ушёл на кухню.

Максим шагнул ко мне. Взял мою руку.

– Я не умею красиво. Но хочу попробовать. С тобой.

Я открыла рот – и в дверь снова позвонили.

На пороге стояла Кристина.