Текст книги "Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым (СИ)"
Автор книги: Лана Лайт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Глава 3.
Глава 3.
Тридцать эклеров стояли на столе ровными рядами, как солдаты после парада. Глазурь застыла
идеально – ни одной трещинки, ни одного потёка. Я смотрела на них и не верила, что
справилась.
Часы показывали половину одиннадцатого утра. За окном сияло майское солнце, птицы
заливались так, будто им заплатили за концерт. А я сидела на табуретке, привалившись спиной
к холодильнику, и не могла пошевелиться.
Бессонная ночь давала о себе знать. Руки гудели, глаза слипались, в голове – приятная
пустота. Заказ готов. Клиентка приедет в два. Можно выдохнуть.
Я потянулась, хрустнув позвоночником. Потолок над головой всё ещё хранил следы вчерашнего
потопа – тёмное пятно расползлось неровной кляксой, штукатурка местами вздулась. Но это
потом. Сейчас – душ, кофе и хотя бы час сна.
Телефон зазвонил, когда я уже поднялась.
Мама. Конечно.
Я посмотрела на экран, как на бомбу с часовым механизмом. Сбросить? Она перезвонит. Не
взять? Она перезвонит двадцать раз, а потом напишет, что у неё инфаркт от волнения.
– Да, мам.
– Анечка! Я уже два часа жду звонка! Ты жива?
– Жива. – Я снова опустилась на табуретку. – Работала всю ночь.
– Всю ночь? Зачем? Ты же угробишь здоровье!
– Срочный заказ.
– Какой заказ важнее здоровья? Ты ела хоть что-нибудь? Спала? Почему ты мне не позвонила?
Я прикрыла глаза. Голос мамы лился в ухо тёплой, вязкой волной – знакомой до последней
интонации. Сейчас будет про режим, потом про давление, потом…
– А соседка твоя, Эмилия, – мама резко сменила курс, – написала мне в одноклассниках.
Я выпрямилась.
– Что?
– Ну да. Мы же с ней в одной группе состоим, «Кулинарные рецепты для здоровья». Она там
фотографии своего кота выкладывает, хотя при чём тут рецепты – непонятно. Так вот, она
написала, что к тебе вчера приходил мужчина.
Я застонала.
– Мам, это сосед. Новый. Он залил мне квартиру.
– Залил? – Голос мамы стал острым. – Потоп? У тебя потоп? Почему я узнаю последняя?
– Потому что я была занята. Тридцать эклеров сами себя не испекут.
– Тридцать? Когда ты принимала заказ было всего двадцать четыре!
– Клиентка увеличила заказ.
Пауза. Я слышала, как мама переваривает информацию. Надеялась, что тема соседа забыта.
Наивная.
– Так что за мужчина? Эмилия написала – высокий, симпатичный, с ребёнком.
– Мам…
– С ребёнком, Анечка! Это серьёзно! Разведённый?
– Понятия не имею. – Я потёрла переносицу. – И мне всё равно.
– Как это – всё равно? Тебе тридцать два года!
– Тридцать два – не приговор.
– Это я в тридцать два уже тебя родила и борщ варила на всю семью! А ты…
Я встала и подошла к окну. Кухня соседа напротив – занавески задёрнуты. Тихо. Может,
уехали.
– Мам, он мне квартиру затопил. Весь заказ уничтожил. Какая романтика?
– Ну и что – затопил? Починит! Мужчина с руками – это ценность. А что он молодой, при
деньгах…
– Откуда ты знаешь, что при деньгах?
– Эмилия видела, как он расплачивался картой – чёрной, без надписей. Такие только у
премиальных клиентов.
Я закрыла лицо ладонью. Эмилия Константиновна. Всевидящее око подъезда.
– Мам, он сноб. Задрал нос до потолка, нахамил мне, обозвал мою выпечку «пустыми
калориями». Никакой романтики. Точка.
– Обозвал? – Мама возмутилась. – Твою выпечку? Да он что, не в себе?
– Вот именно.
– Хотя… – она задумалась. Это было слышно по паузе. – Это он от растерянности, наверное.
Мужчины, когда волнуются, всегда глупости говорят. Твой отец, царствие небесное, когда
первый раз пришёл знакомиться – назвал мою маму «женщиной в возрасте». Она потом три года с
ним не разговаривала.
– Мам, я не собираюсь…
– А ребёнок – девочка? Мальчик?
– Девочка. Шесть лет. Мам, я устала, мне нужно…
– Шесть лет! Школа скоро! Значит, ему нужна женщина, которая поможет с уроками, с
воспитанием…
– Я не нянька!
– Конечно, не нянька. Ты – находка. Умеешь готовить, добрая, тёплая…
– Мам!
– Что – мам? Я правду говорю! Ты себя в зеркало видела? Ты же красавица! Пышная, румяная,
глаза как у отца – с искоркой. Любой нормальный мужик…
Я прижала телефон плечом и налила себе воды. Горло пересохло. От усталости. От этого
разговора.
– Мам, он смотрел на меня так, будто я – ходячий холестерин.
– Ну и дурак, – отрезала мама. – Значит, нужно его перевоспитать. Накормить нормально. У
тебя борщ есть?
– При чём тут борщ?
– При том! Путь к сердцу мужчины – сама знаешь. Свари борщ, занеси соседям. Скажи – мол, в
качестве извинения за вчерашний конфликт.
– Это он мне квартиру залил! За что мне извиняться?
– Неважно. Главное – повод для общения. Познакомишься ближе, посмотришь, что за человек.
Может, он только снаружи колючий, а внутри…
– Мам. – Я села обратно на табуретку. Ноги не держали. – Я не буду носить борщ незнакомым
мужчинам. Я не буду знакомиться ближе. Я хочу спать. Всё.
Пауза. Долгая. Я уже понадеялась, что мама сдалась.
– Сфотографируй его, – сказала она.
– Что?!
– Ну хотя бы издалека. Я хочу посмотреть, за кого ты не хочешь замуж.
– Мам, я не буду фотографировать соседа! Это… это неприлично!
– Эмилия фотографирует.
– Эмилия – сумасшедшая!
– Эмилия – заботливая соседка. В отличие от некоторых дочерей, которые не звонят матерям по
три дня.
Я вздохнула. Глубоко. Медленно выдохнула.
– Мам. Я тебя люблю. Но мне нужно поспать. Пожалуйста.
Тишина. Потом – вздох в трубке.
– Ладно. Спи. Но ты подумай над моими словами. Мужчина с дочкой – это серьёзно, Анечка.
Такие просто так к соседкам не ходят. Присмотрись.
– До свидания, мам.
– И позвони вечером! Обязательно!
– Позвоню.
Я нажала отбой и уронила телефон на стол.
Присмотрись. Мужчина с дочкой. Это серьёзно.
Я посмотрела на эклеры. Они молчали, не давая советов по личной жизни. За это я их и
любила.
Мама теперь не отстанет. Будет звонить каждый день, спрашивать про соседа, строить планы,
давать советы. Эмилия Константиновна будет докладывать обстановку, как разведчик в тылу
врага. Через неделю весь подъезд будет знать, что я «положила глаз на новенького».
Я застонала и уткнулась лбом в столешницу.
Тихо. Просто хотела тишины. Душ, кофе, час сна – это много?
Стук в дверь раздался так, будто кто-то бил ногой.
Я подняла голову от столешницы. Лоб гудел – приложилась хорошо. Стук повторился. Громче.
Настойчивее.
– Иду, иду…
Встала, покачнулась. Ноги ватные. Сколько я так просидела – минуту? Пять?
Открыла дверь – и отшатнулась.
На пороге стоял он. Максим Северцов. Собственной персоной. В тех же спортивных штанах, в
серой футболке, растрёпанный. Но главное – на руках у него билась рыдающая Даша, которая
швырнула плюшевого зайца мне под ноги и завопила:
– Хочу к тёте Ане! Хочу пирожные! Папа плохой!
– Даша, прекрати, – процедил он сквозь зубы.
– Не-е-ет! – Девочка замолотила кулачками по его плечу. – Ты всегда работаешь! Я хочу к
тёте Ане! Она добрая!
Я смотрела на эту сцену и не знала – смеяться или закрыть дверь. Очень хотелось закрыть.
Захлопнуть и повернуть замок.
– Что вам нужно? – спросила я холодно.
Максим перехватил дочь поудобнее. Его челюсть дёрнулась – будто слова застряли в горле.
– Мне нужна… помощь.
Я моргнула. Потом ещё раз.
– Простите?
– Помощь, – повторил он, и это слово далось ему явно с трудом. – Через сорок минут у меня
созвон с инвесторами. Критически важный. Няня уволилась со скандалом. Я обзвонил три
агентства – никто не может прислать проверенного человека прямо сейчас. А Даша… – он стиснул
челюсти и покосился на дочь, которая всхлипывала, уткнувшись ему в шею, – устроила истерику
и отказывается сидеть с кем-то другим. У меня просто нет выбора.
– И при чём тут я?
Он сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось.
– Она хочет к вам.
Даша подняла голову. Глаза красные, мокрые, огромные. Нижняя губа дрожит.
– Тётя Аня, пожалуйста… Папа злой. А ты добрая. И у тебя вкусно пахнет.
Что-то сжалось в груди. Я перевела взгляд на Максима. Он стоял прямо, но в глазах – что-то
похожее на отчаяние. Еле заметное, спрятанное за маской контроля.
– У меня есть предложение, – сказал он. – Деловое.
Я скрестила руки на груди.
– Слушаю.
– Вы присматриваете за Дашей. Временно. Готовите нам еду – тоже временно. Взамен я беру на
себя ремонт вашей кухни. От и до: потолок, проводка, покраска. И полностью возмещаю
стоимость испорченного заказа.
Я молчала. Он ждал.
– Сколько? – спросила я наконец.
Он назвал сумму. Я чуть не закашлялась. За эти деньги можно было отремонтировать не только
кухню, но и половину квартиры.
– Вы серьёзно?
– Абсолютно.
Даша снова захныкала, и Максим качнул её на руках – механически, без особой нежности.
– Тётя Аня, ну пожа-а-алуйста…
Я смотрела на неё – на эти всклокоченные косички, на красный от слёз нос, на зайца у моих
ног. Потом на Максима – напряжённого, застывшего, явно ненавидящего каждую секунду этого
разговора.
Он пришёл просить. Ко мне. Тот самый сноб, который вчера обвинял меня в том, что я
«приманиваю детей сахаром».
Злорадство поднялось тёплой волной. Приятное такое, сладкое.
А потом схлынуло. Потому что я поняла: если соглашусь – буду работать на него. На человека,
который смотрит на меня как на ходячий холестерин.
– Я делаю это для Даши, – сказала я медленно. – Не для вас. Это понятно?
Он кивнул. Коротко, резко.
– Понятно.
– И я не ваша прислуга. Я – сосед, который помогает. Временно.
– Да.
– И если вы ещё раз скажете что-то про «приманивание детей»…
– Не скажу.
Даша перестала всхлипывать. Смотрела на меня во все глаза. С надеждой.
– Ладно, – выдохнула я. – Давайте её сюда.
Максим шагнул через порог и передал мне дочь. Даша тут же обвила мою шею руками, прижалась
всем телом. Тёплая, лёгкая, пахнущая детским шампунем.
– Спасибо, тётя Аня, – прошептала она мне в ухо.
Максим обвёл взглядом мою кухню. Задержался на противне с остывшим печеньем. Его губы
дрогнули – не то брезгливость, не то что-то ещё.
– Никакого сахара, – бросил он уже от двери.
Я открыла рот, чтобы ответить, но он уже вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Даша подняла голову.
– А можно печенюшку?
Я посмотрела на закрытую дверь. Потом на девочку. Потом на противень.
– Можно, – сказала я тихо. – Но это будет наш секрет.
Даша просияла. Улыбка – широкая, беззубая в одном месте, абсолютно счастливая.
А я стояла посреди своей кухни с чужим ребёнком на руках и думала: во что я только что
ввязалась?
Ловушка. Я попала в ловушку.
И самое ужасное – захлопнула её сама.
Борщ я варила для себя. Честное слово.
Но кастрюля получилась большая, а Даша смотрела на меня такими глазами, когда я собиралась
уходить, что я просто не смогла.
– Тётя Аня, а ты придёшь ещё?
– Приду. Завтра.
– А сегодня?
Я вздохнула. Посмотрела на часы – половина седьмого. Посмотрела на девочку – худенькие
плечи, растрёпанные косички, счастливая улыбка от одной печенюшки.
– Сейчас вернусь, – сказала я.
Через пятнадцать минут я стояла на пороге квартиры Максима с кастрюлей в руках. Он открыл
не сразу – видимо, всё ещё на созвоне. Когда открыл, посмотрел на кастрюлю так, будто я
принесла бомбу.
– Борщ, – пояснила я. – Домашний. Для Даши.
– Она не ест…
– Ест. Я проверяла.
Он посторонился. Молча. Я прошла на кухню – стерильную, белую, без единого лишнего
предмета. Даша уже бежала навстречу.
– Боооорщ! Ура!
Я разлила по тарелкам. Даша ела так, будто её неделю не кормили, – с причмокиванием, с
хлебом, со сметаной. Я сидела рядом, смотрела на неё и чувствовала что-то странное. Тёплое.
Забытое.
Глава 4.
Глава 4.
Неделя пролетела как один длинный, странный, выматывающий день.
Каждое утро я просыпалась в шесть, пекла что-нибудь для заказов, а к девяти уже стояла на
пороге сорок седьмой квартиры. Даша встречала меня визгом и объятиями, будто мы не виделись
год. Максим кивал от двери кабинета и исчезал за ней до обеда.
Мы почти не разговаривали. Он работал. Я готовила. Даша болтала за двоих.
И всё бы ничего, если бы не таблица.
Я увидела её в понедельник, на третий день нашего «договора». Белый лист формата А4,
приклеенный к холодильнику магнитами в форме фруктов. Аккуратный, распечатанный на принтере,
с логотипом какого-то фитнес-приложения в углу.
«МЕНЮ НА НЕДЕЛЮ», – гласил заголовок жирным шрифтом.
Я подошла ближе. Прищурилась.
Понедельник. Завтрак: овсяная каша на воде (150 г) – 88 ккал, белки 3 г, жиры 1,5 г,
углеводы 15 г. Обед: куриная грудка на пару (120 г), брокколи (100 г) – 187 ккал. Ужин:
творог обезжиренный (150 г), огурец – 107 ккал.
И так далее. Вторник, среда, четверг – колонки цифр, граммы, проценты. В самом низу,
подчёркнутое красным: «ЗАПРЕЩЕНО: сливочное масло, сахар, белый хлеб, выпечка».
Выпечка.
Я перечитала ещё раз. Выпечка – запрещена. Красным. Подчёркнуто.
Кровь прилила к щекам. Я стояла перед этим холодильником, как перед доской позора, и
чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и злое.
Он что, серьёзно? Нанял меня готовить – и тут же запретил мне готовить? Составил меню, даже
не спросив? Расписал каждый грамм, каждую калорию, будто я – автомат по выдаче еды, а не
живой человек с двадцатилетним опытом?
– Тётя Аня, а что ты смотришь?
Даша подошла сзади, потянула меня за подол фартука. Я обернулась, стараясь улыбнуться.
– Ничего, солнышко. Папино расписание.
– А-а-а, – протянула она со знанием дела. – Папа любит расписания. У него везде расписания.
И в телефоне, и на компьютере, и в голове.
– В голове тоже?
– Ага. Он говорит, что без системы – хаос. А хаос – это плохо.
Я посмотрела на таблицу. Потом на Дашу. Потом снова на таблицу.
Хаос, значит. Плохо, значит.
Ну ладно.
– Даша, – сказала я медленно, – а ты любишь овсянку?
Она скривилась.
– Не-а. Она склизкая. И невкусная. Папа говорит, полезная, но я не верю.
– А если я сварю тебе другую овсянку? Вкусную?
Глаза Даши округлились.
– Бывает вкусная?
– Бывает.
Я открыла холодильник. Так, молоко – есть. Масло сливочное – в дальнем углу, спрятано за
контейнерами с куриной грудкой, будто контрабанда. Я достала его, взвесила на ладони. Двести
граммов, «Простоквашино», восемьдесят два процента жирности.
Прекрасно.
Дверь кабинета была закрыта. Из-за неё доносился ровный голос Максима – что-то про
квартальные отчёты и прогнозы на второй квартал. Созвон. Минимум полчаса, судя по его
обычному графику.
Я поставила кастрюлю на плиту. Налила молоко – не воду, молоко, цельное, три и два десятых
процента. Всыпала овсянку. Добавила щепотку соли и – о боже, какой ужас – столовую ложку
сахара.
Даша сидела на высоком стуле у барной стойки и болтала ногами.
– А папа разрешил сахар?
– Папа занят.
– А если он узнает?
Я помешала кашу деревянной лопаткой. Она загустела, запахла детством – тем самым, когда
бабушка варила овсянку на даче, и я ела её прямо из кастрюли, обжигая язык.
– Это будет наш секрет, – сказала я. – Ещё один.
Даша захихикала и прикрыла рот ладошкой.
Каша была готова через семь минут. Я выложила её в глубокую тарелку – белую, без рисунка,
под стать этой стерильной кухне. И тогда достала масло.
Отрезала кусок. Хороший такой, щедрый – граммов тридцать, не меньше. Положила на середину
каши и смотрела, как он начинает таять, растекаясь золотистой лужицей.
Восемьдесят восемь калорий, значит. Три грамма белка.
Вот тебе, Максим Захарович. Вот тебе твоя таблица.
– Вау, – выдохнула Даша. – Она жёлтенькая!
– Это масло. Оно делает кашу вкусной.
– А папа говорит, масло – это жир. А жир – это плохо.
– Папа много чего говорит.
Я поставила тарелку перед ней. Дала ложку. Даша зачерпнула, подула и отправила в рот.
Её лицо изменилось. Глаза закрылись, брови поползли вверх, и она издала звук – что-то
среднее между «ммм» и «ааа».
– Вкусно?
– Это самая вкусная каша в мире! – объявила она с набитым ртом. – Тётя Аня, ты волшебница!
Я улыбнулась. Внутри разлилось что-то тёплое – глупое, детское удовольствие от маленькой
победы.
Даша ела быстро, сосредоточенно, вылизывая ложку после каждого зачерпывания. Когда тарелка
опустела, она подняла на меня умоляющий взгляд.
– Можно ещё?
– Можно.
Я положила ей добавку. Снова с маслом. Снова с сахаром.
Где-то за закрытой дверью Максим всё ещё говорил про квартальные отчёты. А его дочь сидела
на кухне и ела «запрещённую» кашу, и щёки у неё раскраснелись от удовольствия, и она болтала
ногами, и выглядела как совершенно счастливый ребёнок.
Я посмотрела на таблицу. На красную надпись «ЗАПРЕЩЕНО».
И улыбнулась.
Так и запишем: саботаж начался.
Вечером того же дня я стояла у зеркала в прихожей и поправляла волосы.
В третий раз за последние десять минут.
Просто заколка съехала. Просто хотела убрать прядь с лица. Просто...
Я замерла, глядя на своё отражение. Румяна. Когда я успела нанести румяна? И эта блузка —
василькового цвета, которую Римма называла «твоей боевой», – когда я её надела? Я же шла
просто разогреть ужин и уложить Дашу. Не на свидание.
Телефон зазвонил, и я вздрогнула так, будто меня застали за чем-то постыдным.
Римма. Видеозвонок.
– Ну? – её лицо заполнило экран, за спиной мелькали охапки роз. – Докладывай обстановку!
– Какую обстановку? – я отошла от зеркала, чувствуя, как щёки теплеют.
– Не придуривайся. Ты звучишь по-другому. И выглядишь... – она прищурилась. – Подожди. Это
румяна? Ты накрасилась в семь вечера?
– Я всегда пользуюсь румянами.
– Рябинина, я знаю тебя двенадцать лет. Ты пользуешься румянами на свадьбах. Чужих
свадьбах. Что происходит?
Я прислонилась к дверному косяку, пытаясь придать лицу безразличное выражение.
– Ничего не происходит. Работаю. Готовлю. Сижу с ребёнком.
– Угу. С ребёнком чьим?
– Соседским.
– С ребёнком соседа, который – цитирую – «холодный сноб с палкой в одном месте»?
Я почувствовала, как губы сами дёргаются в улыбке. Быстро прикусила нижнюю.
– Он не такой уж... – я осеклась.
Римма на экране расплылась в торжествующей ухмылке. Той самой, которую я ненавидела с
университета.
– Не такой уж – что?
– Ничего.
– Анька. – Она отложила букет, который крутила в руках, и посмотрела мне прямо в камеру. —
Ты в него влюбляешься. Признай.
– Чушь!
– Ты покраснела.
– Здесь жарко.
– Ты поправляешь волосы. Ты это делаешь, только когда нервничаешь из-за мужика.
– Я не нервничаю!
– Ты. В него. Влюбляешься.
Я открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Снова открыла.
– Он невыносимый, – выдавила я наконец. – Он составляет таблицы калорий. Он не даёт ребёнку
сахар. Он смотрит на мою еду так, будто я подсыпаю туда яд.
– И?
– И он... – я замолчала, потому что перед глазами вдруг встало его лицо. Вчера. Когда он
попробовал борщ. Эта складка между бровей, которая разгладилась на секунду, это удивление в
глазах...
– Что – он? – Римма подалась ближе к камере.
– Ничего.
– Ань.
– Он просто... иногда он смотрит на меня. И я не могу понять – то ли он злится, то ли...
– То ли что?
Я не ответила. Потому что сама не знала.
– Так, – Римма хлопнула ладонью по столу. – Значит, слушай сюда. Он одинокий отец. Ты —
тёплая, талантливая женщина, которая кормит его ребёнка и делает его жизнь человеческой. Ты
ему нравишься.
– Я ему не нравлюсь. Он постоянно меня критикует.
– Это он так флиртует.
– Он не умеет флиртовать.
– Откуда ты знаешь, что он не умеет?
Я зажмурилась.
– Римма, хватит. Ты видела его бывшую жену? Фитнес-модель. Идеальная. А я... – я махнула
рукой вдоль своего тела. – Я – это. Он никогда на меня не посмотрит. Серьёзно.
– Он уже смотрит. Ты сама только что сказала.
– Не так.
– Откуда ты знаешь – как?
Я не нашла, что ответить.
Мы проговорили ещё минут пятнадцать – Римма рассказывала про заказ на юбилей, я кивала и
поддакивала, но мысли были далеко. Где-то в сорок седьмой квартире, где пахло антисептиком и
зелёным чаем, где на холодильнике висела таблица с красными надписями «ЗАПРЕЩЕНО».
После звонка я ещё долго сидела на диване, уставившись в потолок. Пыталась разозлиться на
Римму. Не получилось.
Потому что она была права.
Я вспомнила, как сегодня утром Максим нахмурился над тарелкой борща. Понюхал. Зачерпнул
ложкой. Подозрительно посмотрел на плавающий укроп. И всё-таки съел – молча, сосредоточенно,
до последней капли.
И я улыбнулась.
Вот чёрт.
Дверь подъезда хлопнула, и я вышла на лестничную площадку – надо было выбросить мусор. На
ступеньках столкнулась с Соней. Она возвращалась из магазина, пакеты оттягивали руки.
– О, привет! – она остановилась, переводя дыхание. – Как ты?
– Нормально, – я взяла у неё один пакет, понесла к её двери.
И вдруг Соня замерла.
– Подожди. Ты напеваешь.
Я осеклась на полуслове. Какая-то мелодия действительно вертелась на языке – что-то из
старого, мамино, про рябину кудрявую...
– И что?
– Ты никогда не напеваешь. – Соня смотрела на меня круглыми глазами. – Я работаю с тобой
три года. Ты всегда молчишь. Или разговариваешь сама с собой про заварной крем.
Я открыла рот.
И закрыла.
Потому что она была права. Я действительно никогда не напеваю.
А сейчас – напевала.
Что-то внутри меня сдвинулось с места, которое занимало годами, – тихо, незаметно, как
тектоническая плита.
Я донесла пакет до её двери, попрощалась и вернулась к себе.
В квартире пахло ванилью. На столе стыли эклеры – завтрашний заказ.
Я села, подпёрла щёку рукой и уставилась в стену.
Васильковая блузка вдруг показалась нелепой. Румяна – глупыми. Всё это – одной большой
ошибкой.
Но я всё ещё улыбалась.
На следующий день я пришла в сорок седьмую раньше обычного. Даша носилась по квартире в
пижаме с единорогами, а Максим сидел за ноутбуком – очередной созвон, судя по приглушённым
голосам из динамика.
Я достала из сумки шоколадку. Маленькую, молочную, с орехами. Спрятала в карман фартука.
– Тётя Аня! – Даша подбежала, обняла меня за ноги. – А что сегодня на завтрак?
– Сырники.
– С вареньем?
Я приложила палец к губам. Она хихикнула и кивнула.
Мы возились на кухне – я жарила сырники, Даша «помогала», размазывая сметану по тарелке.
Всё шло хорошо, пока я не услышала шаги за спиной.
– Анна.
Голос был ледяным.
Я обернулась. Максим стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен на
мою руку – ту самую, которая как раз протягивала Даше кусочек шоколадки.
– Это что? – спросил он тихо.
Даша замерла с шоколадкой у рта.
– Это... – я судорожно искала слова. – Это...
– Я вижу, что это. – Он шагнул вперёд. – Мы договаривались. Никакого сахара. Я составил
меню. Там всё расписано.
– Один кусочек...
– Один кусочек – это начало. Потом два. Потом три. Потом кариес и диабет.
– Папа! – Даша вскочила со стула. – Не ругай тётю Аню!
– Даша, сядь.
– Нет! – Её голос зазвенел. – Ты злой! Ты всегда злой! А тётя Аня добрая! Она меня любит, а
ты только работаешь!
Она швырнула шоколадку на пол и убежала в свою комнату. Дверь хлопнула так, что
задребезжала люстра.
Максим стоял неподвижно. Его лицо застыло – но не от гнева. Что-то другое проступило в его
чертах, что-то похожее на трещину в камне.
Я молчала. Не знала, что сказать.
Он медленно повернулся и ушёл – не к дочери, а в кабинет. Дверь закрылась бесшумно.
Я простояла на кухне ещё минут десять, слушая тишину. Потом собрала сумку и ушла.
Вечером, когда я уже сидела дома в старой футболке с пятнами от какао, раздался стук.
Я открыла.
Максим. Без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей. На лице – выражение, которого я
раньше не видела. Неуверенность.
– Научите меня печь, – сказал он. – Даша хочет на день рождения домашний торт. Только ей не
говорите.
Я смотрела на него – на этого невозможного человека с его таблицами и запретами, который
стоял на моём пороге и просил о помощи.
И кивнула.
