Текст книги "Пышка. Сосед на ЗОЖе сдался первым (СИ)"
Автор книги: Лана Лайт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Глава 5.
Глава 5.
Фартук я ему выдала свой – запасной, белый, с вышитыми вишенками по краю. Мама подарила на
тридцатилетие, и я берегла его для особых случаев. Максим Северцов в фартуке с вишенками —
это, видимо, и есть особый случай.
Он стоял посреди моей кухни, прямой как линейка, и смотрел на разложенные ингредиенты с
выражением хирурга перед операцией.
– Итак, – сказал он и достал телефон. – Бисквит. Классический рецепт. Я нашёл в интернете
формулу: мука, яйца, сахар в пропорции один к одному.
– Формулу, – повторила я. – Вы серьёзно?
– Абсолютно. – Он открыл какое-то приложение. – Здесь указано: сто двадцать граммов муки,
четыре яйца категории С1, сто двадцать граммов сахарного песка. Температура духовки – сто
восемьдесят градусов. Время выпекания – двадцать пять минут.
Я прислонилась к столешнице и скрестила руки на груди.
– А яйца вы тоже по категориям будете сортировать?
– У яиц категории С0 желток крупнее, это влияет на структуру теста.
Господи.
– Ладно, – я выдохнула и подвинула к нему миску. – Давайте начнём с простого. Разбейте
яйца.
Максим взял яйцо двумя пальцами – осторожно, будто оно могло взорваться. Поднёс к краю
миски. Замер.
– Одним ударом или двумя?
– Что?
– Одним резким ударом по краю или двумя лёгкими постукиваниями? Я читал, что от этого
зависит, попадёт ли скорлупа в тесто.
Я закрыла глаза. Досчитала до трёх.
– Максим. Это яйцо. Просто... разбейте его.
Он стукнул. Скорлупа треснула, и желток благополучно скользнул в миску вместе с белком. Ни
одного осколка.
– Видите? – он посмотрел на меня почти победно. – Система работает.
Следующие десять минут превратились в битву двух миров.
Максим взвешивал каждый ингредиент на кухонных весах – моих старых, механических, с
облупившейся краской. Он хмурился, когда стрелка дрожала между отметками, и добавлял муку
буквально по щепотке, пока цифра не становилась идеальной.
– Сто двадцать, – объявил он с удовлетворением.
– Можно было просто на глаз. Примерно полстакана.
– «Примерно» – это не единица измерения.
– Моя бабушка пекла пироги всю жизнь без единых весов.
– И какова была их консистенция?
– Божественная, – отрезала я. – Они были божественной консистенции.
Максим скептически поднял бровь, но спорить не стал.
Когда дошло до взбивания, он засёк время на телефоне. Секундомер тикал в углу экрана,
отсчитывая секунды.
– Здесь написано – взбивать три минуты на средней скорости, – он держал миксер как оружие.
– Пока масса не побелеет и не увеличится вдвое.
– Это субъективные критерии. Как определить «побелеет»? По шкале Пантон?
Я фыркнула – против воли.
– Вы правда только что спросили про шкалу Пантон для яичных белков?
– Я... – он осёкся. На секунду что-то дрогнуло в его лице – не раздражение, нет. Что-то
другое. – Я привык к точным данным.
– Выпечка – это не данные. Это... чувство. Тесто само подсказывает, когда готово. Надо
просто слушать.
Максим посмотрел на меня так, будто я заговорила на марсианском.
– Слушать тесто.
– Да.
– Тесто.
– Оно шуршит по-другому, когда достаточно взбито. И пахнет иначе.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Вы сейчас серьёзно?
– Абсолютно, – я подражала его тону, и это прозвучало почти дразняще.
Миксер взвыл, разбрызгивая мелкие капли теста. Максим отшатнулся, и одна капля приземлилась
ему на щёку – светлая, сладкая точка на скуле.
Он не заметил.
Я не стала говорить.
– Теперь мука, – объявила я, пододвигая сито. – Просеиваем. Это важно – тесто будет
воздушным.
– Угол наклона?
– Просто... трясите. Не сильно, равномерно.
Максим взял сито обеими руками. Вид у него был сосредоточенный, почти торжественный – будто
он собирался обезвреживать бомбу, а не просеивать муку.
Первые движения вышли слишком осторожными. Мука сыпалась тонкой струйкой, медленно и
печально.
– Быстрее, – подсказала я. – Энергичнее. Сито надо встряхивать, а не укачивать.
Он встряхнул. Мука посыпалась активнее.
– Ещё.
Он встряхнул сильнее. Потом ещё сильнее.
А потом – слишком сильно.
Рывок получился резким, неконтролируемым. Сито дёрнулось вверх, перевернулось на бок – и
мука взорвалась ему в лицо белым облаком.
Я застыла.
Максим застыл тоже – с ситом в руках, с широко распахнутыми глазами посреди белой маски.
Мука осела на его волосах, на бровях, на ресницах. Один глаз он зажмурил рефлекторно, второй
смотрел на меня с выражением абсолютного, первозданного шока.
Тишина.
Я прижала ладонь ко рту.
Не смеяться. Не смеяться. Он обидится. Он уйдёт. Он никогда больше не попросит о помощи. Не
смеяться...
Но плечи уже тряслись.
– Вы... – начала я и не смогла закончить.
Первый смешок вырвался против воли – короткий, сдавленный, а за ним второй и третий.
А потом я хохотала – по-настоящему, до слёз, хватаясь за край стола, чтобы не сползти на
пол. Живот болел, в глазах плыло, а Максим стоял передо мной белый как призрак, всё ещё
сжимая проклятое сито.
– Это... это не смешно, – сказал он. Голос звучал глухо из-за муки на губах.
Я замахала рукой, не в силах ответить.
– Анна. Это объективно не смешно.
– П-простите... – выдавила я между приступами. – Вы просто... вы такой...
Я показала него – на волосы, на брови, на всё это белоснежное великолепие.
И тогда он улыбнулся.
Не той вежливой, дежурной улыбкой, которую я видела, когда он разговаривал с соседями или
отвечал на мои колкости. Другой. Настоящей.
Уголки губ поднялись сначала неуверенно, будто он сам не понимал, что делает. Морщинки
собрались у глаз – мелкие, тёплые, живые. Плечи опустились, напряжение ушло.
Он выглядел моложе. Мягче. Человечнее.
– Формула не сработала, – сказал он тихо.
И я рассмеялась снова – но уже иначе. Легко. Свободно.
Мука оседала на плечах его тёмной рубашки, на столешнице, на моём переднике. Мелкие частицы
танцевали в солнечном луче из окна, и я подумала, что это похоже на снег. Домашний, кухонный
снегопад.
– Давайте я... – я потянулась к его лицу, не думая.
Он не отстранился.
Мои пальцы коснулись его щеки – там, где мука легла плотным слоем. Кожа под ней была
тёплой, чуть шершавой от щетины. Я смахнула белую пыль раз, другой, и только потом поняла,
что делаю.
Рука замерла.
Он смотрел на меня. Не моргая. Глаза потемнели – или это тень от занавески?
– Полотенце, – выдохнула я и отдёрнула руку так резко, будто обожглась. – Вам нужно
полотенце. Вот.
Схватила первое попавшееся – вафельное, с вышитыми вишенками – и сунула ему в руки.
– Спасибо.
Голос у него был странный. Хриплый.
Я отвернулась к тесту, которое уже начинало оседать без внимания. Помешала. Зачем-то
постучала ложкой о край миски. Снова помешала.
Сердце колотилось где-то в горле.
Это ничего не значит. Мука. Рефлекс. Любой бы так сделал. Любой.
Звонок в дверь прорезал тишину – резкий, требовательный.
Я вздрогнула.
– Кто это? – Максим опустил полотенце.
– Понятия не имею.
Второй звонок. Кто-то явно не собирался ждать.
Я вытерла руки о передник и пошла открывать, радуясь возможности выйти из кухни. Из этого
странного, густого воздуха, который вдруг стало трудно глотать.
За дверью стояла Эмилия Константиновна.
Сахарница в руках. Любопытство в глазах. Губы сложены в улыбку, которая не обманула бы даже
ребёнка.
– Анечка, солнце! – пропела она, заглядывая мне за плечо. – У меня сахар кончился,
представляешь? Прямо посреди готовки. Одолжишь стаканчик?
Её взгляд скользнул по коридору, зацепился за кухонный дверной проём. Там, в полосе света,
маячил силуэт Максима – всё ещё белый от муки, с полотенцем в руках.
Глаза Эмилии Константиновны расширились.
– О, – сказала она. – О-о-о.
– Сахар, – я шагнула так, чтобы загородить обзор. – Конечно. Подождите секунду.
– Я могу зайти, если...
– Не стоит. У меня тут беспорядок.
Я уже хватала сахарницу с полки, уже сыпала в её посудину щедрой рукой – лишь бы быстрее.
– А это кто у тебя? – Эмилия вытянула шею. – Новый сосед? Тот самый, с пятого этажа? Ой,
Анечка, говорят, он разведённый. С ребёнком. Очень приличный мужчина, между прочим.
– Достаточно?
– Что? А, сахар... Да, спасибо, солнце. Так он...
– Всего доброго, Эмилия Константиновна.
Я мягко, но настойчиво подтолкнула её за порог. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Я прислонилась к двери спиной и выдохнула.
Через час вся лестничная клетка будет знать, что я развожу в квартире обсыпанных мукой
мужчин. Через два – весь дом. Через три – это дойдёт до мамы, и тогда...
Нет. Не думать.
Я вернулась на кухню.
Максим стоял у окна, уже почти чистый. Полотенце с вишенками лежало на спинке стула. В
волосах ещё белели редкие крупинки, но лицо он оттёр.
– Соседка? – спросил он, не оборачиваясь.
– Эмилия Константиновна. Местная... информационная служба.
Он хмыкнул. Потом помолчал.
– Даша родилась на два месяца раньше срока.
Я застыла у плиты.
Он говорил в окно, глядя куда-то во двор, и голос его звучал глухо, ровно – будто он
зачитывал отчёт.
– Тысяча семьсот граммов. Вот такая. – Он показал ладонями расстояние – крошечное,
невозможное. – Она помещалась у меня в двух руках целиком.
Я не шевелилась. Тесто в миске забытым комком ждало своей участи.
– Три недели в кувезе. Врачи ничего не обещали. Каждый день приходил, сидел у этого ящика.
Смотрел на неё через стекло.
Он опустил руки.
– Не мог дышать от страха. Буквально. Просыпался ночью и не мог вдохнуть, пока не проверял
телефон – нет ли пропущенных из больницы.
Я подошла ближе. Осторожно, как к раненому зверю.
– А потом она выкарабкалась. Маленькая, злая, упрямая. И я поклялся себе, что защищу её от
всего. От болезней, от опасностей, от сахара.
Последнее слово прозвучало с горькой усмешкой.
– Кажется, перестарался.
Он повернулся. Глаза усталые. Не ледяные – просто усталые.
Передо мной стоял не сноб с идеальной осанкой. Не человек, читающий лекции о гликемическом
индексе.
Отец, который очень боялся потерять.
Я открыла рот – и закрыла. Что тут скажешь? «Понимаю»? Не понимаю. У меня нет детей.
Но я знаю, что такое страх потерять.
– Моя мама, – начала я, и голос дрогнул. – Она всю жизнь мечтала о кондитерской. Своей.
Маленькой. С вывеской, колокольчиком на двери и запахом ванили.
Максим молча смотрел на меня.
– Работала поваром в школьной столовой. Тридцать лет котлет и компота. А дома – торты.
Эклеры. Безе.
Я провела пальцем по краю миски с забытым тестом.
– У неё была тетрадка. Толстая, в клеточку, вся в масляных пятнах. Рецепты. Некоторые – ещё
от бабушки.
– И где она теперь?
Простой вопрос. Я сглотнула.
– Она так ждала этого дня. «Рябинка». Мы вместе выбирали название. А через неделю после
открытия она слегла с сердцем, и я три месяца металась между больницей и кондитерской.
Максим шагнул ближе, не касаясь – просто стоял рядом. В его взгляде не было жалости —
только понимание.
Что-то хрупкое складывалось между нами. Невесомое, как безе.
Мой телефон неожиданно зазвонил. На экране высветился контакт "Даша (детские часы)" —
Максим вбил мне этот номер пару дней назад на всякий случай, но я машинально нажала
«ответить», ещё не сообразив, кто это.
– Тётя Аня? – голос Даши, звонкий и растерянный. – Папа там? Скажи ему... тут внизу стоит
красивая тётя и говорит, что она – моя мама.
Глава 6.
Глава 6.
Телефон пульсировал в ладони.
– Даша, – я старалась говорить спокойно, – ты где сейчас?
– У окна. Она красивая, тётя Аня. Как из телевизора.
Максим уже стоял рядом, протягивая руку. Я отдала трубку, и наши пальцы столкнулись – его
были ледяными.
– Даша, не выходи из квартиры. Слышишь меня? Никуда не выходи. Я сейчас спущусь.
Он нажал отбой. Посмотрел на меня – и в этом взгляде не было ничего от человека, который
минуту назад рассказывал про кувез и страх.
– Мне нужно...
– Идите.
Он кивнул. Коротко, по-деловому. И вышел, забыв снять мой фартук с вишенками.
Я осталась стоять посреди кухни. Тесто в миске безнадёжно осело – бисквит можно было
выбрасывать. Но я смотрела не на него.
За окном, во дворе, стояла женщина.
Даже с пятого этажа было видно, какая она... другая. Светлое пальто – длинное, приталенное,
явно не с рынка. Волосы собраны в идеальный хвост. Осанка балерины. Она не переминалась с
ноги на ногу, не проверяла телефон – просто стояла, будто позировала для невидимого
фотографа.
Мама Даши.
Бывшая жена Максима.
Та самая фитнес-модель, о которой я говорила Римме. «Идеальная женщина с обложки». Я
думала, это метафора. Оказалось – диагноз.
Не моё дело. Это их семья. Их история. Я тут при чём?
Ни при чём.
Я сняла фартук. Вытерла руки. Посмотрела на своё отражение в тёмном экране выключенной
духовки – размытое пятно, бесформенное, с торчащими в разные стороны прядями.
Внизу хлопнула дверь подъезда.
Я подошла к окну. Максим вышел во двор – быстрым, жёстким шагом. Женщина повернулась к
нему, и даже издалека я увидела её улыбку. Дежурную. Отрепетированную.
Они о чём-то заговорили. Она жестикулировала – плавно, изящно. Он стоял неподвижно, засунув
руки в карманы.
Потом оба направились к подъезду.
Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Вернуться к себе, закрыть дверь и не высовываться. Это не моя
история.
Но я почему-то осталась.
Лифт загудел. Шаги по коридору – её каблуки цокали, как метроном. Голоса за дверью сорок
седьмой – приглушённые, неразборчивые.
А потом – звонок в мою дверь.
Я открыла машинально, не успев подумать.
На пороге стояла Даша. Бледная, с огромными глазами. За её спиной – Максим и та женщина.
– Тётя Аня! – Даша метнулась ко мне и вцепилась в подол моей домашней футболки. – Можно я у
тебя посижу? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
– Даша, – голос Максима звучал натянуто. – Мы договорились.
– Не договорились! Ты договорился! Я не хочу!
Женщина смотрела на меня. Вблизи она была ещё... совершеннее. Кожа без единой морщинки,
брови – идеальные дуги, губы чуть подкрашены чем-то нюдовым и явно дорогим. Запах духов —
холодный, цитрусовый, ни с чем не спутаешь – окутал меня удушливым облаком.
Её взгляд прошёлся по мне – быстро, цепко, как сканер на таможне. Растрёпанные волосы.
Футболка с пятном от теста. Старые джинсы. Тапочки с кроликами.
– Вы, должно быть, няня? – она улыбнулась. Вежливо. Снисходительно. – Максим рассказывал,
что нашёл временную помощь. Так мило с вашей стороны.
Я открыла рот и закрыла. Няня. Временная помощь. Так мило.
– Это Анна, – сказал Максим. – Соседка.
– О, соседка! – брови женщины чуть приподнялись. – Как удобно. И сколько вы берёте за час?
Я могла бы оставить Дашеньку на время нашего разговора, если это не слишком...
– Кристина.
Одно слово. Рубленое. Максим не повысил голоса, но она замолчала.
Так её зовут. Кристина. Красивое имя. Подходящее.
Даша всё ещё цеплялась за мою футболку. Я чувствовала, как дрожат её маленькие пальцы.
– Дашенька, – Кристина присела на корточки. Даже в этой позе она выглядела как для обложки
журнала. – Солнышко, мама приехала. Ты же рада?
Даша вжалась в меня сильнее. Её макушка упёрлась мне в бедро.
– Я не хочу.
– Что ты не хочешь, милая?
– Ничего не хочу. Хочу к тёте Ане.
Пауза. Улыбка Кристины дрогнула – едва заметно, – но тут же вернулась на место.
– Даша, мы столько не виделись. Я привезла тебе подарок из Милана. Настоящую сумочку, как у
взрослых девочек.
– Не хочу сумочку.
– Даша.
– Не хочу!
Максим шагнул вперёд.
– Анна, извините. Мы... разберёмся.
Он попытался взять Дашу за руку, но она отпрянула, прячась за мою спину.
– Папа, нет! Она чужая! Я её не помню!
Тишина.
Кристина медленно выпрямилась. Её лицо осталось спокойным – ни тени обиды, ни боли. Маска.
Идеальная, отполированная маска.
– Что ж, – она поправила воротник пальто. – Вижу, вы тут... хорошо устроились.
Это прозвучало не как комплимент.
– Кристина, давай поговорим у меня, – Максим кивнул в сторону сорок седьмой. – Без...
– Без няни? – она снова улыбнулась. – Конечно. Простите за беспокойство... Анна, верно?
Спасибо за вашу заботу о моей дочери. Правда, очень... трогательно.
Она прошла мимо меня – так близко, что полы её пальто коснулись моей руки. Ткань была
мягкой, дорогой. Burberry, наверное. Или что-то ещё более недоступное.
Максим задержался на пороге.
– Даша, иди домой.
– Нет.
– Даша.
Его голос. Усталый. Надломленный. Я видела, как у него дёрнулась мышца на скуле.
– Пусть побудет, – сказала я. – Если нужно.
Он посмотрел на меня. Несколько секунд. И что-то промелькнуло в его глазах – благодарность?
Вина?
– Спасибо, – сказал он тихо. – Я... скоро заберу.
Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей. Даша всё ещё держалась за мою футболку.
– Тётя Аня, – прошептала она. – Почему она приехала? Я не хочу, чтобы она приезжала.
Что ей ответить? Что взрослые сами не понимают, зачем делают то, что делают?
– Не знаю, солнышко.
Я присела перед ней. Погладила по голове.
– Пойдём на кухню. У меня осталось печенье.
Даша шмыгнула носом. Кивнула.
А я думала о том, что моё отражение в её глазах – растрёпанное, бесформенное, в тапочках с
кроликами – никогда не сравнится с женщиной в пальто Burberry.
И почему-то от этого хотелось плакать.
Мы не дошли до кухни.
Стук в дверь – короткий, требовательный. Я вздрогнула. Даша вцепилась в мою руку так, что
ногти впились в кожу.
– Тётя Аня, не открывай.
– Солнышко...
– Пожалуйста.
Стук повторился. Я погладила Дашу по голове и пошла к двери.
Кристина стояла на пороге. Одна. За её спиной в проёме сорок седьмой маячил силуэт Максима.
– Простите, что снова беспокою, – она улыбалась. Вежливо. Безупречно. – Но нам нужно
поговорить. Семьёй. Вы же понимаете?
Я понимала. Конечно, понимала.
– Да, конечно. Даша, иди к папе.
– Нет!
Даша обхватила мою ногу. Шесть лет, а хватка – как у бульдога.
– Дашенька, – Кристина присела. Её колени даже не коснулись пола – идеальный баланс на
каблуках. – Мама хочет с тобой поговорить. Ты же скучала?
Молчание.
– Даша?
– Я не скучала.
Пауза. Кристина выпрямилась. Посмотрела на меня – всё ещё с улыбкой, но глаза стали
холоднее.
– Анна, я ценю вашу помощь. Правда. Но сейчас нам нужно побыть втроём. Вы же понимаете —
семейные дела.
Семейные. Втроём. Я здесь лишняя. Толстая соседка с печеньем и тапочками в виде кроликов.
– Конечно.
Я присела перед Дашей. Её глаза – огромные, перепуганные – смотрели на меня с мольбой.
– Солнышко, тебе нужно поговорить с мамой и папой. Это важно.
– Не хочу.
– Я знаю. Но иногда мы делаем то, чего не хотим.
– Почему?
Потому что так устроена жизнь. Потому что я – никто. Потому что у тебя есть настоящая мама,
а я просто пеку пирожки.
– Потому что так правильно.
Даша смотрела на меня. Потом медленно разжала пальцы.
– Ты будешь здесь?
– Буду.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Максим подошёл. Взял дочь за руку – осторожно, будто она могла рассыпаться.
– Пойдём, Даш.
Даша оглянулась на меня. Раз, другой. Кристина положила ладонь ей на плечо – Даша
дёрнулась, но не отстранилась.
Дверь сорок седьмой закрылась.
Я стояла в прихожей. Тишина. Только часы на стене – тик-так, тик-так.
Прошла на кухню и машинально включила чайник. Выключила. Снова включила – пальцы
действовали сами.
За стеной – голоса. Приглушённые, неразборчивые. Голос Кристины – ровный, мелодичный. Голос
Максима – короткие рубленые фразы. И тишина. Даша молчала.
Я представила, как Даша сидит на диване – маленькая, сжавшаяся. А напротив, наверное, эта
женщина с идеальной укладкой и маникюром.
Чайник щёлкнул. Я вздрогнула.
Налила чай. Руки тряслись – несколько капель упало на стол. Вытерла рукавом.
Голоса за стеной стали громче. Кристина что-то говорила – длинно, настойчиво. Максим
ответил одним словом. Снова тишина.
Я отставила чашку.
Зеркало в прихожей. Зачем я туда пошла? Не знаю. Ноги сами принесли.
Отражение смотрело на меня. Бесформенный силуэт в растянутой футболке. Красные глаза – не
спала нормально уже третий день, Даша просыпалась от кошмаров. Пятно теста на щеке – когда
успела? Волосы собраны в неряшливый пучок, половина прядей выбилась.
Рядом с Кристиной я – никто, просто удобная соседка. Та, что всегда под рукой и никогда не
откажет.
Я подняла руку. Потёрла щёку – тесто размазалось сильнее.
За стеной хлопнула дверь. Шаги. Голос Кристины – что-то про «подумай» и «позвоню».
Стук каблуков по лестнице. Всё тише, тише.
Ушла?
Я прислушалась. В сорок седьмой – тишина. Потом – детский плач. Тихий, сдавленный, будто
Даша зажимала рот ладошкой.
Что-то болезненно дёрнулось в груди.
Я сделала шаг к двери. Остановилась.
Это не моя семья. Не мой ребёнок. Не моё дело.
Плач за стеной стих.
Я вернулась на кухню. Села за стол. Чай остыл.
На подоконнике – печенье, которое я обещала Даше. Овсяное, с изюмом. Её любимое.
Я смотрела на тарелку и думала: что я вообще делаю? Играю в семью, которая мне не
принадлежит. Привязываюсь к ребёнку, у которого есть мать. Настоящая. Красивая. В пальто
Burberry.
Телефон лежал на столе. Римма. Нужно позвонить Римме.
Но пальцы не двигались.
Я просто сидела и смотрела на остывший чай.
Телефон сам оказался в руке. Пальцы нашли контакт – «Римка».
Гудок. Второй.
– Ань? Ты чего так поздно?
Я открыла рот – и вместо слов вырвался всхлип.
– Аня! Что случилось?! Кто тебя обидел?
– Она приехала, – выдавила я. – Его бывшая. Кристина.
Тишина. Потом – скрип, будто Римма резко села.
– Так. Рассказывай.
Я рассказала. Сбивчиво, глотая слова. Про пальто Burberry. Про каблуки. Про «услуги няни» и
про то, как Даша вцепилась в мою руку.
– И она такая... идеальная. Понимаешь? Ни складочки, ни морщинки. А я – тесто на щеке и
тапочки с кроликами.
– Анна! – Римма рявкнула так, что я отдёрнула телефон от уха. – Ты себя слышишь вообще?!
– Но...
– Никаких «но»! Она – глянцевая пустышка с ботоксом вместо души! А ты – настоящая! Живая! У
тебя ребёнок её собственный от неё прячется, соображаешь?!
Слёзы текли по щекам. Я их не вытирала.
– Рим, ты не понимаешь. Они же... они семья. Настоящая.
– Ань, ты дура.
– Спасибо за поддержку.
– Пожалуйста. – Голос смягчился. – Ложись спать. Утром всё будет иначе.
Я не поверила. Но легла.
Не спала.
Утром свет ударил в глаза – жёсткий, бесцеремонный. Я подошла к окну, не зная зачем.
Внизу – такси. Жёлтое, яркое.
Максим. Кристина. Между ними – Даша.
Идеальная картинка: высокий мужчина, элегантная женщина, ребёнок.
Семья.
Горло перехватило. Я отвернулась.
Где-то внизу, за закрытым окном, детский голос крикнул что-то – громко, отчаянно. Но я уже
не смотрела.
