Текст книги "Тень (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Однако теперь перед Таней во весь рост вставала новая проблема: она практически выздоровела и ей предстояло определяться с тем, как жить дальше. По закону ей светил детский дом – но пребывание в нем наверняка помешало бы миссии очень пожилой женщины по прозвищу Шэдоу Бласс, и даже с миссии относительно молодого врача Тани Ашфаль, так что нужно было придумать что-то, что позволило бы детского дома избежать. И опыт ренегератора мог помочь в этом очень существенно, но «светить» Ашфаль было определенно глупо. А вот навыки Шэд Бласс…

Глава 3

Байрамали Эльшанович вернулся к работе третьего апреля: Таня ему и в самом деле сломала два ребра, так что пришлось ждать пока ребра хотя бы дико болеть перестанут. К тому же врач из второго корпуса, который до войны работал в скорой помощи в Минске, внимательно расспросил пришедшего в себя хирурга и сказал, что насчет остановки сердца девочка, скорее всего, была совершенно права. Впрочем, сомнений все еще оставалось гораздо больше – но спустя несколько дней, когда у одного из солдат во время операции сердце тоже остановилось и этот «скоропомощник» – буквально от безысходности – просто повторил подробно расписанный ему девочкой «прекардиальный удар», сердце пациенту тут же перезапустивший, все окончательно поверили в то, что жизнь Байрамали Эльшановичу Таня действительно спасла. А саму процедуру назвали «ударом Михайлова»: Таня запомнила имя доктора, которому она «помогала в Ленинграде» и все свалила на него…

Поэтому хирург любую просьбу странной пациентки исполнял не просто с радостью, а буквально с благоговением. Правда, сначала он предложил Тане её просто удочерить, но для Шэд это было «немножко слишком». Так что она, сославшись на то, что наверняка где-то остались ее родственники и их все же можно найти, уговорила его оформить опеку. Которая позволяла ей не отправиться в детский дом. Но вот все прочее…

В госпиталь с Таней принесли все её вещи. Сложенные в небольшой заплечный мешок: пару белья, три неоднократно заштопанных чулка, небольшой шерстяной шарфик и пару ботинок. Еще были вещи, на девочку надетые: белье, платье с коротким рукавом, шерстяная кофта, короткое пальтишко – и всё. Может быть, из Ленинграда Таня Серова еще что-то захватила, но если и так, то все прочее успело где-то потеряться…

Поначалу Таня по этому поводу вообще не расстраивалась: в госпитале она носила казенную одежду и ей хватало. Но теперь ей предстояло посещать школу, даже при наличии опекуна – и отсутствие одежды создавало серьезные проблемы. Однако проблемы оказались решаемыми – просто потому, что помочь «несчастной ленинградке» старались все сотрудники госпиталя и очень многие простые жители Коврова. Например, уборщица «главного корпуса» (которую почему-то называли смешным словом «техничка») тетя Маша очень быстро сшила для нее полный комплект одежды – как «домашней», так и «уличной». Вообще-то до войны она работала закройщицей в городском ателье, и одежда получилась не просто удобной, но и очень красивой, а по нынешней моде – вообще шикарной. А с тканями для шитья тоже вышло удачно: еще в конце февраля в город пришел целый вагон с одеждой. И на то, что одежда была, мягко говоря, специфической (с фронта прислали кучу трофейной немецкой формы) никто особого внимания не обращал, ведь все равно ее распарывали и перешивали на «нормальную». Понятно, что одежда цвета «фельдграу» людей порадовать ну никак не могла, однако анилиновые красители, хотя и бывшие дефицитом, все же найти было можно…

Вообще-то трофейные шмотки пришли в адрес городского детского дома-распределителя (там эвакуированных слегка откармливали, приодевали как могли и потом отправляли дальше в глубь страны), так что запасы тратились довольно быстро – но все же кое-что осталось. И пальто Тане тетя Маша сшила из фашистской офицерской шинели, перекрашенной в какой-то бурый цвет (что, впрочем, не сделало ее менее теплой и удобной) – и Таня отправилась в школу.

Сама школа располагалась практически рядом с госпиталем. То есть просто рядом с бывшей железнодорожной больницей стоял клуб железнодорожников, ставший теперь «вторым корпусом» госпиталя – и его использовали потому, что и клуб, и больница отапливались общей котельной, примыкавшей к больнице. А здание напротив клуба – как раз школа – имела печное отопление, и руководство города решило оставить ее в прежнем статусе. Школа была, даже по меркам провинциального города, очень маленькой – а когда другую школу тоже «забрали» под госпиталь, учеба в ней вообще шла в три смены. Но ведь нельзя детей оставить без образования. Даже детей, которые в Ковров попали случайно и на время, нельзя!

К Тане из школы учителя стали приходить сразу же, как стало понятно, что девочка умирать не собирается – но поначалу врачи их просто не пускали. А когда все же пустили, Таня им сказала, что у нее пока сил на учебы не хватает – но попросила учебники за седьмой класс ей принести. Вообще-то исключительно для того, чтобы понять, до какой степени ей потом свои знания можно проявлять на публике – но оказалось, что один предмет ей точно придется изучать «с нуля»: литературу. Потому что даже Решатель не смог найти в своих бездонных электронных архивах хоть одно произведение этой эпохи…

Впрочем, тренированная память Шэд «впитала» всю программу буквально за пару недель, и Таня, придя в школу, планировала договориться о досрочной сдаче выпускных экзаменов, что позволило бы ей снять с себя эту «обузу». Однако оказалось, что с этим спешить не стоит – просто потому, что кроме четырех уроков в классах ученики седьмого класса еще столько же времени «проходили производственную практику». На пулеметном заводе номер два – и из-за этого оба седьмых класса учились в первую смену, вместе с первоклашками…

Вообще-то на пулеметном заводе для детей особой работы не было. Но вот работы «не особой» было просто завались. В «деревяшечном» цехе именно школьники выпиливали заготовки для пулеметных и автоматных прикладов, в тарном – они сколачивали ящики для перевозки продукции. А еще дети работали на разборке сломанного оружия в ремонтной мастерской завода. И именно в эту мастерскую Таня и попала, ведь для того, чтобы пилить или колотить, у нее «силенок было маловато». А чтобы, скажем, вымачивать в керосине проржавевшие железяки, сил у нее было достаточно.

На самом деле уже за первый месяц Таня смогла набрать почти три килограмма веса и достигла «психологического барьера» в тридцать килограмм – но все равно выглядела она исключительно хилой. Что, вообще-то, действительности не очень соответствовало: специальный комплекс упражнений развивал (пока) лишь силу мышц, а не их объем – но девочка по поводу своих возможностей ни с кем не спорила. Ведь разбирать сломанное оружие – это занятие довольно интересное. Да и, что уж скрывать, лично полезное.

Школьники на завод работать ходили с огромным удовольствием, ведь там их кормили. Один раз, и не очень-то сытно – но для многих это было очень существенной помощью: все же мало кого в городе обихаживали так же, как Таню. Поэтому она всегда «заводскую» еду делила между другими девочками в своей «бригаде», а на завод ходила – и тоже с огромным удовольствием – совсем по иной причине.

В оружии Шэд Бласс разбиралась более чем неплохо, причем в оружии любых эпох. Например, второго «своего» президента Системы она ликвидировала с помощью музейного мушкета – просто потому, что пронести любое другое оружие в президентский дворец было невозможно. А седьмого – с помощью самонаводящейся ракеты собственной конструкции. Ну да, биоселектор, настроенный на конкретную тушку, она использовала готовый, но вот все остальное… так что разнообразные стреляющие изделия, даже в испорченном виде, представляли для нее большой интерес. Особенно в связи с тем, что в ремонтную мастерскую приходили не только пулеметы и автоматы, которые на заводе же и делались: на фронте сортировкой особо заниматься было некогда, так что частенько в поступавших в мастерскую ящиках лежали и пистолеты, и трофейные изделия, причем иногда более чем странные.

Но «вмешательство попаданки в новую реальность» началось совсем не в оружейном деле. Зайдя в деревяшечный цех она увидела, как ребята тащат полные носилки стружек во двор и сваливают их в импровизированный очаг – сложенную из обломков кирпичей круглую конструкцию диаметром около метра.

– Это вы зачем? – поинтересовалась она у парней, но ответил ей пожилой мужчина:

– А чего еще-то с мусором делать?

– Так в городе топлива не хватает, а вы тут сколько дерева сжигаете просто на улице?

– Дочка, ты еще не видела, сколько в тарном цехе опилок жгут. Я и сам вижу, что с топливом у нас хреновато, но опилками-то печь не стопишь. Да и носить их далеко не в чем.

– А сделать из опилок брикеты хотя бы?

– Ты думаешь, что одна такая умная? – рассердился мужчина. – Пробовали уже, но чтобы брикеты делать, клей какой-то нужен, а клейстер не годится. Да и крахмала лишнего нет, он и в еду неплох. Кисель-то, небось, с удовольствием пьешь?

Разговаривать с глупой школьницей он больше не стал – а вот комсорг механического цеха Миша Шувалов ее внимательно выслушал. Потому что про тот ужас, который творился в Ленинграде, в стране были уже наслышаны, а Таня с «совершенно честным лицом» рассказала ему кое-что очень интересное:

– У нас там вообще топлива не было, поэтому каждую щепочку, каждую соринку старались использовать. И один инженер – фамилии его я не помню – придумал, как делать дрова хоть из опилок, хоть из соломы. Вот смотри, тут ничего сложного нет…

Правда, поначалу терпения у Миши хватило лишь на спокойное выслушивание того, что говорила Таня, а воспитания – на то, чтобы не послать ее в очень необычные места. Однако когда Таня принесла изготовленную из обломков трофейного оружия и пары подобранных в куче металлолома кусков стали «машинку», превратившую горсть опилок в тоненький, но цельный стерженек, он задал уже действительно серьезный вопрос:

– Как я понял, твоя машинка может за пять минут из опилок сделать дров размером с пару карандашей…

– Это не машинка, а демонстратор принципа работы. Машинка должна выглядеть вот так, – и девочка на обрывке бумаги нарисовала несложную схему, – и делать за час с центнер нормальных дров. А если мотор взять киловатт на десять, то может выйдет даже три центнера.

Прошлой зимой всем в городе было довольно холодно, так что рабочие на призыв комсорга «сделать машину для изготовления нормальных дров из мусора» откликнулись с изрядным энтузиазмом. И даже притащили откуда-то старый сгоревший электромотор, договорились с электриками, чтобы те его срочно перемотали – а когда из примитивной установки, в которую высыпали несколько ведер опилок, полезли пеллеты, даже скинулись и купили Тане на рынке большой пакет с сушеными яблоками.

Хорошо, когда бюрократия не мешает трудовому энтузиазму: уже через неделю – и силами инженеров завода – была изготовлена установка, перемалывающая в мелкие крошки любые древесные отходы, а первого мая была пущена уже «промышленная» установка с мотором на тридцать пять киловатт, способная переработать до двадцати тонн деревянных отходов в сутки (на первой, «опытной», мотор был от какого-то станка, восьмикиловаттный). То есть запущен был лишь гранулятор, а инженеры срочно «изобретали» барабанную сушилку и разные механизмы, передающие сырье с машины на машину – но никто уже не сомневался, что было придумано что-то исключительно нужное всей стране. Директор завода – как раз первого мая – привез в Москву наркому вооружений Устинову «образцы продукции», а второго вернулся в Ковров с указанием отправить бригаду механиков в Сталинград чтобы на развалинах Тракторного завода поживиться случайно сохранившимися там электромоторами…

Но для Тани главным стало то, что она получила неограниченный доступ к механической мастерской завода и – что для нее было важнее – в небольшую, но очень неплохо обеспеченную оборудованием и материалами заводскую химлабораторию.

Правда, после получения такого допуска в школу девочка ходить практически перестала – но учителя на это особого внимания уже не обращали. Они всего лишь за месяц привыкли к тому, что девочка школьную программу знает лучше всех в классе. Ну да, в Ленинграде-то школьников, вероятно, куда как круче всему учили!

Впрочем, вскоре и большинство других «старших» учеников в школе стали появляться лишь иногда: у каждого почти дома в городе огородик имеется, а раз уж взрослые по десять-двенадцать часом трудятся на заводе, укрепляя оборону, то этими огородами никому, кроме, собственно, школьников, заниматься и некому. Вдобавок дирекция пулеметного выделила каждому рабочему и небольшой участок земли в пригороде «под картошку» – а в том, что эту картошку сажать абсолютно необходимо, ни у кого ни малейших сомнений не возникало. Ну не было в стране избытка продуктов!

Но и времени на земледелие в городе тоже у взрослых практически не было. Таню очень удивило, что строительство новых цехов на заводе велось силами рабочих и просто горожан на совершенно добровольных началах. Рабочие завода после смены, а другие горожане – в свободное время приходили копать, таскать кирпичи, некоторые – кто опыт в этом деле имел – клали стены. И за этот труд никакой оплаты никому не полагалось. Правда, добровольных строителей старались хотя бы покормить дополнительно, но это получалось далеко не каждый день – и тем не менее поток добровольцев не иссякал.

Однако не было в Коврове (как, впрочем, и везде) поголовного трудового энтузиазма и бескорыстия на благо Родины. Отдельные граждане больше пеклись о личном благополучии – и методы достижения такого благополучия не всегда соответствовали моральному облику строителей коммунизма.

Таня по-прежнему жила в своей маленькой палате, ведь другого жилья у нее не было. А Байрамали Эльшанович тоже жилья своего не имел и снимал даже не комнату, а койку в перенаселенном частном доме. Но в госпитале никто не возражал, а наоборот Таню всячески поддерживали – в том числе и исходя из «корыстных интересов»: девочка уже привыкла спать по четыре часа в сутки (обучение «быстрому сну» входило в программу медицинских школ Системы), так что она совершенно спокойно ночами дежурила в приемном покое. Врачи (и уж тем более медсестры) искренне верили, что девочка и первую помощь оказать сможет, и, конечно же, дежурного доктора вызвать сумеет.

Ночью двадцать девятого мая (точнее, уже ранним утром тридцатого – в половине третьего утра) в приемный покой два солдатика притащили заместителя начальника городской милиции. Он – в свете участившихся грабежей товарных поездов – решил лично проверить, как охраняются поезда во время смены локомотивов. Проверил – и увидел, как из вскрытого вагона кто-то шустро выбрасывает тюки с мануфактурой. Увидел, выхватил пистолет и закричал «руки вверх» – думая, как он сам сказал позднее, что грабителей всего двое. Но, во-первых, их оказалось скорее около десятка, а во-вторых, пистолеты и у них имелись. Конечно, на выстрелы сбежалась и штатная охрана станции, так что ограбление удалось пресечь. Но вот изрешеченного пулями милиционера солдатики едва успели дотащить до госпиталя.

Доктору Тане Ашфаль хватило нескольких секунд, чтобы понять: врачи, находящиеся сейчас в госпитале, милиционеру помочь не смогут, так как их квалификации не хватит. Да и вообще нынешние врачи в состоянии лишь горестно развести руками: раневые повреждения печени на нынешнем этапе развития медицины считаются фатальными. Но ведь в приемном покое все, ей необходимое, имеется! Правда, освещается этот покой лишь двумя тусклыми лампочками – но регенератору второй категории и в темноте работать не проблема. Проблема может быть лишь одна: если кто-то из медперсонала сунется в покой чтобы выяснить, кто это поздней ночью в дверь так громко стучался. Но с этим, вроде бы, повезло: преддверие «ведьминого часа», самый крепкий сон…

Если в первой ее операции Тане просто повезло (она как раз перед едой тщательно вымыла руки, а потом, перед тем как солдатика чинить начала, протерла их спиртом из стоящего на столике флакона), то теперь она к дежурствам всегда готовилась так, как будто ей предстояла пересадка органа пациенту, вытащенному из сточной канавы. Руки, конечно же, тщательно вымыты, инструмент в стерилизаторе в полной готовности, флакон со спиртом на столике (правда, прикрытый салфеткой, чтобы своим видом не смущать посетителей). И несколько ампул с новокаином под рукой. А все остальное – у нее в голове и в руках (которые уже полностью восстановились). Так что те двадцать с небольшим минут, которые Таня Ашфаль в одиночестве провела возле каталки, она использовала на сто процентов.

Очень качественно использовала, так что когда Прасковья Ильинична пришла, чтобы сменить ее на дежурстве, все, что можно было сделать, уже было сделано:

– Доброе утро, Прасковья Ильинична. Тут милиционера раненого принесли недавно, я его посмотрела…

– Так что же ты стоишь-то! Надо доктора срочно звать!

– Не надо доктора. Тут ничего особо страшного не было, несколько ран – но не особо серьезных. В него бандиты стреляли, но, видать, издалека, или пули у них отсыревшие были: раны неглубокие, так что я пули вынула и раны зашила. Чего людей-то беспокоить: утром новый эшелон с ранеными придет, им работать и работать. Только вот карточку вы сейчас заполните, пожалуйста: я не могу, руки все же дрожат с устатку. А когда народ проснется, отправим его в палату: пусть у нас полежит на случай осложнений каких.

– Ну ты, Таня, и даешь! Ладно, диктуй что писать, но учти: если Михаил Иванович велит тебя за самоуправство выпороть, пощады от меня не жди.

– Пишите: пять пулевых ранений средней тяжести. Первое: мягкие ткани правого плеча, сквозное, кость не задета. Наложены два шва на входное и выходное отверстие. Второе: касательное ранение левого бедра, по сути – глубокая царапина. Наложен шов. Третье: проникающее ранение в области печени с незначительным повреждением внутренних органов. Пуля извлечена, внутренние повреждения устранены, наложены два шва: один внутренний и один наружный. Четвертое и пятое: левое предплечье, одно сквозное, другое глухое, с повреждением лучевой кости. Пуля извлечена, наложены три шва, требуется фиксация предплечья. Всё. Ах, да: пишите еще: все раневые каналы очищены, прогноз благоприятный. В связи с возможной баротравмой печени на неделю запретить любые спиртосодержащие препараты, рекомендуется экстракт расторопши пятнистой.

– Вот смотрю я на тебя, Татьяна, и думаю: в кого ты такая только уродилась? А если бы…

– Никаких «если бы», Прасковья Ильинична. Я таких операций пару десятков в Ленинграде сама уже сделала и знаю, что сама могу починить, а для чего других врачей звать… более опытных. А Ивану Михайловичу скажите, что если у него вопросы будут, то я на них после школы отвечу – а сейчас я все же спать пойду. И если не сложно, то разбудите меня в половину восьмого: все же немного понервничала, устала, так что сегодня подольше посплю.

– Вы там в Ленинграде все такие… железные? Четыре с половиной часа тебе – это уже «подольше»… Ладно, разбужу. И завтрак тебе в палату принесу чтобы ты время не теряла на столовую. Иди уже… докторша недоделанная!

Глава 4

С милиционером Таня Ашфаль свою работу закончила. А вот Шэдоу Бласс решила, что работа лишь начинается. Не то, чтобы ее хоть как-то взволновали грабежи на железной дороге, но… Вокруг люди вкалывают, не щадят здоровья, помогая родной стране – а кто-то этих людей убивает ради мелкой личной выгоды. Вдобавок, когда какие-то личности развлекаются стрельбой на улице, есть шанс словить случайную пулю, небольшой – но и его игнорировать нельзя. А раз уж такая стрельба – непорядок, который пресечь нетрудно (для нее, Шэдоу Бласс, нетрудно), то необходимо это и сделать. Да и навыки восстановить лишним не будет. Конечно, потерять такие навыки – это из области страшных сказок, однако проверить не мешает. Все же новое тело…

Это тело через два месяца интенсивного восстановления весило уже почти тридцать четыре килограмма. По медицинским нормам – это уже не «чрезвычайно низкий», а просто «низкий» вес, до нормы еще десяти килограммов не хватает. Но жить уже можно, и даже кое-что сделать можно. А если при этом еще и мышцы определенные целенаправленно тренировать…

Однако июнь – не лучший месяц для подобных мероприятий. Ведь ночь коротка, а работать, когда светло – не самая лучшая идея… хотя бандиты-то «работают». Но если проблему требуется решать кардинально, то и подготовиться нужно качественно – а в качестве подготовки все же стоит мышцу подкачать. И тут снова появилась работа для Тани Ашфаль, тем более что летом и времени свободного стало побольше, и на рынке кое-что появилось. За деньги появилось, причем за деньги более чем приличные – но с деньгами внезапно у девочки Тани стало совсем хорошо…

То есть не то, чтобы уж совсем – но на продукты, покупаемые на рынке, они появились. Пулеметному заводу за «изобретение» гранулятора перепала какая-то приличная премия, а директор, порасспросив народ, решил, что та, кто чуть ли не заставила его заводчан изготовить, тоже достойна вознаграждения. И после долгого и обстоятельного разговора с комсоргом механического цеха он и размер вознаграждения определил. В общем, девочке Тане досталась довольно немаленькая часть денег, присланных из Москвы для поощрения изобретателей: семь с лишним тысяч рублей. Заметно больше годовой зарплаты заводского рабочего – но доктор Ашфаль решила, что уж на месяц-то «правильного питания» этих денег хватит.

Потихоньку дни становились все длиннее – и все больше времени школьники проводили на заводе. Это в школу можно не ходить когда огороды не вскопаны – а работу прогуливать просто неприлично. Ведь завод не веники вяжет, а пулеметы делает. К тому же большая часть школьников мечтала «мобилизоваться» в заводское ФЗУ – и «рекомендация с работы» могла этому очень сильно поспособствовать. А если рекомендации не будет, то ребят вполне могли мобилизовать в другие училища, не столь престижные. И только сейчас Таня узнала, что выпускники школ, семилетку закончившие, поголовно подлежат именно мобилизации. Трудовой, как раз в фабрично-заводские училища – но в планы Шэд такое явно не входило. В законе была лишь одна лазейка (точнее, их было три, но всерьез можно было рассчитывать лишь на одну: продолжение обучения в старшей школе), но и при этом резко ограничивалась свобода передвижения по стране. В принципе, все это было понятно: война идет, страна остро нуждается в трудовых резервах – но Шэд это сильно не нравилось.

Не нравилось, да и в ФЗУ мобилизовываться она категорически не желала – но на завод работать ходила. Потому что там есть механический цех и просто горы сломанного оружия. Шэд уже прибрала случайно завалявшийся в груде присланных с фронта трофеев странный пистолетик размером с ладошку Тани Серовой и смешным калибром в шесть с третью миллиметра. И к нему даже имелось четыре патрона – но эту игрушку она припасла исключительно «на крайний случай». А для основной работы она тихо и методично делала себе то, что на вопрос мастера цеха обозвала «малый хирургический набор». То есть мастер и увидел лишь пару причудливых скальпелей, несколько крошечных зажимов и ножницы очень необычной формы – но слухи о том, что эта странная девочка в госпитале иногда и операции самостоятельно делает, уже успели просочиться, так что он лишь кивнул, позволив Тане резвиться у верстаков и дальше. А вот другие игрушки Таня не показывала вообще никому – просто людям вообще не надо знать, что такие игрушки существовать могут.

Что же до странности – когда волосы у нее немного отросли, Таня попросила одну медсестру, до войны работавшую парикмахером (да и в госпитале периодически занимающееся привычным делом) ее постричь. Аккуратно, убрав «старые волосы» – после чего на голове у нее остались лишь «новые». Снежно-белые. Врачи и медсестры, глядя на нее, лишь кивали головами и думали про себя, что же девочке пришлось пережить, чтобы стать совершенно седой, а школьники просто прозвали ее «Белоснежкой» и больше внимания на ее волосы не обращали. Да и в городе люди очень быстро привыкли, вдобавок из вежливости вообще старались на нее не пялиться. Ну, почти все старались…

Четырнадцатого июня Таня сильно задержалась на заводе: мастер попросил ее помочь с подгонкой запоров затвора пулемета. Просто двое из рабочих, которые этим занимались, заболели, а план-то выполнять надо! В принципе, работы была несложной, просто требовала внимания и усидчивости (а так же прямых рук и хорошего глазомера), поэтому ей обычно занимались уже достаточно опытные люди. Но матер-то видел, какие непростые инструменты девочка для своей медицины делала, так что в том, что она с работой справится, не сомневался. Таня тоже не сомневалась – и работу выполнила, но остальные рабочие, зная, что их товарищи еще пару дней на заводе не появятся, решили «поработать в задел» – и девочка подумала, что и ей стоит потрудиться сверхурочно. Так что в госпиталь она пошла уже в двенадцатом часу.

Когда она пересекла железную дорогу, на ее пути появилось трое парней. Давно уже не школьников, и к тому же изрядно пьяных. Увидев Таню, один из них рассмеялся и каким-то блеющим голосом обратился к ней:

– Белоснежка! А пойдем-ка с нами! Мне кажется, что нам сегодня по пути.

– Вы, вероятно, ошиблись, – как можно спокойнее ответила ему уже Шэд, – я вовсе не в жопу иду.

– А она еще и грубит! – воскликнул другой парень. – Девка, ты на кого голос повышаешь? Раз мы хотим, то ты пойдешь с нами! – и в руке у него появился нож…

Утром пятнадцатого в городской милиции все стояли на ушах: возле железной дороги спешащие на завод рабочие обнаружили три трупа. Два из них при жизни были хорошо милиционерам известны, а третьего опознать не смогли – хотя, судя по форменным ботинкам, он был по крайней мере из семьи железнодорожников. А по первым двум начальник милиции точно убиваться бы не стал: оба были уже дважды судимы и жалобы на них в милицию поступали не по одному разу в неделю. Наверное, повздорили с такими же, с фатальными последствиями – но кое-что в этих покойниках казалось странным.

Очень странным: хотя все трое оказались вооружены пистолетами, а двое еще и ножами – незнакомец и один местный были убиты просто сильными ударами в шею, настолько сильными, что у обоих был сломан кадык. А вот третий – у него было разбито буквально в фарш причинное место, но, по мнению срочно приехавшего из Владимира специалиста, умер он не из-за этого:

– Тут на теле есть очень интересные повреждения, вот, сами смотрите: как будто ему кувалдой в грудь ударили, хотя и не очень сильно. Я думаю, что у него после такого удара сердце просто остановилось, скорее всего от сильного испуга.

– Кувалдой? Какой кувалдой?

– Я уж не знаю какой. Но след квадратный… почти квадратный, края слегка закруглены. Рядом с телом ничего похожего не обнаружено?

– Ничего. И, похоже, это убийство раскрыть не получится: их уже холодными нашли, а ночью мимо станции не меньше десятка эшелонов прошло…

– Ну и наплюйте.

– Это как?

– Слюной. Тот, которого вы опознать не сумели, уже больше года вне закона объявлен за убийства, я его хорошо помню, он у меня сумасшедшим прикидывался. Но тогда от расстрела он сбежал, но, оказывается, не очень-то и надолго.

– Понятно… но этого-то кувалдой зачем?

– Может, и не кувалдой, но уж удар очень сильный, а может, просто пугали… в одном вы правы: это не местные работали, и их уже здесь нет. Я днем во Владимир возвращаюсь, так что постарайтесь до обеда рапорт оформить, я подпишусь. За час успеете?

Пара набранных за последние две недели килограммов мышц оказались очень кстати: Шэд двоим любителям молодых девушек проломила шеи практически одновременно. А вот третий – его она решила чуть-чуть попридержать на этом свете. Тужурка железнодорожника ее заинтересовала – и, как оказалось, не зря. После ее удара парень кричать не мог – но сказанное понимал и даже мог тихонько отвечать на вопросы. Собственно, вопрос у Шэд был только один – и объект на него дал вполне удовлетворивший ее ответ. Ну а когда он стал ей больше не интересен, Шэд, немного пошарив у насыпи, подобрала подходящий камешек и «правильно» стукнула им в нужное место. Прекардиальный удар – он не только запустить сердце может, но и остановить его, собственно, поэтому проделывать такой трюк необученным людям категорически не рекомендуется. А вот обученные его могут очень разнообразно использовать…

Понятно, что мысль подозревать хрупкую девочку в столь нетривиальном убийстве никому даже в голову придти не могла. Тем более, что эта девочка, вернувшись с завода, тут же встала к операционному столу: заканчивался очередной понедельник – день, когда пришел очередной эшелон с ранеными – и хирурги от столов практически не отходили, несмотря на разнообразные запреты Ивана Михайловича. Но вот операционные сестры все же не железные, и сестра Байрамали Эльшановича с видимым удовольствием уступила место у стола Тане.

– Спасибо, Танечка, но мы уже почти закончили, – сказал могучий сын азербайджанского народа хриплым от усталости голосом. – Ты сможешь тут зашить? А то у меня, честно говоря, уже руки немного трясутся, – задал он «риторический вопрос», ведь как девочка шьет раны, он уже видел неоднократно. Не процесс, а результат – но результат его удовлетворял.

– Смогу конечно. А вы, я гляжу, уже действительно сильно устали: разрез не очень аккуратно сделали, да и немного лишнего прихватили. Само по себе не страшно, просто шрам слишком большой получается, но я постараюсь так шить, чтобы его было почти незаметно.

– Что значит «лишнего прихватил»? – удивился хирург.

– Если я не ошибаюсь, тут осколок в кости застрял – а чтобы его достать, можно было лишь немного раневый канал расширить и осколок корнцангом изогнутым достать.

– Возможно, ты и права… но ты зашивай, потом поболтаем.

– Я уже зашила.

– Что? Покажи… Как ты это сделала? Минуты же не прошло…

– Доктор Михайлов говорил, что у женщин вообще реакция быстрее, чем у мужчин, а маленькие девочки такую работу при определенной тренировке в разы быстрее делают. Я – тренировалась.

– Невероятно! Слушай, а других сестер ты научишь?

– Могу попробовать, но они-то уже не маленькие девочки. Впрочем, большинство из них тоже сможет довольно быстро шить. А вам нужно с другими хирургами поговорить и всю процедуру операций поменять, иначе вы когда-нибудь у стола окончательно помрете… нанеся этим большой ущерб стране.