Текст книги "Тень (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

– Это как это процедуру поменять?

– Сами смотрите: вы – хирург очень хороший и опытный, в день иногда больше десятка операций делаете. Но на каждую у вас уходит когда полчаса, когда час…

– А ты хочешь, чтобы я резал так же быстро, как ты шьешь? Но я же не маленькая девочка, – рассмеялся врач.

– Это верно. Но за эти полчаса – это если операция простая – вы минут десять готовите и вскрываете операционное поле, а еще минут десять, а то и пятнадцать – шьете. Я же предлагаю, чтобы операционное поле вскрывали врачи с меньшим опытом, или даже опытные сестры. А шили… я, например, шить могу, или те, кого я специально научу. У вас тогда на операцию будет тратиться минут пять-десять, вы не будете уставать до изнеможения даже если за день три десятка операций проведете…

– А в этом что-то есть. Этому тебя тоже доктор Михайлов учил?

– Нет, но на заводе каждый делает одну операцию – и пулеметы собираются очень быстро. Просто потому что именно эту операцию – я про завод сейчас говорю – рабочий делает уже давно и научился именно ее выполнять быстро и качественно. И если в операционной так же устроить…

– Я твою идею понял. Тут, конечно, еще подумать надо, с другими хирургами ее обсудить, но она мне уже нравится. Ладно, или спать уже, да и мне пора: это была последняя операция на сегодня. И, дай бог, на ближайшие дни. Кстати, я тебе молока купил, там трехлитровая банка в леднике стоит. И куда в тебя, маленькую такую, столько молока влезает?

– Это плохо?

– Это хорошо. В среду еще молока принесу, но это уже до следующего понедельника будет, а еще бабка с рынка обещала в среду дюжину яиц принести. Тебе нужно много есть, а то все никак не поправляешься.

– Поправляюсь. Я к сентябрю думаю уже до сорока килограмм набрать. Кстати, о сентябре: а мне в десятилетку можно попробовать поступить?

– Нужно. Завтра я с директором десятилетки договорюсь. Но – завтра… черт, уже сегодня. Иди спать!

Восемнадцатого августа около часа дня начальник ковровской милиции сидел в кабинете заместителя, пытаясь сочинить рапорт в областное управление. Но рапорт сочинялся плохо. То есть он сочинялся-то очень просто, однако областное руководство очень не любило, когда подчиненные используют нецензурные слова – а у ковровского милиционера других слов придумать ну никак не выходило.

– Ну что ты мучаешься? – посочувствовал ему заместитель, сидевший за соседним столом и флегматично прихлебывающий из кружки довольно вонючий напиток. – Ты просто напиши, что «меры принимаются», если хочешь – напиши, что мне, допустим, расследование поручено.

– Почему это тебе?

– А потому что я, пока хлебаю этот бульон из чертополоха, головой думаю – а тут, кроме как думать, ничего сделать нельзя. Разве что по лесам вокруг города поискать – а там мы обязательно что-то найдем. И когда найдем… С бандой Хвоста же прокатило?

С упомянутой бандой милиции пришлось разбираться в конце июля. То есть не столько разбираться, сколько бумагами от области отмахиваться: бандиты напали на склад ОРСа, на выстрелы сбежалась охрана станции – и нашли, кроме тяжелораненого сторожа, десяток бандитских тел, перебитых – как показала последующая экспертиза – из двух немецких пистолетов. Причем два выстрела, которые услышали охранники, сделали как раз бандиты – а вот в кого они стреляли, осталось непонятным. Как непонятным было и то, кто это их самих всех у склада положил, стреляя так, что никто этих выстрелов вообще не услышал. Оставленная на месте бойни (другого слова милиционеры подобрать не смогли) записка ясности не добавляла – правда, уполномоченный из области сделал вывод, что «тут работал человек образованный». Как он до этого додумался, ковровцам было тоже непонятно, ведь буквы были написаны почерком совсем не каллиграфическим, а текст… «Бандитов в плен не беру. Веня Видивицин» – и что тут об образовании говорит? Ну да, фамилия не простая, может, даже, дворянская – но вдруг она вообще не настоящая?

Зато через день мальчишки нашли еще одно тело в лесу неподалеку от города – тело писаря со станции, и с ним было тоже не очень понятно. Правда, на лбу тела было выцарапано «тоже бандит», а в кармане пиджака нашлась записка с перечнем всех членов банды (и троих потом милиция относительно успешно арестовала), но у этого ноги были прострелены, как сказал старый Степаныч, повидавший такое еще в Гражданскую, пулями дум-дум, а убит он был ножом…

Милиционеров удивило лишь то, что двое из арестованных позже бандитов сразу начали петь соловьями, выкладывая все, что они знали о деяниях банды и даже о том, кому и как награбленное сбывали. А третий – он арестовываться не захотел и пытался отстреливаться, так что помер немного погодя, ничего толком и не рассказав. Но ковровские милиционеры в область отрапортавали так, что выглядело, будто они писаря вычислили, но просто взяли неудачно – так что их даже в приказе похвалили. Но то – настоящая банда, а сегодня…

Позавчера в милицию прибежала воспитательница из детдома с жалобой на изнасилование воспитанницы. Причем эта девчонка даже насильника опознала – но, когда его вчера утром привели в милицию, с ним пришли и трое приятелей, утверждавших, что весь тот день они провели вместе – сначала грибы в лесу собирали, а потом их жарили и с пивом употребляли почти до полуночи. И никаких доказательств у милиции против них не было – даже девочка из детдома уже уехала с группой в Пермь. Вдобавок, подозреваемый был еще и сыном заведующей ОРСом, яростно подтверждавшей рассказ о грибном застолье – что тоже милицию сильно напрягало. Так что, почти полдня потратив на допросы, милиционеры были вынуждены парней отпустить – но лишь только те вышли из отделения, насильника немедленно постигла суровая кара: прямо в «орудие преступления» влетела пуля. Все та же пуля «дум-дум»…

А когда милиция пришла к нему в дом, то нашли там эту заведующую, сидящую у стола, на котором грудой лежали ордена и медали. Сидящую с пулей в голове, и сжимающую в руке записку «Воры хуже фашистов. Посмотрите в подвале, там тоже много вкусного. Но таскать оттуда мешки – не царское дело». В подвале только тушенки нашлось четыре ящика, не говоря уже о мешках с крупой, мукой и сахаром. А сегодня утром два «свидетеля» получили по такой же пуле в задницу, а третий – вообще пропал. И что обо всем этом можно было написать в область?

И что можно было написать про то, что лишь к обеду милиционеры заметили толпу горожан, жадно читающих висящий на тумбе возле Горсовета листок, приклеенный поверх ежедневно вывешиваемой там газеты со сводками Совинформбюро? Но на листке не сводка была, а было написано «Даже если ты спер огурец на рынке – ты преступник. Беги в милицию и кайся! Милиция, может, тебя и пожалеет, а я – нет!» И та же подпись…

Собственно, поэтому начальник милиции и спрятался в кабинете раненого заместителя: возле отделения очередь из «укравших огурец» тянулась чуть ли не до середины улицы.

– Ты мне вот что скажи, – обратился «главный милиционер» к заместителю, который все же повоевать на фронте успел. – Стреляли, скорее всего, с завода, хотя там все утверждают, что выстрелов не слышали.

– Ты смеешься? Оттуда же расстояние побольше километра!

– Я вот и хотел спросить: может ли снайпер с такого расстояния пулю точно в яйца отправить.

– А я уже с мужиками с завода об этом поговорил, много интересного узнал. Стреляли-то из германского «Маузера», а заводские специалисты утверждают, что даже в снайперском варианте у него меткость куда как хуже, чем у мосинки. За пять сотен метров из нее хорошо если просто в человека попадешь – а тут точно в… цель пулю влепили. И этим тоже: по куску мяса из жоп вырвали, но, убежден, убивать их цели не было, в воспитательных целях им задницы отметили. Так что тут и винтовка не их простых, и снайпер от бога – а вот где такие водятся, я не скажу.

– А кто скажет?

– Никто. Зато я теперь одно точно сказать могу: у нас в Коврове милиции долго работы не будет. То есть серьезнее, чем пьяные драки разнимать, не будет: этот Веня всех бандитов и всю шпану в городе так запугал…

– Это ты точно заметил…

Глава 5

Шэд Бласс в оружии разбиралась прекрасно, и столь же прекрасно понимала, что попасть из современной винтовки куда нужно – дело практически невозможное, особенно если расстояние до цели превышает две-три сотни метров. Поэтому стреляла она в насильника примерно с сотни метров, из подвала – а чтобы народ выстрелами не пугать, сделала на заводе из поступающего металлолома небольшой складной карабинчик с интегрированным глушителем. И патроны под него сделала дозвуковые, с уменьшенной навеской пороха. А уйти с места работы для нее труда вообще не составило: горожане, дабы девочку не обижать лишний раз, вообще демонстративно ее «не замечали». И Таня – Таня Серова – даже с улыбкой подумала, что ее местные так же не заметили бы, доведись ей пройтись по улице с дымящимся ПТР в руках…

Шэд (и Тане Ашфаль) убитые и подранки душевного равновесия не нарушили. Ей даже было ни капли не жаль медсестру из детдома – мать третьего «свидетеля», который насильнику и «сдавал» информацию о том, когда девочек будут дальше в глубь страны отправлять. Причем, как выяснилось, уже неоднократно «сдавал»: очень ему нравилось «наблюдать за процессом». Эта медсестра повесилась, прочитав записку о том, какого подонка она вырастила – и которого может домой теперь не ждать – но, откровенно говоря, в городе ее вообще никто не пожалел: в своей записке она объяснила, почему самоубивается.

А девочка Таня Серова первого сентября пошла учиться в десятилетку, в восьмой класс – и сразу же подумала, что можно было придумать и что-то другое, чтобы не попасть в ФЗУ. Потому что первым вопросом, который ей задала одноклассница, был вопрос о том, почему она не встала на учет в комсомольской организации.

– Насколько я понимаю, на учет встают члены этой самой организации.

– А ты что, не комсомолка? Так вступай немедленно!

– Я просто не знаю, комсомолка я или нет. Я не помню. Я вообще ничего не помню о том, что было до того, как меня в госпитале откачали.

– Ну ладно, вспоминай пока. А про госпиталь это ты вовремя напомнила. Мы завтра в железнодорожный пойдем, думаю, что и тебе надо идти с нами.

– Зачем?

– Мы для раненых решили концерт дать. Будем песни им петь, стихи читать. Ты петь умеешь? Стихи знаешь?

– Я же сказала: не помню. Ни песен, ни стихов.

– Все равно пошли, раненые любят, когда к ним комсомольцы приходят. Если петь и читать стихи не можешь, поможешь им письма домой писать…

Так что в четверг второго Таня шла домой в окружении новых одноклассниц. А когда пришла в госпиталь, эти самые одноклассницы очень удивились: буквально каждый встречный – и врачи с медсестрами, и раненые – с Таней здоровались и спрашивали, как у нее дела в школе. А когда они в коридоре все же устроили небольшой концерт, его прервал очень большой мужчина в форме военврача:

– Таня, я же просил не задерживаться! Беги в первую операционную, там пациент тяжелый, без тебя не справляемся! Извините, девочки, продолжайте…

Школа – школой, а раненые в госпиталь поступали с удручающей регулярностью. И в слишком, по мнению девочки, больших количествах. Однако хирурги, все тщательно обсудив, пришли к выводу, что Танина идея о «конвейере» выглядит очень неплохо и потихоньку начали ее воплощать в жизнь. Вот только воплощение это пошло несколько «однобоко».

Таня Ашфаль очень старалась, обучая операционных сестер «правильно шить» – но те действительно давно уже не были «маленькими девочками» и учеба продвигалась не особо успешно. То есть шить именно правильно большинство научилось довольно быстро – но вот быстро шить правильно у них никак не выходило. Однако сама Таня делала все не только правильно, но и очень быстро, настолько быстро, что даже немного уставать при этом не успевала – и к концу первой недели сентября все некритичные операции хирурги старались делать после того, как Таня возвращалась из школы. Просто потому, что «шила» после всех операций исключительно Таня…

Врачи девочку «нещадно эксплуатировали» вовсе не потому, что других сестер жалели: они довольно быстро заметили, что зашитые Таней раненые почти поголовно выздоравливали без осложнений. Правда, они пока еще не заметили, что даже те, у кого осложнения все же возникали, тихо и незаметно излечивались этой девочкой в вечернее время. Не заметили они и еще кое-что…

Откровенно говоря, Таню непрерывная работа вообще не раздражала, ведь она делала то, что умела и любила делать. Ну, когда-то в юности любила – а сейчас эта любовь потихоньку возвращалась: ведь людям всегда нравится, когда у них работа получается хорошо. Вдобавок, работа очень быстро возвращала ей «необходимые навыки». Но одних, даже самых продвинутых, навыков, было все же недостаточно – так что Таня Ашфаль в химлаборатории завода быстренько синтезировала один очень незамысловатый препарат. Вообще-то фармакопею она изучала у Дракона полных четыре цикла, а все то же самое, но адаптированное Решателем к технологиям двадцатого века, в нее вложили при последней загрузке знаний – но в любом случае этот, получаемый за тридцать две стадии оргсинтеза из простого скипидара, препарат был жизненно необходим в намеченной миссии, так что два месяца, проведенных в лаборатории, Таня считала потраченными с пользой. И она с улыбкой вспомнила очень забавное сравнение Решателя:

– Дезинф-первый действует на микробов примерно так же, как ДДТ на насекомых: одна молекула их убивает, но при этом не разлагается и продолжает свое действие на всех, кто оказывается рядом.

А полученная после этого информация о ДДТ доктора Ашфаль тоже очень заинтересовала. Впрочем, пока ей хватало дезинфа и регенерата, заставляющего организм срочно восстанавливать поврежденные органы. Жаль, что не все – но остальные нужные препараты в лаборатории изготовить невозможно. То есть кое-что все же можно – но для этого в лаборатории требуется практически жить, не говоря уже о разном дополнительном ее оснащении, но вот времени у нее не было.

Не было до середины октября – ровно до тех пор, пока Тане не сделала для операционных медсестер «швейную машинку». Этой машинкой можно было накладывать лишь наружные швы – но теперь любая сестра эти швы накладывала почти так же быстро, как сама Таня руками. А когда Иван Михайлович прибежал на завод с этой машинкой (и с просьбой срочно изготовить еще несколько таких же), заводские инженеры задумались. Задумались над тем, а уж на самом ли деле они инженеры: конструкция машинки выглядела несложно, но чтобы она правильно работала, большинство деталей требовалось изготавливать с микронной точностью…

К чести советских инженеров нужно отметить, что ни один даже не заикнулся о том, что завод занят производством пулеметов с автоматами, а швейные машинки заводу не по профилю. Поэтому Таню пригласили на специально созванное совещание у главного инженера, где ее попросили рассказать как такие машинки вообще изготовить возможно.

– Дяденьки, ну чего вы ко мне пристали, я же не технолог!

– Татьяна Васильевна, но вы же как-то эту машинку сделали! А мы попробовали… между прочим, лучшие рабочие, слесаря шестого разряда старались – и то, что у нас получилось, работать не хочет! А ваш начальник госпиталя говорит, что с этими машинками получается раненых лучше оперировать, они выздоравливают быстрее – так что мы просто обязаны научиться их делать. Но, кроме вас, никто объяснить не может, как.

– Я тоже не могу, но постараюсь. Как я понимаю, главное тут – чтобы детальки друг с другом совпадали, а руками так точно их изготовить нельзя.

– Но ты же сделала, – недоуменно пробасил какой-то пожилой мужчина, вероятно как раз «слесарь шестого разряда», – а вот у меня ну никак не выходит. Хром слишком твердый… и хрупкий.

– Я не делала… то есть я делала, заранее зная, что так точно их сделать невозможно. И делала не из хрома, а из стали, из германских стволов пистолетных. Поэтому я сделала детальки немного поменьше и стальные, а потом потихоньку на них осаждала хром. Очень потихоньку: осажу микрон-другой, промываю и измеряю, что получилось. Мало получилось – еще осаждаю…

– А если много?

– Хром не только очень твердый и скользкий металл и не ржавеет. Он еще и растворяется в щелочном растворе красной кровяной соли. Так что если лишку нарастила – этот излишек растворяю. Тут главное – просчитать заранее концентрации растворов и нужные экспозиции, тогда все получится быстро. Я это посчитать не умею, так что приходилось много раз то добавлять, то убавлять хром, а если посчитать, то можно почти сразу в размер попасть.

– Ну, теперь понятно, чем ты там в лаборатории так воняешь, – улыбнулся главный инженер. – Я отдельно тогда приказ напишу, что тебе разрешается там химичить сколько угодно и когда угодно, а то уже вахтеры жаловались… Кстати, нам твой гранулятор в план поставили, но барабаны быстро истираются – может их стоит так же хромировать?

– Пусть к нам танки трофейные тащат: немецкая броня для советских дровяных машин вполне подойдет. А заодно и моторы приспособим… хотя нет, танковые не подойдут. Но я видела, что в горсовете мотоцикл трофейный, БМВ – думаю, что если взять оттуда мотор и его скопировать, то грануляторы можно будет не с электрическим мотором делать…

– Ага, бензин на дрова тратить… – пробурчал кто-то.

– Зачем бензин? Сделать газогенератор, который на тех же дровах работать будет. Если к нам танки притащат, то котельное железо на грануляторы больше мы тратить не будем?

– Вот что значит молодые мозги! – рассмеялся кто-то из инженеров.

– А если моторы у нас хорошо пойдут, то можно будет с такими и тележки самоходные делать, всякий хворост из лесов возить… – добавил кто-то. – Тогда дровяные линии в любой деревне ставить выйдет…

– Так, совещание закончено, прочие вопросы в рабочем порядке решим. Таня… Татьяна Васильевна, огромное вам спасибо за помощь. И я вас попрошу зайти в отдел кадров: дадим вам должность в лаборатории, будете хоть зарплату получать за свою работу.

– Но я же в школе учусь и в госпитале работаю…

– Таня! Того, что ты уже наделала, достаточно, чтобы мы тебе зарплату пять лет платили даже если ты на печке валяться будешь и в потолок плевать! Вот и будем платить, и карточки рабочие выдадим – никто, надеюсь, не сомневается, что это справедливо будет? Ну а если ты еще что-то изобретешь, то и премии тебе завод выписать вправе будет.

Когда почти все разошлись, главный технолог тихо спросил:

– Георгич, а ты не погорячился с зачислением девчонки?

– Нет, Ильич, не погорячился. Мне начальник госпиталя сказал, что она каждый день до тридцати операций выполняет – не сама, конечно, ассистирует хирургам. Но всем хирургам, без нее там вообще стараются операций не делать! И у нее ни осложнений, ни тем более умеревших нет. Вообще нет! У других – есть, а у нее… но ее там даже санитаркой зачислить не могут: ей четырнадцати нет, и карточки у нее ученические. Ты на нее сам-то посмотри!

– Да и смотреть-то не на что, пигалица недокормленная.

– Вот именно, а она каждый день, считай, десятки жизней спасает. А сколько еще спасёт! Эта машинка швейная – ведь никто, кроме нее, до такой не додумался. Еще Иван Михайлович сказал, что в госпитале сейчас стали использовать придуманный девочкой зонд, который помогает пули вытаскивать без лишних повреждений… Да она вообще святая, нам на таких молиться надо!

– То-то она, как против солнца идет, нимб над головой несет. Ладно, зайду в отдел кадров, мы там подумаем, как за это тебе по шапке не получить.

Когда серьезные дяди хотят решить какую-то проблему, то проблема скорее всего решается. И решается она чаще всего в положительном смысле. Так что совершенно неожиданно швейная машинка существенно приблизила Шэд к началу выполнения миссии.

Девочка Таня Серова в госпиталь поступила лишь с единственным «документом»: бумажкой, изображающей подобие медицинской карты. И по большому счету этот вырванный из тетрадки листок документом мог считаться лишь потому, что кроме не очень разборчиво написанных букв на нем присутствовала Большая Круглая Печать. Поэтому когда заводские кадровики вдумчиво побеседовали с Иваном Михайловичем, а затем все вместе они поговорили с заведующей городским ЗАГСом, у Тани Серовой появился уже настоящий документ государственного образца. «Копия свидетельства о рождении (выдано взамен утраченного)» – и, согласно документу, девочке Тане было уже полных четырнадцать лет.

Не сказать, что документ прибавил Тане веса или роста – но теперь ее с полным основанием взяли на работу в госпиталь (на должность старшей операционной сестры) и она – так как госпиталь был организацией военной – получала полноценный армейский паек. По тыловой, правда, норме – но и это было очень неплохо. А на заводе – делая вид, что ничего о ее работе в госпитале не знают – ее зачислили старшим лаборантом и тоже поставили «на кормовое довольствие». По правилам ей – как полноценному представителю «пролетариата» – вообще-то полагались рабочие карточки, но чтобы девочке не создавать проблем, если кто-то из завистников «напишет в проверяющие органы», ей выдавали заводские талоны на питание – как это делалось для рабочих, отправляемых в заводской пансионат для поправки здоровья (а точнее – чтобы хоть немного подкормить особо истощенных). Ну, насчет ее здоровья как раз на заводе никто не сомневался: хотя Таня и набрала обещанные сорок килограмм веса, излишне толстой она явно не выглядела – а молоко, выдаваемое в «пансионатском» пайке, для нее лишним точно не было. Да и вообще лишней еды ни у кого не было, а большинство заводчан не умирали с голоду лишь потому, что «доппаек» им обеспечивали огороды и выращенная на выделенных заводом участках картошка.

У Тани был еще один «источник белков»: грибы. В лесах вокруг Коврова грибов всегда было много, и практически все городские школьники летом (да и осенью весь сентябрь и даже в начале октября) активно занимались «тихой охотой», пополняя семейные закрома. Но когда однокласницы Тани выяснили, что за грибами она ходить не может потому что в госпитале раненых лечит, то они объявили «сезон помощи такой замечательной подруге» и сушеных грибов ей натаскали очень много.

А на заводе Главный конструктор, носящий «подозрительную» фамилию Майн, оформил на девочку изобретение «швейной машинки» – и Тане снова перепали денежки. Очень немаленькие: машинку показали товарищу Бурденко, тот восхитился настолько, что о столь полезном устройстве доложил «на самый верх»… в общем, Таня решила, что получаемую зарплату она может тратить на всякие безделушки. Вот только названия нужных ей безделушек вгоняли в оторопь даже давно привыкших ничему не удивляться заводских снабженцев. Вот только оказалось, что они еще по-настоящему и не удивились…

Но удивлялись не одни заводские снабженцы: поводов для удивления и у Тани Серовой было немало. Просто первые месяцы ей не приходилось особо оглядываться на «окружающую действительность», а теперь сама жизнь заставила ее внимательно приглядеться к окружающим ее людям. Очень странным – для гражданина Системы – людям.

С точки зрения Тани Ашфаль жили сейчас люди в абсолютной нищете, но никто из-за этого волосы на всех местах у себя не рвал. Люди просто работали – пытаясь, конечно, обеспечить себя получше, но никто не делал трагедии из-за отсутствия каких-то вещей. Есть они – хорошо, а нет – как-то перебьемся, до тех пор перебьемся, пока они не появятся. Однако даже бросающийся в глаза недостаток разных нужных вещей не был главным признаком нищеты: больше всего Таню удивляло то, что люди хронически недоедали – но даже это не делало людей угрюмыми и озлобленными. То есть никто не отказывался в случае возможности заполучить побольше еды – но и пополнение собственных запасов не было главной их целью.

Практически у всех, с кем успела столкнуться Таня, цель была – если отбросить внешнюю шелуху – исключительно странная: люди реально желали помогать другим людям. Но не всем, а тем другим людям, которые сами помогают еще более другим. Люда Макарова – комсорг класса, в котором теперь училась Таня – просто сообщила одноклассникам, что Таня грибы на зиму запасать не может потому что сильно занята помощью раненым в госпитале – и все одноклассники (да и почти все остальные школьники в единственной городской «десятилетке») каждый раз, возвращаясь из лесу с грибами, приличную часть собранного отдавали Тане. Лучшую часть, то есть те грибы, которые можно было сушить: белые, подосиновики, подберезовики – поскольку понимали, что засолить те же волнушки или грузди девочке просто негде. У них самих были семьи, явно не страдающие от переедания – но каждый искренне считал, что девочке, которая вкалывает в госпитале, помочь с провиантом просто необходимо. Да и не только с едой…

В сентябре возникла и другая, довольно серьезная, проблема: девочка Таня (главным образом благодаря специальной диете доктора Ашфаль) быстро росла – и в том числе у нее росли и ноги. А в результате те ботинки, в которых ее привезли в госпиталь, стали ей безнадежно малы. Пока еще было относительно тепло, Таня в школу ходила в странных тряпочных то ли туфлях, то ли тапочках, купленных доктором-опекуном на городском рынке. Но эта обувь, изготовленная из того, что под руку подвернулось каким-то деревенским умельцем, уже и подизносилась изрядно, и в мокрую погоду промокала мгновенно, да к тому же на холодную погоду вообще не рассчитывалась. А ни Шэд Бласс, ни Таня Ашфаль даже не задумывались в том, что обувкой-то следовало обеспокоиться заранее…

А когда Таня Серова осознала, что ходить-то ей, в общем, не в чем, она внезапно выяснила, что просто пойти в магазин и нужное купить невозможно – и это добавило ей печали. Вообще-то девочка Таня и так особых поводов для радости не имела (ну, кроме, разве что, постоянной заботы со стороны персонала госпиталя и особенно раненых), а теперь она совсем загрустила.

Но один парнишка из девятого класса, просто случайно заметивший «глубокую скорбь Тани дождливым утром», просто принес ей какие-то не зимние, но вполне себе приличные кожаные туфли:

– Белоснежка, мы тут с мамой поговорили… Вот, возьми, это от старшей сестры у нас туфли остались. Она-то их переросла, а мне по наследству их всяко не передадут. Ты бери, не стесняйся: в них хотя бы у тебя ноги не промокнут.

– Я даже не знаю…

– Если у тебя ноги промокнут, то ты простудишься и не сможешь за ранеными ухаживать! Так что бери и носи! А когда они тебе малы станут, то можешь их обратно отдать… если совсем они к тому времени не стопчутся.

– Спасибо, и маме от меня спасибо передай. А почему ты меня Белоснежкой назвал?

– Потому что тебя все так называют, а как тебя на самом деле зовут, я не знаю.

– Таня.

– А я – Федя, Спиридонов моя фамилия. Ну ладно, я побежал… Хотя вот еще что:у тебя ведь старая обувка какая-то была? Если она тебе больше не нужна… ведь у тебя младших сестер и братьев-то нет?

– Нет, а что?

– Просто у нас в школе много у кого с обувкой проблемы. Мы тут в комсомольской организации поговорили… мы-то сейчас быстро растем, много вещей малы становятся… в общем, у нас, у кого есть уже ненужная одежда или обувь, а младших, кому ее отдать можно, нет, то мы такие вещи собираем и отдаем тем, у кого с этим совсем плохо. А еще есть такая общая копилка – ну, у комсомольской организации школы есть – из которой мы оказываем особо нуждающимся школьникам помощь. Если вдруг одежду кому купить или обувку ту же… Мы все для этого деньги стараемся сами заработать: или на станции вагоны разгружать ходим, или металлолом собираем…

– Понятно. И по скольку денег вы в нее сдаете? Ну, в месяц. Я, конечно, сколько-то могу добавить, правда, боюсь, не очень много…

– Ты что? Я не об этом. В Горьком на Канавинском рынке очень хорошие валенки продаются, а Светка, у которой там тетка, туда на ноябрьские ехать собралась. Мы хотели Белявину из шестого класса валенки купить: у него отца убили, матери с троими трудно справляться, а если тебе вообще зимой ходить не в чем…

– Понятно. А сколько валенки стоят? И ты не знаешь, где можно ботинки зимние купить? Ну, с мехом внутри?

– Валенки в Горьком сейчас почти восемьсот рублей стоят. Только они без галош, а галоши, наверное, столько же стоят, только никто не знает где их продают. А ботинки – я не знаю. Может, во Владимире есть? Нужно на железной дороге спросить у машинистов.

– Ясно. Значит, с меня тысяча шестьсот: на валенки мне и на валенки этому Белявину, я тогда завтра принесу. Кому деньги сдавать, тебе или Светке? Только я ее не знаю…

– Тань, ты вообще поняла, что я говорю? Я сказал, что если у тебя денег на валенки не хватает, то…

– Есть у меня деньги, у меня валенок нет. И ботинок. Если эта Светка мне валенки купить может, то очень хорошо.

– Ясно. Ты тогда только восемьсот принеси, Белявину мы уже деньги собрали. Пошли к нам, я тебя со Светкой познакомлю.

По пути на второй этаж Федя несколько раз порывался что-то спросить, но умолкал – но наконец его все же «прорвало»:

– Тань, а откуда у тебя так много денег? Я не то, чтобы… может и у других комсомольцев наших получится побольше зарабатывать? А то на станции у нас хорошо если рублей по десять в день заработать выходит – но там поработать выходит только в воскресенья, да и девочек там на работу не берут.

– Не так уж и много у меня денег. Я получаю, как старшая операционная сестра в госпитале, триста восемьдесят пять рублей, и, как старший лаборант на заводе, еще четыреста двадцать. Еще мне положено по тридцать рублей отчислений за каждую швейную машинку моей конструкции, а завод их сейчас делает по четыре-пять штук в день – но эти деньги почти все на еду уходят: мне нельзя есть почти все, что выдают по карточкам и талонам, приходится на рынке еду покупать. Но кое-что сберечь получается… Я завтра старые ботинки принесу, конечно, и деньги на валенки. И в комсомольскую копилку смогу немного денег сдавать. Думаю, рублей по семьдесят получится.

– По семьдесят в месяц⁈

– В день, конечно. Я же говорю: мне только за машинки положено рублей по сто двадцать – сто пятьдесят, думаю, что уж половины мне все же на еду хватит: молоко теперь на заводе в пансионате выдают, мне его можно на рынке и не покупать. И пшенную кашу мне теперь есть можно…