Текст книги "Пока смертные спят"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Гм, – хмыкнул Джордж. – А потом появился мистер Эйч, и они с мистером Джи устроили из-за вас кулачный бой.

– На ножах, – поправила она. – Они бились на ножах. Стен Гарбо – так его звали. Зачем называть его мистером Эйч?

– Чтобы обеспечить конфиденциальность и защитить любого, о ком вы захотите мне рассказать, – пояснил Джордж.

Мисс Сен-Пьер расхохоталась и через перегородку принялась показывать на Джорджа пальцем.

– Ты? Ты собираешься защищать Стена Гарбо? Да ты бы сначала посмотрел на него!.. Ох, как я хочу, чтобы ты его увидел!

– Что ж, – пробормотал Джордж, – возможно, в один прекрасный день мы встретимся.

– Он мертв, – сообщила мисс Сен-Пьер.

Она не казалась расстроенной. Судя по всему, ей было вообще все равно.

– Очень жаль, – проговорил Джордж.

– Ты первый, кто сказал о нем такое, – усмехнулась мисс Сен-Пьер.

– В любом случае, – продолжал Джордж, сверяясь с записями, – когда он еще был среди живых, мистер Эйч предложил вам работу танцовщицы экзотических танцев в своем ночном клубе в Ист-Чикаго. И вы согласились.

Глория снова расхохоталась.

– Дорогуша, видел бы ты себя! Видел бы ты свое лицо. Ты же весь красный. А скривился так, будто у тебя лимон во рту! – Она тряхнула головой. – Ладно. Чем ты тут, по-твоему, занимаешься?

Джордж уже несколько раз объяснял ей и теперь вынужден был делать это снова.

– Я говорил вам, – терпеливо начал он. – Я изучаю социологию, а социология изучает человеческое общество.

Не стоило говорить ей, что на самом деле он сейчас проходит курс криминологии. Это могло обидеть ее. Да и вообще не стоило говорить мисс Сен-Пьер лишнего.

– Они и из людей умудрились науку сделать? Сумасшедшая, должно быть, наука получилась.

– Она еще в младенчестве, – сказал Джордж.

– Как и ты, – заметила Глория. – Тебе сколько лет, малец?

– Двадцать один, – нахмурился Джордж.

– Боже, двадцать один! И каково быть таким старым? – Она откинулась на спинку. – Мне двадцать один будет только в следующем марте. Знаешь, встречая людей вроде тебя, я понимаю, что в этой стране можно состариться и так ничего и не увидеть. С такими, как ты, никогда ничего не происходит.

– Я полтора года воевал в Корее, – сказал Джордж. – Так что со мной кое-что происходило.

– Я вот что тебе скажу, – продолжала Глория. – Я напишу книгу о твоих невероятных приключениях, а ты можешь написать о моих.

Джордж впал в замешательство, когда она достала из кармана огрызок карандаша и пустую пачку из-под сигарет. Глория разорвала пачку и расправила ее, чтобы получился листок бумаги.

– Чудненько, – сказала она. – Поехали, малыш. Мы назовем книгу «Захватывающая история мистера Зет» – чтобы защитить тебя. Вы ведь родились на ферме, мистер Зет?

– Прошу вас! – взмолился Джордж, который и правда родился на ферме.

– Я ответила на твои вопросы, теперь ты отвечай на мои. – Она нахмурилась. – Ваш адрес, мистер Зет?

Джордж пожал плечами и продиктовал свой адрес. Он жил в каморке над гаражом декана богословской школы.

– Род деятельности? Студент… – Она помедлила. – В одно слово или в два?

– В два, – сыронизировал Джордж.

– Сту дент, – проговорила Глория и записала. – А теперь давайте исследуем вашу личную жизнь, мистер Зет. Это ведь главная часть вашей науки, хоть она и в младенчестве. Пожалуйста, расскажите, сколько сердец вы успели разбить. Давайте начнем с мисс Эй.

Джордж закрыл блокнот и слабо улыбнулся.

– Вы очень добры, мисс Сен-Пьер, спасибо, что уделили мне время, – промолвил он и поднялся на ноги.

Глория одарила его ослепительной улыбкой.

– О, прошу тебя, присядь, – проворковала она. – Я вовсе не была добра – а вот ты был добр, хотя я говорила ужасные вещи. Пожалуйста… пожалуйста, сядь, и я отвечу на любые твои вопросы. На любые. Задай самый сложный, и я сделаю все что смогу. Разве у тебя нет по-настоящему сложного вопроса?

Джордж сглупил. Он расслабился и сел на место. У него был сложный и важный вопрос. Вся гордость куда-то испарилась, ему больше нечего было терять, – и Джордж прямо спросил:

– У вас очень высокий ай-кью, мисс Пьер. Почему девушка, которая настолько умна, выбрала такую жизнь?

– Кто сказал, что я умна?

– Вас обследовали, – сказал Джордж. – Ваш коэффициент интеллекта выше, чем у рядового врача.

– Рядовой врач, – хмыкнула Глория, – собственную задницу обеими руками не найдет.

– Это не совсем так… – начал Джордж.

– От докторов меня тошнит, – отрезала Глория. Она позволила Джорджу окончательно расслабиться, и тут вся ее доброжелательность испарилась. – Но еще больше меня тошнит от детишек из колледжа. Убирайся! Ты самый скучный болван из всех, кого я когда-либо встречала. – Она презрительно махнула рукой. – Проваливай! И скажи своему учителю, что я живу так, как мне нравится. Глядишь, сделают тебя спецом по таким, как я.

В вестибюле к Джорджу подошел злобный чернявый коротышка. Он посмотрел на Джорджа так, словно собирался убить на месте. Голос у него был как у грача. Коротышку звали Бернар Грац, и он бы мужем Глории.

– Ты там был с Глорией Сен-Пьер?! – рявкнул Грац.

– Верно, – вежливо ответил Джордж.

– Откуда ты взялся? Что тебе от нее нужно? Кто тебя прислал?

У Джорджа было рекомендательное письмо от профессора, который вел курс криминологии. Он протянул письмо Грацу. Тот скомкал его и отшвырнул.

– Плевать! Она не должна ни с кем говорить, кроме адвоката и меня. И она знает об этом!

– Она согласилась совершенно добровольно, – сообщил Джордж. – Никто не заставлял ее говорить со мной.

Грац вцепился в блокнот Джорджа.

– А ну-ка, что тут у тебя?

Джордж не выпускал блокнот. Кроме записей его беседы с Глорией, там были и лекции по другим предметам. Грацу все-таки удалось вырвать блокнот, и он сразу же принялся выдирать из него страницы и бросать в воздух. И тут Джордж поступил совсем не по-христиански – вырубил коротышку одним точным ударом.

Он привел Граца в чувство ровно настолько, чтобы тот смог пообещать, что будет убивать Джорджа медленно. Тогда Джордж собрал свои листки и отправился домой.

Две недели прошли без каких-либо происшествий. Джорджа не слишком беспокоила угроза. Он полагал, что Грацу ни за что не найти его в каморке над гаражом декана богословской школы. Джорджу уже и не верилось в то, что приключилось с ним в тюрьме. В газетах на днях была фотография, изображающая Глорию Сен-Пьер, покидающую тюрьму под руку с Грацем.

А потом, как-то ночью, он сидел в своей каморке и изучал Энциклопедию криминологии. Джордж искал подсказки, которые объяснили бы ему, почему Глория Сен-Пьер избрала именно такую жизнь. В энциклопедии, которая должна была объяснить все, не нашлось ни слова о том, почему такая красивая, умная девушка доверила свою жизнь столь уродливым, жадным и жестоким мужчинам.

В дверь постучали. Джордж открыл дверь и оказался лицом к лицу с двумя незнакомыми молодыми людьми. Один из них вежливо назвал имя Джорджа и его адрес, сверяясь с листком бумаги, в котором можно было угадать сигаретную пачку. Это был тот самый листок, на котором Глория Сен-Пьер писала биографию Джорджа – «Захватывающую историю мистера Зет». Джордж понял это за секунду до того, как его начали бить.

При каждом ударе молодые люди величали его «профессором». Они вовсе не были злы и прекрасно знали свое дело. Джордж попал в больницу с четырьмя сломанными ребрами, переломом обеих лодыжек, расплющенным ухом, заплывшим глазом и звоном в голове.

Следующим утром Джордж сидел на больничной койке и пытался написать письмо родителям.

«Дорогие мама и папа, я в больнице, но вы не должны беспокоиться».

Он раздумывал, как бы продолжить, когда в палате вдруг возникла платиновая блондинка с ресницами словно опахала. В руках у нее были какое-то растение в горшке и свежий номер «Настоящего детектива». Пахло от блондинки как на гангстерских похоронах. Это была Глория Сен-Пьер, но Джордж не узнал ее – за такой маскировкой мог бы укрыться кто угодно. Глория принесла дары, однако ее интерес был чисто клинический. Ей уже приходилось видеть избитых людей.

– Ты легко отделался, – заметила Глория. Она не сомневалась, что Джордж ее узнал.

– Я не умер, это верно, – согласился Джордж.

Глория кивнула.

– Умно, – сказала она. – Я думала, ты глупее. Запросто мог бы помереть. Странно, что ты жив.

– Могу я задать вопрос? – поинтересовался Джордж.

– Я думала, с вопросами ты покончил, – усмехнулась Глория.

И тут Джордж наконец ее узнал. Он откинулся на подушки и закрыл тот глаз, который открывался.

– Я принесла тебе цветок и журнал, – сообщила Глория.

– Спасибо. – Джордж хотел, чтобы Глория ушла. Ему нечего было сказать ей. Он даже думать не хотел об этой незнакомке.

– Если тебе нужен другой цветок или другой журнал – только скажи.

– Все нормально, – проговорил Джордж. У него разболелась голова.

– Хотела принести тебе что-нибудь вкусное, но мне сказали, что ты в тяжелом состоянии, так что я подумала, лучше тебе пока не есть.

Джордж открыл глаз. Он впервые узнал о своем состоянии.

– В тяжелом?

– Меня бы даже не пустили, если б я не назвалась твоей сестрой. Но тут, наверное, ошибка какая-то. Не похож ты на тяжелого.

Джордж вздохнул – точнее, он думал, что вздохнул, а на поверку получилось какое-то рычание. Сквозь пульсирующую боль и разноцветные круги он смог произнести:

– Надо было им тебя попросить диагноз мне поставить.

– Ты, наверное, злишься на меня, – сказала она. – Наверное, так твои мозги работают.

– Они вообще не работают, – сказал Джордж.

– Я здесь просто потому, что мне тебя жалко, – продолжала Глория. – И вовсе не намерена извиняться. Ты сам напросился и, надеюсь, урок извлек. Такому по книжкам не научишься.

– Теперь я в курсе, – проговорил Джордж. – Спасибо, что пришли и спасибо за подарки, мисс Сен-Пьер. Думаю, мне лучше вздремнуть.

Джордж притворился, будто задремал, но Глория Сен-Пьер не уходила. Джордж чувствовал ее аромат совсем близко.

– Я его бросила, – сказала она. – Ты слышишь?

Джордж по-прежнему притворялся спящим.

– Когда я узнала, как он поступил с тобой, я его бросила.

Джордж не шевельнулся. Немного погодя Глория Сен-Пьер ушла.

А еще немного погодя Джордж действительно уснул. В духоте натопленной палаты, с сотрясением мозга, Джордж грезил о Глории Сен-Пьер.

Когда он проснулся, больница тоже показалась ему частью сна. Пытаясь отличить сон от яви, Джордж принялся изучать предметы на прикроватной тумбочке. Среди них были цветок и журнал, которые принесла Глория.

Обложка журнала вполне могла бы быть частью его сна, так что Джордж отодвинул журнал в сторону. Для чтения он предпочел прикрепленную к стеблю цветка этикетку. Надпись на ней начиналась вполне вменяемо. «Обильно цветущая герань Клементины Хичкок» – гласила она. После этого этикетка словно свихнулась. «Внимание! Это полностью патентованное растение! – говорилось на ней. – Вегетативное размножение строжайше запрещено законом!»

Джордж возблагодарил Господа, когда в этот бред вторгся совершенный образ реальности в лице толстяка-полицейского. Полицейский хотел, чтобы Джордж рассказал ему об избиении. Джордж поведал мрачную историю с самого начала, а пока рассказывал, понял, что не намерен выдвигать обвинения. В том, что произошло, была какая-то грубая справедливость. В конце концов, все началось с того, что он вырубил известного гангстера, который выступал в куда меньшей весовой категории. Более того, мозги Джорджа так встряхнули, что он совершенно не мог вспомнить, как выглядели избившие его молодые люди.

Полицейский не стал уговаривать Джорджа. Он был рад, что не придется делать лишней работы. Впрочем, одна деталь из рассказа Джорджа его заинтересовала.

– Говорите, вы знакомы с Глорией Сен-Пьер?

– Я только что рассказал вам об этом.

– Она лежит через две двери от вас, – сообщил полицейский.

– Что?! – поразился Джордж.

– Именно так, – подтвердил полицейский. – Ее тоже избили – в парке прямо через дорогу от больницы.

– Сильно избили?

– Состояние тяжелое, – сказал полицейский. – Почти как у вас – сломанные лодыжки, пара ребер, два здоровенных синяка на лице. У вас зубы все на месте?

– Да, – кивнул Джордж.

– Что ж, – пожал плечами полицейский, – а она лишилась верхних передних.

– Кто это сделал?

– Ее муж, Грац.

– Вы его поймали?

– Он уже в морге. Наш детектив застукал Граца, когда тот обрабатывал женушку. Грац побежал, и детектив пристрелил его. Так что дамочка теперь вдова.

После обеда лодыжки Джорджа поместили в гипс. Ему дали кресло-каталку и костыли. Джорджу потребовалось время, чтобы собраться с духом и навестить вдову Грац, но в конце концов он вкатился в ее палату.

Глория была погружена в чтение дамского журнала. Когда появился Джордж, она прикрыла журналом нижнюю часть лица. Но Глория чуть замешкалась – Джордж успел разглядеть расплющенные губы и дырку вместо зубов. Вокруг глаз все было иссиня-черным. Тем не менее волосы Глории были расчесаны, а в ушах красовались серьги – огромные варварские кольца.

– Мне… мне жаль, – проговорил Джордж.

Глория молча смотрела на него.

– Ты приходила ко мне, пыталась подбодрить, – сказал он. – Может, и мне удастся подбодрить тебя.

Она потрясла головой.

– Не можешь говорить?

Глория снова тряхнула головой – и слезы хлынули по ее щекам.

– Ох, господи… – Джорджа захлестнула жалость.

– Пожалуфта, уходи, – проговорила она. – Не фмотри на меня, я такая страфная. Уходи.

– Ты не так уж плохо выглядишь, правда, – запротестовал Джордж.

– Он ифуродовал меня! – Слезы полились ручьем. – Ифпортил мне внефность, и теперь ни один мужчина никогда не захочет меня!

– Ну-ну, – мягко произнес Джордж. – Синяки и опухоли сойдут, и ты вновь станешь прекрасной.

– Ага, фо вфтавными фубами! Мне и дваффати одного нет, а у меня будут вфтавные фубы! Как нищенка помойная! Уйду в монашки!

– Куда? – переспросил Джордж.

– В монашки. Все мужчины фвиньи. Мой муж был фвинья. Мой отец был фвинья. Ты фвинья. Все фвиньи. Убирайся!

Джордж вздохнул и убрался. После ужина он заснул, и ему снова приснилась Глория. А когда проснулся, он увидел Глорию Сен-Пьер в кресле-каталке у своего изголовья. Она была необычно серьезна. Гигантские кольца-серьги Глория оставила в своей палате и разбитое лицо ничем не прикрывала. Напротив, отважно и почти гордо выставляла его на всеобщее обозрение.

– Привет! – сказала она.

– Привет! – сказал Джордж.

– Почему ты не фказал мне, что ты фвященник?

– Я не священник.

– Но ты учишьфя на фвященника.

– Как ты узнала?

– Из газеты. – Газета была у нее в руках, и Глория громко прочла заголовок: – «ФТУДЕНТ БОГОФЛОВФКОГО КОЛЛЕДЖА И ФООБЩНИЦА ПРЕФТУПНИКОВ ГОФПИТАЛИЗИРОВАНЫ Ф ПОБОЯМИ ПОФЛЕ НАПАДЕНИЯ ГАНГФТЕРА».

– О господи… – пробормотал Джордж, представив, какой эффект этот заголовок произведет на декана богословского колледжа и на его собственных родителей, живущих в белом деревянном домике совсем неподалеку, в Уобаш-Вэлли.

– Почему ты не фказал мне, когда приходил? – спросила Глория. – Ефли бы я знала, я бы никогда не говорила тех ужафных вещей.

– Почему?

– Потому что ты из тех мужчин, которые не фвиньи, – сказала она. – Я думала, ты просто фтудентишка, такая же фвинья, как офтальные, профто фтараешьфя вефти фебя не как фвинья.

– Угм, – сказал Джордж.

– Ефли ты фвященник – или учифся на него, почему же ты не ругался на меня?

– За что? – удивился Джордж.

– За те плохие вещи, которые я делала.

Она говорила серьезно. Она знала, что поступает плохо, и считала долгом Джорджа заклеймить ее позором.

– Ну, у меня ведь пока нет кафедры…

– Зачем тебе кафедра? Ты веришь или нет? Ефли веришь, кафедра не нужна. – Она подкатила кресло ближе. – Фкажи мне, что я фгорю в аду, ефли не изменюфь!

Джордж попытался улыбнуться.

– Я в этом не уверен, – проговорил он.

Глория отвернулась.

– Ты как мой отец, – презрительно произнесла она. – Он прощал, и прощал, и прощал меня – только это ни черта не было прощение! Ему профто было плевать. – Глория покачала головой. – Боже мой, какой же жалкий, паршивый фвященник из тебя выйдет. Ты же ни во что не веришь! Мне жаль тебя.

Она развернулась и покатила прочь.

Ночью Джорджу снова приснилась Глория Сен-Пьер – на этот раз шепелявая, беззубая и с гипсом на лодыжках. Такого безумного сна ему еще не доводилось видеть. Джордж смог думать об этом сне даже с некоторым юмором. Он отдавал себе отчет, что помимо сознания и души обладает еще и телом. И не винил тело в том, что оно желало Глорию Сен-Пьер. Вполне естественное желание для тела.

Когда Джордж отправился навестить ее после завтрака, то полагал, что сознание и душа не принимают в этом участия.

– Доброе утро, – сказала Глория.

Синяки ее понемногу спадали, и выглядела она уже немного лучше. А еще у нее был приготовлен для Джорджа вопрос. Он звучал так:

– Ефли бы я была домохозяйкой ф кучей детишек, и детишки бы были послушными, – спросила она, – ты бы возрадовалфя?

– Конечно, – кивнул Джордж.

– Вот что прифнилось мне нынче ночью, – сообщила Глория. – Я была замужем за тобой, и в доме было полно книг и детей.

Картина явно нравилась ей – но своего мнения о Джордже Глория ничуть не улучшила.

– Ну… – замялся Джордж. – Я… я очень польщен, что приснился тебе.

– Забудь! – сказала Глория. – Я пофтоянно вижу дурацкие фны. И потом, давешний фон был по большей чафти про вфтавные фубы, а не про тебя.

– Вставные зубы? – растерянно переспросил Джордж.

– Замечательные большие вфтавные фубы, – прошепелявила она. – И каждый раз, когда я хотела что-то фказать тебе или детям, они вываливалифь на пол.

– Я уверен, вставные зубы не должны выпадать, – проговорил Джордж.

– Ты бы фмог полюбить кого-то фо вфтавными фубами?

– Конечно, – кивнул Джордж.

– Когда я фпрашиваю, мог бы ты полюбить кого-то фо вфтавными фубами, я не фпрашиваю, мог бы ты полюбить меня. Я фпрашиваю вовфе не это!

– Гхм, – сказал Джордж.

– Ефли мы и поженимся, – сказала Глория, – то вряд ли надолго. Потому что ты не будешь злитьфя как положено, когда я буду плохо фебя вефти.

Наступило долгое молчание, во время которого Джордж сумел-таки понять, о чем говорит Глория. Она считала себя никчемной, потому что никто не любил ее настолько, чтобы беспокоиться о том, хорошо она поступает или плохо. А раз так, она наказывала себя сама. А еще Джордж понял, что станет паршивым священником, если его не будет сердить, когда люди делают с собой такое. Безучастие, стыдливость, всепрощение здесь не подействуют.

Глория просила его полюбить ее настолько, чтобы разъяриться.

Мир просил его полюбить настолько, чтобы разъяриться.

– Замужем или нет, – сказал Джордж, – если ты и дальше будешь относиться к себе как к дешевке, а к земле Божьей как к городской свалке, то я от всего сердца желаю тебе гореть в аду!

Радость Глории Сен-Пьер была сияющей, глубочайшей. Джордж еще никогда в жизни не доставлял женщине – и себе – такого удовольствия. И в своей невинности он предположил, что следующим шагом должна стать женитьба.

Он попросил Глорию выйти за него. Она согласилась. Их брак был удачным. И стал для обоих концом невинности.

Легкие десять тысяч в год^[20]

– А, все-таки переезжаешь наконец? – сказал мне Джино Доннини, маленький, свирепого вида человечек, в прошлом – блистательный оперный тенор.

Дни его величия миновали, он разменял седьмой десяток и теперь давал уроки вокала, чтобы оплачивать захламленную квартирку этажом ниже моей и покупать себе скромную еду, вино и дорогие сигары.

– Один за другим мои молодые друзья покидают меня. И как мне теперь оставаться молодым?

– Может, на моем месте поселится кто-то, кому не наступил медведь на ухо, и вы еще рады будете.

– А-а, зато у тебя в голове пение звучит мелодично… А это что за книга?

– Да вот, разбирался на антресолях, маэстро, и откопал школьный альбом из старших классов.

Я продемонстрировал ему раздел, посвященный выпускникам, – разграфленные на клеточки страницы с фото и краткими биографиями. Сто пятьдесят человек.

– Видите? Я не оправдал возложенных на меня ожиданий. Мне прочили будущее великого романиста, а я работаю инженером по техобслуживанию в телефонной компании.

– Ох уж эти американские детки со своими большими надеждами… – Джино был американцем уже сорок лет, но по-прежнему считал себя чужаком. – Вот этот толстый мальчик вознамерился стать миллионером, а эта девочка – первой женщиной на посту спикера палаты представителей.

– Теперь у него бакалейный магазин, а она – его жена.

– Надо же, как низко пали!.. О, а вот и Ники! Я все забываю, что вы одноклассники.

Джино был старым другом отца Ники Марино. После войны Ники пришел к нему заниматься вокалом, а когда я собрался учиться на инженера на пособие для демобилизованных, подыскал мне квартирку в доме, в котором жили они оба.

– Ну, – проговорил я, – зато предсказание для Ники сбылось как по написанному.

– «Пойдет по стопам отца и станет великим тенором», – прочел Джино.

– Или по вашим стопам, маэстро, – ввернул я.

Джино покачал головой.

– Его отец был куда лучше. Ты себе не представляешь. Могу поставить пластинки, ты сразу поймешь – даже в такой паршивой записи, как тогда делали. Таких голосов теперь нет и, наверное, не будет много поколений. Чудо, а не голос. А обладатель его взял и умер в двадцать девять лет…

– Слава богу, он оставил после себя сына.

В маленьком городке, где прошло наше детство, все знали, чей сын Ники, – и никто не сомневался, что он еще прославит свою малую родину. На каждом городском мероприятии Ники должен был исполнить нечто приличествующее случаю. Его мать, далекая от музыки деловая женщина, тратила большую часть доходов от своего бизнеса на уроки вокала и сценической речи для Ники, надеясь воссоздать в сыне образ умершего мужа.

– Да, слава богу, – вздохнул Джино. – Выпьешь со мной на прощание или не в твоих правилах пить после завтрака?

– Ну, мы еще не прощаемся. Я через два дня перееду. Так что выпьем, только в другой раз. Сейчас я пойду, мне надо отдать Ники пару книжек.

Когда я зашел к Ники, хозяин принимал душ, распевая с громкостью оркестровой тубы. Я присел подождать.

Стены однокомнатной квартирки были сплошь оклеены фотографиями его отца и афишами отцовских выступлений. На столе в компании метронома, кофейника, треснутой чашки и засыпанного сигаретным пеплом блюдца лежал блокнот. Из него в три стороны топорщились края вложенных газетных вырезок об отце.

На полу валялась пестрая пижама и утренняя корреспонденция – письмо с приколотым к нему банковским чеком и фотографией. Письмо, конечно, от матери – она никогда не писала Ники, не приложив к посланию какой-нибудь сувенир в память об отце из своих бездонных запасов. Чек представлял собой часть доходов от магазинчика подарков. Суммы, поступавшие от матери, были невелики, но Ники как-то ими обходился, поскольку больше денег взять ему было неоткуда.

Из ванной появился Ники – большой, смуглый, медлительный, весь лоснящийся от воды.

– Ну, как звучит?

– Мне-то откуда знать. Я различаю только то, что громко, и то, что тихо. И это было очень громко. – Я соврал Джино по поводу книжек: на самом деле я пришел за десяткой, которую Ники занял у меня три месяца назад. – Так что там насчет моих десяти баксов?

– Да отдам я! – воскликнул он с чувством. – Все, кто был добр к Ники, пока он был никем, разбогатеют, когда он станет богат!

Ники не шутил. Именно в таком тоне и в таких выражениях говорила о нем его мать – без тени сомнения в его грядущем успехе. Именно это Ники слышал и повторял о себе всю свою жизнь. Иногда он и вел себя так, словно уже достиг славы.

– Очень мило с твоей стороны, только давай я лучше заберу свою десятку сейчас и освобожу тебя от обязанности делиться будущим богатством.

– Это что, сарказм? – Улыбка Ники погасла. – Ты намекаешь, что не настанет тот день…

– Нет, нет, стоп! Настанет тот день. Наверное. Откуда мне знать? Мне просто нужна моя десятка, чтобы нанять грузовик и перевезти вещи.

– Деньги!

– А куда без них-то? Нам с Эллен переезжать надо.

– Я как-то и без них обхожусь. Сначала война, четыре года жизни – пф, и нету! А теперь еще о деньгах надо думать…

– Что, моя десятка тоже отберет у тебя годы жизни?

– Десятка, сотня, тысяча… – Ники удрученно опустился на стул. – Джино говорит, это и в голосе у меня слышно. Неуверенность, в смысле. Говорит, я пою о счастье, а неуверенность в завтрашнем дне все отравляет. Пою о несчастье – и тоже все не так, потому что мое несчастье не велико, не благородно, это всего лишь презренные финансовые трудности…

– Так говорит Джино? Я думал, чем голоднее артист, тем больше простор для его таланта.

Ники фыркнул.

– Наоборот! Чем богаче, тем лучше, особенно это певцов касается.

– Я шутил.

– Прости, что я не смеюсь. Люди, которые продают болты и гайки, и локомотивы, и замороженный апельсиновый сок, вот у них миллиарды, а те, кто пытается привнести в этот мир толику красоты и смысла, с голоду помирают.

– Ты ведь пока не помираешь вроде?

– Физически – нет, – признал Ники, похлопав себя по животу. – Но дух мой жаждет безопасности, чувства собственного достоинства, излишеств хоть каких-то…

– Ну-ну…

– Да много ты об этом знаешь! Ты-то устроен – пенсионная программа, регулярные прибавки, бесплатная страховка на все, что можно…

– Даже неловко предлагать тебе, Ники, но…

– Да знаю, знаю! Ты сейчас скажешь: «А что б и тебе не устроиться на работу?»

– Я собирался сформулировать это более дипломатично. Вовсе не обязательно бросать занятия вокалом, ты просто мог бы обеспечить себе немного денег и капельку уверенности в завтрашнем дне, пока берешь уроки у Джино и готовишься к звездному часу. Нельзя же целыми днями петь.

– Можно и нужно! И я так и делаю!

– Найди работу на свежем воздухе и пой в свое удовольствие.

– Я подхвачу бронхит. И сам подумай, как наемный труд воздействует на мой дух – необходимость лизать сапоги, поддакивать, пресмыкаться…

– Действительно, наемный труд – это просто ужасно.

Раздался стук в дверь, и вошел Джино.

– А, ты еще здесь, – сказал он мне. – Привет, Ники, вот тебе утренняя газета. Я уже прочитал, мне она не нужна.

– Мы тут, маэстро, ведем беседы о неуверенности в завтрашнем дне, – сообщил я.

– Да, тема неисчерпаемая, – проговорил Джино задумчиво. – Эта беда ломала хребты покрепче наших и украла у мира бог весть сколько красоты. Сколько раз я подобное наблюдал, подумать страшно.

– Со мной такого не случится! – с жаром вскричал Ники.

– А что ты тут можешь сделать? – Джино пожал плечами. – Подашься в бизнес? Нет, ты слишком тонкий и артистичный. Конечно, если ты все равно соберешься пойти мне наперекор и попробовать, искать надо в разделе объявлений. Но я против. Это ниже твоего достоинства. Ты мог бы вложиться во что-то, сколотить состояние, а потом быстренько продать все и посвятить себя раскрытию голоса… но мне эта идея не по душе. Я чувствую за тебя ответственность.

Ники вздохнул.

– Давайте сюда газету. Обывателям не понять, какую цену платит артист, чтобы расцветить их жизнь красотой. – Он повернулся ко мне как к воплощению всех обывателей на свете. – Ты хоть понимаешь, о чем я?

– Я, пожалуй, займу выжидательную позицию по этому вопросу, – сказал я.

– Ники, – произнес Джино веско, – прошу тебя об одном. Обещай мне, что не дашь бизнесу полностью завладеть тобой. Обещай мне, что всегда будешь помнить о главном – о стремлении к музыке.

Ники ударил кулаком по столу.

– Да ради всего святого, Джино! Уж вы-то, человек, который знает меня не хуже родной матери! Как у вас язык-то повернулся?!

– Прости.

– Ладно, что тут есть в этой дурацкой газете…

В день переезда Ники настоял, чтобы я отвлекся от своих пустячных дел на нечто гораздо более важное – его дела. Он два дня носился по городу, рассматривая то, что предлагалось в разделе «Бизнес на продажу».

– Откуда у меня возьмется тысяча долларов?! – прокряхтел я, закидывая кресло в кузов нанятого грузовика.

Даже не подумав предложить мне помощь, он с кислой миной наблюдал за моими потугами, оскорбленный тем, что я не уделяю ему всего своего внимания.

– Ну хоть пятьсот.

– Ты с ума сошел. Я в долгах как в шелках. Машина, новый дом и ребенок на подходе. Если б индейка стоила пять центов за фунт, я б и клюв не смог купить.

– Ну и как, скажи на милость, мне тогда приобрести эту пончиковую?!

– А я тебе что, фонд Гуггенхайма?!

– Банк даст мне четыре, если я вложу четыре своих. Ты упускаешь золотую возможность! Эта пончиковая в год приносит десять тысяч. Мне все расписали. Легкие десять тысяч в год! – В голосе Ники слышался восторг. – Двадцать семь долларов в день, только руку протяни! Машина делает пончики, ты покупаешь готовую смесь для теста – и все, знай сдачу отсчитывай!

Из моей квартиры вышел Джино, неся две лампы.

– А, вернулся из банка, Ники?

– Они готовы одолжить мне только половину. Представляете? От меня тоже надо четыре тысячи.

– Немалая сумма…

– Да это мелочь! Сейчас пончиковая приносит хозяину десять тысяч в год – при том, что он не дает рекламы, не предлагает новых вкусов, не беспокоится насчет хорошего кофе к своим пончикам и даже… – Ники осекся и продолжил уже без всякого энтузиазма: – Короче, он не занимается всякими глупыми ухищрениями, к которым приходится прибегать ради наживы. Ладно, к черту все…

– Ну да, забудь ты про эти десять тысяч в год, – поддержал его Джино.

Час спустя, наконец все погрузив, я влез в кабину и повернул ключ зажигания. Из дома вдруг вылетел Ники.

– Глуши мотор! – крикнул он.

Я повиновался.

– Говорю тебе, Ники, мне даже десятка, которую ты задолжал, по карману бьет.

– Да не нужны мне твои деньги.

– Что, решил оставить эту идею? Хорошо. Мудрое решение.

– Нет. Деньги за меня вложил некий пассивный компаньон. Узнал обо мне от банка.

– И кто это?

– Неизвестно. Он пожелал назваться анонимным любителем оперы. – В голосе Ники звучал триумф. – Прямо как в старые времена. У меня появился меценат!

– Первый в истории искусства меценат, поддержавший торговца пончиками.

– Это к делу не относится!

– Ники! – Джино высунулся из дверей своей квартиры на полуподвальном этаже. – Ты чего раскричался?

Ники печально глянул на него.

– Я подписался на этот бизнес, маэстро, – сообщил он, виновато потупившись.

– Что ж, ради величия приходится страдать, – ответил ему Джино.

Ники покивал.

– Я возьму другое имя. Не стану делать этого под фамилией Марино.

– Да уж будь любезен, – сказал Джино.

Ники задумался.

– Джеффри, – провозгласил он. – Меня будут звать Джордж Б. Джеффри.

– Ну, иди торговать пончиками, Джордж, – благословил его Джино.

Хотя моя новая жизнь никак не пересекалась с новой жизнью Ники, мне было достаточно развернуть первую попавшуюся газету, чтобы убедиться: он все еще в деле. Он следил за тем, чтобы чуть ли не в каждом номере печатных изданий была его маленькая рекламка. И я не уставал поражаться тому, как разнообразно он нахваливает свои пончики.