Текст книги "Пока смертные спят"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Правда?

Я даже немного растерялся от неожиданности. Хэклман был в наших глазах сверхчеловеком отчасти и потому, что никогда не упоминал о своем прошлом и вообще о том, что делает и думает вне редакции. Теперь он заговорил о своем детстве и впервые выказал при мне хоть какое-то чувство помимо раздражения или цинизма.

– За десять лет я не пропустил ни одного урока в воскресной школе, – сказал Хэклман. – Являлся, как штык, в любую погоду, здоровый или больной.

– Вы были таким набожным?

– Боялся отцовского ремня до беспамятства.

– Он еще жив? Ваш отец.

– Не знаю, – равнодушно ответил Хэклман. – В пятнадцать лет я убежал из дома и больше его не видел.

– А ваша мама?

– Умерла, когда мне был год.

– Сочувствую.

– Тебя кто-то просил о сочувствии?

Мы остановились перед большим домом, который собирались сегодня осмотреть. Это был выкрашенный розовой краской особняк за ажурной металлической оградой, с железными фламинго у входа и пятью телевизионными антеннами на крыше. Он соединял в себе все самые безобразные черты колониальной архитектуры, современной техники и шальных денег. Никакой рождественской иллюминации мы не видели – только обычный свет из окон.

Мы постучали, желая убедиться, что приехали по адресу. Дворецкий сообщил, что иллюминация и впрямь есть, с другой стороны дома, но ему нужно разрешение хозяина, чтобы ее включить.

Через минуту появился хозяин, толстый и волосатый, с торчащими передними зубами, похожий на сурка в малиновом домашнем халате.

– Мистер Флитвуд, сэр, – обратился дворецкий к хозяину, – эти джентльмены…

Хозяин взмахом руки велел тому замолчать.

– Как поживаете, Хэклман? – спросил он. – Час довольно поздний, но для старых друзей мой дом открыт всегда.

– Гриббон, – проговорил Хэклман медленно, словно все еще не верил своим глазам. – Лео Гриббон. Сколько вы здесь живете?

– Теперь меня зовут Флитвуд, Хэклман, Дж. Спрэг Флитвуд, и я идеальный законопослушный гражданин. Была одна история, когда мы виделись последний раз, но она в прошлом. Здесь я живу уже год, тихо и порядочно.

– Бешеный Пес Гриббон живет тут уже год, а я ничего не знаю? – спросил Хэклман.

– Не смотрите на меня, – сказал я. – Мне поручено освещать школы и пожарную часть.

– Я заплатил долг обществу, – заявил Гриббон.

Хэклман поднял и опустил забрало рыцарского доспеха, стерегущего вход в пышно обставленную гостиную.

– Сдается мне, вы заплатили по два цента с доллара, – сказал он.

– Инвестиции, – ответил Гриббон, – законные инвестиции на биржевом рынке.

– Как ваш брокер смыл с денег кровь, чтобы хоть отличить десятки от соток? – спросил Хэклман.

– Если вы будете оскорблять меня в моем доме, Хэклман, мне придется вас вышвырнуть, – сказал Гриббон. – Так что вам нужно?

– Они хотят посмотреть иллюминацию, сэр, – вмешался дворецкий.

Хэклман сразу сник.

– Да, – пробормотал он, – мы в чертовом идиотском комитете.

– Я думал, победителя выбирают в Рождественский сочельник, – сказал Гриббон, – и не думал включать иллюминацию до тех пор. Это будет приятный сюрприз для города.

– Генератор горчичного газа? – спросил Хэклман.

– Ладно, умник, – высокомерно произнес Гриббон, – сегодня вы увидите, какой образцовый гражданин Дж. Спрэг Флитвуд.

На заснеженном заднем дворе Дж. Спрэга Флитвуда, иначе говоря Бешеного Пса Гриббона, синели странные тени. Была полночь, мы с Хэклманом притоптывали ногами и дули на ладони, чтобы согреться. Гриббон и трое слуг бегали по двору: плотнее втыкали вилки и суетились с отвертками и канистрами смазочного масла возле чего-то, похожего на скульптуры.

Гриббон велел нам встать подальше, чтобы, когда иллюминация включится, мы увидели ее целиком. Мы не знали, чего ждать. Наше любопытство особенно раздразнил дворецкий: он надул из баллона огромный воздушный шар, затем повернул рукоять лебедки, и шар, привязанный за веревку, величаво взмыл к небу.

– Это зачем? – шепотом спросил я Хэклмана.

– Запрос последних указаний от Бога, – ответил Хэклман.

– За что он сидел?

– Держал нелегальный игорный бизнес. Человек двадцать убили по его поручению – все ради блага франшизы. Так что его посадили на пять лет за неуплату подоходного налога.

– Свет готов? – рявкнул Гриббон. Он стоял на крыльце, воздев руки – заказывал чудо.

– Готов, – ответил голос из-за куста.

– Звук готов?

– Готов, сэр.

– Воздушный шар готов?

– Воздушный шар поднят, сэр.

– Включай! – заорал Гриббон.

В кронах деревьев взвыли демоны.

Взорвались несколько солнц.

Мы с Хэклманом от страха машинально закрыли лицо руками.

Медленно, осторожно мы отвели ладони от глаз. Перед нами в неестественном слепящем свете был вертеп в натуральную величину. Из громкоговорителей по сторонам рвались оглушительные рождественские гимны. Гипсовые коровы и овцы мотали головами, пастухи поднимали и опускали руки, как железнодорожный шлагбаум, указывая в небо.

Иосиф и Дева Мария умиленно глядели на младенца в яслях. Механические ангелы хлопали крыльями, механические волхвы двигались вверх-вниз, как поршни.

– Смотри! – Хэклман, перекрикивая шум, указал туда, куда указывали пастухи – туда, где пропал в небе воздушный шар.

Там, над розовым дворцом Бешеного Пса Гриббона, в рождественских небесах висела под мешком с газом фальшивая Вифлеемская звезда.

Внезапно огни погасали, шум стих. В голове у меня осталась звенящая пустота. Хэклман тупо смотрел в небо, где уже не было звезды.

К нам рысцой подбежал запыхавшийся Гриббон.

– Ну как, есть у кого-нибудь что-либо подобное? – гордо спросил он.

– Не-а, – с тоской отвечал Хэклман.

– Думаете, я выиграю?

– Угу, – пробормотал Хэклман. – Если кто-нибудь не устроит атомный взрыв в форме Красноносого оленя Рудольфа.

– Люди будут идти за много миль, чтобы на это поглядеть. Просто напишите в газете, что звезда укажет им путь.

– Послушайте, Гриббон, – сказал Хэклман, – вы знаете, что за первое место денег не положено? Только паршивая грамота ценой, может, в доллар.

Гриббон сделал оскорбленное лицо.

– Конечно, – сказал он. – Это все для блага общества.

Хэклман хмыкнул и повернулся ко мне.

– Ладно, малыш, давай, что ли, по домам?

Это было огромное облегчение – узнать безусловного победителя за неделю до конкурса. Получалось, что судьи и помощники вроде меня могут провести Сочельник в семье, а не колесить весь вечер по городу, силясь выбрать лучших из двадцати примерно равноценных вариантов. Нам осталось лишь подъехать к заднему двору Гриббона, ослепнуть, оглохнуть, пожать бывшему гангстеру руку, вручить грамоту и поспешить домой, чтобы поставить елку, разложить подарки по чулкам и пропустить несколько стаканов яичного пунша.

И хотя под Рождество задерганные сотрудники Хэклмана подобрели и помягчели, даже стали повторять нелепый слух, будто у него золотое сердце, сам Хэклман вел себя в обычной предпраздничной манере: клялся, что полетят головы, потому что Бешеный Пес Гриббон год как вышел из тюрьмы и живет в городе, а ни один репортер этого не разнюхал.

– Черт возьми, – сказал он. – Придется мне самому снова выйти на улицу, или газета зачахнет от недостатка новостей.

И в следующие два дня именно это бы и произошло, не будь новостей с телетайпа, поскольку Хэклман отправил нас всех искать материал про Гриббона.

Как ни накрутил нас Хэклман, мы не нашли и намека на что-нибудь недолжное в жизни Гриббона после тюрьмы. Оставалось признать, что тот столько заработал на преступлениях, что в сорок с небольшим полностью отошел от дел и намерен до конца дней жить в роскоши и в полном согласии с законом.

– Его деньги и впрямь получены от акций и облигаций, – устало сообщил я под конец второго дня. – Налоги он платит, как пай-мальчик, с прежним дружками не видится.

– Ладно, ладно, ладно, – раздраженно проговорил Хэклман. – Забудь. Пустяки.

Я еще не видел, чтобы мой редактор был настолько на взводе. Он барабанил пальцами по столу и вздрагивал от неожиданных звуков.

– У вас против него что-то личное? – спросил я.

Обычно Хэклман ни под кого не копал с таким рвением. Казалось, ему безразлично, кто возьмет верх: правосудие или преступление, лишь бы история давала хороший материал для газеты.

– В конец концов, он больше ни в чем таком не участвует, – добавил я.

– Забудь. – Хэклман внезапно переломил карандаш, встал и вышел из редакции – на много часов раньше обычного.

Следующий день был у меня выходной. Я проспал бы до полудня, но меня разбудили крики мальчишки-газетчика под окном. Он продавал внеочередной выпуск. Огромный черный заголовок состоял из одного-единственного страшного слова: ПОХИЩЕНИЕ! В статье сообщалось, что у мистера Дж. Спрэга Флитвуда похитили гипсовые фигуры Иисуса, Марии и Иосифа, и хозяин обещает тысячу долларов за информацию, которая позволит разыскать их до подведения итогов Ежегодного рождественского конкурса уличной иллюминации в Сочельник.

Через несколько минут позвонил Хэклман: потребовал немедленно ехать в редакцию и следить за поступающими сведениями.

Полицейские жаловались, что если улики и были, их уничтожили толпы сыщиков-любителей. Однако никто не ждал отгадки от полицейских. К вечеру поиски украденных фигур превратились в веселое повальное безумие. И это было дело для обычных людей, не для полиции.

Толпы ходили от двери к двери, спрашивали, не видел ли кто-нибудь младенца Христа.

Кино крутили перед пустыми залами, в местной радиопрограмме ведущий жаловался, что никто из горожан не берет телефонную трубку – все на улице.

Тысячи пожелали обыскать единственную конюшню в городе, справедливо рассудив, что лишь там есть ясли с сеном. Владелец конюшни неплохо заработал на продаже горячего шоколада и пончиков. Предприимчивый хозяин гостиницы купил целую полосу под объявление, что если кто-нибудь найдет Иисуса, Марию и Иосифа, то гостиница готова разместить их у себя.

Передовица каждого номера была посвящена поискам, и все выпуски разлетались, как горячие пирожки.

Хэклман оставался по обыкновение желчным, саркастичным и деловым.

– Это чудо, – сказал я ему. – Раздув эту историю, вы оживили Рождество.

Хэклман вяло пожал плечами.

– Просто подвернулось, когда не было других новостей. Если возникнет что-нибудь получше, а я надеюсь, возникнет, я это задвину в сторону. Самое время кому-нибудь устроить стрельбу в детском саду, а?

– Извините, что открыл рот.

– Я не забыл поздравить вас с сатурналиями?

– С сатурналиями?

– Да. Мерзкий языческий праздник в конце декабря. Римляне в это время закрывали школы, наедались и напивались до одури, говорили, что всех любят, и дарили друг другу подарки. – Зазвонил телефон, и Хэклман взял трубку. – Нет, мэм, мы еще Его не нашли. Да, мэм, если Он объявится, будет внеочередной выпуск. Да, мэм, ясли в конюшне уже проверили. Спасибо. До свидания.

Поиски больше походили на спонтанный карнавал, чем на серьезные попытки найти пропавшие фигуры. Строго говоря, у их участников не было ни малейших шансов на успех. Они шумели и шли только туда, куда им хотелось или было интересно пойти. Вор – очевидно, сумасшедший, – без труда мог спрятать свою добычу от толпы.

Однако людей так захватила аллегория происходящего, что надежды росли сами собой, без подогрева со стороны газеты. Все были уверены, что Святое Семейство найдется в Рождественский сочельник.

Однако в Сочельник ни одной новой звезды не засияло над городом, если не считать пятисотваттной лампы на воздушном шаре над домом обокраденного Дж. Спрэга Флитвуда, иначе говоря, Бешеного Пса Гриббона.

Мэр, директор крупной промышленной компании и председатель совета по недвижимости расположились на заднем сиденье принадлежащего мэру лимузина, а мы с Хэклманом сидели на откидных сиденьях лицом к ним. Мы все ехали, чтобы вручить грамоту Гриббону, который заменил похищенные фигуры новыми.

– Повернуть на ту улицу? – спросил шофер.

– Звезда укажет путь, – сказал я.

– Это лампочка, вшивая электрическая лампочка, какую может повесить на свой дом каждый, у кого есть деньги, – вмешался Хэклман.

– Вшивая электрическая лампочка укажет путь, – сказал я.

Гриббон ждал. Он был в смокинге и сам распахнул дверцу нашей машины.

– С Рождеством, господа.

Он потупился, благоговейно сложил руки на выступающем брюшке и повел нас по дорожке, вдоль которой были натянуты веревочные перила. Дорожка тянулась вдоль всей задней стороны дома. За углом, чуть не доходя до места, с которого нам предстояло смотреть иллюминацию, Гриббон остановился.

– Мне нравится думать, что это храм, куда люди идут за мили на свет звезды.

Он отступил на шаг, приглашая нас отойти еще чуть дальше.

И вновь сияющая панорама ошеломила нас, как уличный урок ритмики: фигуры с застывшими лицами подпрыгивали, махали руками, хлопали крыльями.

– Гангстерский рай, – прошептал Хэклман.

– Ой-ой, – выговорил мэр.

Председатель совета по недвижимости выглядел шокированным, однако он прочистил горло, взял себя в руки и сказал почти нормальным голосом:

– Итак, это иллюминация.

– Где вы добыли новые фигуры? – спросил Хэклман.

– Оптом со склада универмага, – ответил Гриббон.

– Какое чудо инженерного искусства, – заметил промышленник.

– Здесь работали четыре инженера, – гордо объявил Гриббон. – Слава богу, тот, кто спер фигуры, не тронул неоновые венчики. Там есть переключатель, и я могу сделать их моргающими, если вы думаете, что так будет красивее.

– Нет, нет, – сказал мэр. – Лучшее враг хорошего.

– Я выиграл? – вежливо спросил Гриббон.

– Ммм? – протянул мэр. – Выиграли ли вы? Нам надо подумать. Мы известим вас о своем решении сегодня же вечером.

Никто не знал, что еще можно сказать, и мы поплелись назад к лимузину.

– Тридцать два электромотора, две мили проводов, девятьсот семьдесят шесть электрических лампочек, не считая неоновых, – сказал Гриббон, когда мы садились в машину.

– Я думал, мы вручим ему грамоту на месте, – заметил торговец недвижимостью. – Мы же так и собирались?

– У меня язык не повернулся сказать, что он выиграл, – вздохнул мэр. – Давайте заглянем куда-нибудь и пропустим по рюмочке.

– Он явно выиграл, – сказал промышленник. – Мы не можем отдать приз никому другому. Он выиграл грубой силой: грубыми долларами, грубыми киловаттами, при всем своем чудовищном вкусе.

– У нас еще один пункт, – сообщил Хэклман.

– Мне казалось, мы едем только в одно место, – возразил промышленник. – Вроде бы мы так договаривались.

Хэклман показал открытку.

– Регламент. Официально прием заявок заканчивался сегодня в полдень. Это доставили с нарочным примерно за две секунды до последнего срока. Мы не успели туда съездить.

– Наверняка им Флитвуда не переплюнуть, – заметил мэр. – Никому не переплюнуть. Где это?

Хэклман назвал адрес.

– Бедный район на окраине города, – сказал торговец недвижимостью. – Не конкуренты нашему другу Флитвуду.

– Давайте не поедем туда, – предложил промышленник. – У меня скоро гости соберутся и…

– Плохой пиар, – серьезно заметил Хэклман. Мне было странно слышать от него это слово, произнесенное подчеркнуто уважительным тоном. Он сказал как-то, что самые омерзительные формы жизни – крысы, пиявки и пиарщики… в порядке возрастания мерзости.

Трех больших людей на заднем сиденье слово напугало и смутило. Они помычали, поерзали, но спорить не решились.

– Давайте тогда быстренько, – сказал мэр, и Хэклман отдал водителю открытку.

Когда мы остановились на светофоре, веселая компания на тротуаре – очевидно, поисковый отряд – окликнула нас и спросила, не знаем ли мы, где Святое Семейство.

Мэр порывисто высунулся в окно.

– Там вы его точно не найдете, – сказал он, указывая на лампу над домом Гриббона.

Другая компания перешла улицу перед нами, распевая:

Родился Христос у Марии,

И ангелы в вышине,

Пока смертные спят, берегут и хранят

Тех, кто забылся во сне.^[13]

Зажегся зеленый, и мы в молчании поехали дальше. Приличные дома кончились, лампу над домом Гриббона закрыли от глаз черные фабричные трубы.

– Адрес точно правильный? – с сомнением проговорил шофер.

– Наверное, человек знает свой собственный адрес, – ответил Хэклман.

– Зря мы сюда потащились, – сказал промышленник. – Давайте уже поедем к Гриббону, или Флитвуду, или как там его зовут, скажем, что он победил, и черт с ним.

– Согласен, – сказал мэр. – Но коли уж мы заехали в такую даль, давайте посмотрим.

Лимузин свернул в темный проулок, подпрыгнул на выбоине и остановился.

– Приехали, господа, – сказал шофер.

Машина стояла перед покосившимся домом без крыши, где явно давно никто не жил.

– Крысы и термиты могут участвовать в конкурсе? – спросил мэр.

– Адрес совпадает, – упрямо сказал шофер.

– Поворачивай и едем домой, – распорядился мэр.

– Подождите, – сказал агент по недвижимости. – Там позади в сарае свет. Я приехал судить и, клянусь богом, буду судить.

– Пойди глянь, что там в сарае, – приказал мэр шоферу.

Шофер пожал плечами, вылез и по засыпанному снегом мусору зашагал через двор к сараю. Он постучал, и дверь распахнулась от его касания. Долю секунды шофер черным силуэтом стоял в прямоугольнике слабого дрожащего света изнутри, потом рухнул на колени.

– Пьяный? – спросил Хэклман.

– Вряд ли, – пробормотал мэр и облизнул губы. – По-моему, он молится – первый раз в жизни.

Мэр вылез из машины, и мы следом за ним молча пошли к сараю. А дойдя до шофера, опустились на колени рядом с ним.

Перед нами были три пропавшие фигуры. Иосиф с Марией, склонившись, укрывали от тысячи сквозняков спящего на соломе младенца Иисуса. Сцену освещал единственный керосиновый фонарь, и в дрожащем свете они казались живыми, исполненными любви и трепетного восхищения.

В рождественское утро газета сообщила горожанам, где те найдут Святое Семейство.

Все Рождество люди тянулись в холодный пустой сарай, чтобы поклониться Младенцу.

Небольшая заметка сообщала, что мистер Дж. Спрэг Флитвуд выиграл Ежегодный рождественский конкурс уличной иллюминации с помощью тридцати двух электромоторов, двух миль проводов, девятисот семидесяти шести электрических лампочек, не считая неоновых, и списанного армейского воздушного шара.

Хэклман был за рабочим столом, разочарованный и недовольный, как всегда.

– Прекрасная, прекрасная история, – сказал я.

– У меня она уже в печенках. – Хэклман потер руки. – Теперь я жду января, когда начнут приходить рождественские счета. Основной месяц самоубийств.

– Но у рождественской истории должно быть продолжение. Мы по-прежнему не знаем, кто это сделал.

– Как мы его найдем? На открытке стояло вымышленное имя, владелец сарая не бывал в городе последние десять лет.

– Отпечатки пальцев, – сказал я. – Мы могли бы снять с фигур отпечатки пальцев.

– Еще одно подобное предложение, и ты уволен.

– Уволен? – переспросил я. – За что?

– За кощунство! – величаво ответил Хэклман, давая понять, что разговор окончен, что ему интересны будущие репортажи, и нечего жить прошлым.

Он последний раз вернулся к теме кражи, поисков и Рождества под вечер, когда отправил меня с фотографом в сарай. Задание было рутинное, и Хэклман объяснял его скучающим голосом.

– Снимайте толпу со спины, чтобы фигуры смотрели в камеру, – сказал он. – Они, небось, здорово запылились, учитывая, сколько грешников толчется вокруг. Так что советую перед съемкой протереть их влажной тряпкой.

Дотлел огарок^[14]

Письма из Шенектеди теплым душистым ветром скрашивали Энни Коупер последние деньки жизни. Впрочем, приходить они начали в ее сорок с небольшим – до последних деньков еще далековато. Все зубы были при ней, а очки в стальной оправе она надевала только для чтения.

Старухой же она себя чувствовала потому, что ее муж Эд – в самом деле старик, – умер и оставил ее одну на свиноферме в северной Индиане. После смерти мужа Энни продала животных, сдала землю – ровную, черную, плодородную – в аренду соседям, а сама стала читать Библию, поливать цветы, кормить кур, ухаживать за небольшим огородиком и просто качаться в кресле, терпеливо и беззлобно ожидая прихода Сияющего Ангела Смерти. Эд оставил жене немало денег, так что она могла себе позволить побездельничать на старости лет, и все вокруг считали, что она поступает правильно – так и только так следовало поступать в подобном случае.

Родни у нее не было, зато подруг хватало. Жены местных фермеров частенько заглядывали к ней в гости – поскорбеть час-другой за кофейком и пирожными.

– Не представляю, что бы я делала, если б мой Уилл умер, – сказала однажды ее подруга. – Горожанки, по-моему, совсем не знают, что такое быть одною плотью. Меняют мужей как перчатки! Один не подошел – не беда, попробуют с другим.

– Вот-вот, – кивнула Энни. – Не дело это. Съешь-ка еще один «персиковый сюрприз», Дорис Джун.

– Ей-богу, в городе мужчина и женщина только затем и нужны друг другу, чтобы… – Дорис Джун деликатно умолкла.

– Точно!

Энни уразумела, что ее вдовий долг – служить местным женщинам наглядным примером того, как скверно живется без мужа, даже если муж не слишком-то хорош.

Она не стала портить впечатление Дорис Джун рассказом о письмах – о женском счастье, нежданно свалившемся на нее на закате дней, и о друге из Шенектеди, который умудрился ей это счастье подарить (даром что жил за тридевять земель).

Порой к Энни наведывались мужья подруг, суровые и молчаливые. Подметив, где в ее хозяйстве не хватает мужских рук, жены отправляли их подсобить – залатать крышу, починить насос, смазать простаивавшую технику в сарае. Мужья, зная о добродетельности вдовы, демонстрировали высшую степень уважения – молчали как рыбы.

Иногда Энни задавалась вопросом: что бы сделали и сказали эти мужья, узнай они про ее переписку? Возможно, приняли бы ее за распущенную женщину и не стали бы отвечать непременным вежливым отказом на ее приглашение зайти как-нибудь на чашечку кофе. Быть может, они даже позволяли бы себе двусмысленные высказывания и робкий флирт – как в адрес той бесстыжей девицы, что работает в местной закусочной.

Покажи Энни им эти письма, они бы непременно углядели в них что-нибудь неприличное. Но ничего неприличного в них не было, честное слово. Только лишь поэзия, высокие чувства. И Энни совершенно не интересовало, как выглядел автор сих строк.

Иногда к ней захаживал и священник – бесцветный иссохший старик цвета пыли, которому ее мертвецкий душевный покой и нравственная непогрешимость доставляли невероятную радость.

– Гляжу на вас и понимаю, что тружусь не зря, миссис Коупер, – говаривал он. – Вам бы просвещать молодежь! Они не верят, что в наш век можно жить по-христиански.

– Вы очень добры, – отвечала Энни. – Только, сдается, у молодых всегда кровь была горячая. Погуляют – и остепенятся. Как вам мой «малиновый восторг»? Съешьте еще штучку, не пропадать же добру.

– Но вы-то никогда такой не были, мисс Коупер!

– Так ведь я вышла за Эда, когда мне шестнадцать исполнилось. Не успела погулять…

– И не стали бы, даже если б могли! – ликующе заявил священник.

Энни ощутила странное желание взбунтоваться и рассказать ему про письма. Однако она обуздала этот порыв и лишь сдержанно кивнула.

Разумеется, очень скоро у Энни появились ухажеры: мужчины с благочестивыми намерениями и могучей страстью к ее землям. Они только и делали, что пели неуклюжие оды пашням и полям, и ни одному из них не удалось растормошить ее душу. Подобно Эду, они даже не пытались. После бесед с ними она видела в зеркале все ту же неказистую сухощавую дылду, похожую на телеграфный столб, с грубыми, распухшими от тяжелой работы руками и длинным носом, отмороженный кончик которого всегда некрасиво алел.

Стоило такому ухажеру покинуть ее дом – теребя шляпу и бормоча что-то о неурожае и скверной погоде, – как Энни ощущала острую потребность в письмах из Шенектеди. Она запирала двери, задергивала шторы, ложилась в кровать и читала, читала эти письма до тех пор, покуда голод, сон или стук в дверь не заставляли ее спрятать их обратно в ящик.

Эд умер в октябре, и до следующей весны Энни жила в одиночестве, без всяких писем. А в начале мая, когда внезапные заморозки погубили ее нарциссы, Энни написала:

«Уважаемый 5587! Я впервые пишу незнакомцу. Так случилось, что сегодня в аптеке, дожидаясь, пока мне вынесут лекарство от гайморита, я взяла в руки свежий номер журнала «Западная романтика». Обычно я такие журналы не читаю, мне они кажутся глупыми. Но сегодня я случайно открыла раздел знакомств и увидела ваше письмо, в котором вы говорите, что устали от одиночества и мечтаете найти друга по переписке…»

Энни улыбнулась своей глупой причуде и продолжала:

«…Расскажу вам немного о себе. Я еще не стара, у меня каштановые волосы, зеленые глаза и…»

Через неделю пришел ответ, а кодовый номер, присвоенный газетой человеку, подавшему объявление, превратился в имя: «Джозеф П. Хоукинс из Шенектеди, штат Нью-Йорк».

«Дражайшая миссис Коупер, – писал Хоукинс, – на мое объявление откликнулось множество людей, но именно ваше письмо задело в душе какие-то важные струнки. Встреча родственных душ – явление редкое и сродни чуду в нашей юдоли печали и плача. Вы видитесь мне светлым ангелом, да и голос у вас ангельский (я слышу его, читая ваши письма). Когда сей ангел явился мне, одиночество сгинуло без следа, и я понял, что теперь не один на этой огромной многолюдной планете…»

Читая первое письмо, Энни смущенно хихикала и немного корила себя за выходку – ну вот, взяла и напрасно обнадежила бедного человека. Безусловно, его пылкий тон слегка ее ошарашил, но она с удивлением обнаружила, что вновь и вновь перечитывает письмо, всякий раз проникаясь к автору все большим сочувствием. Наконец в порыве сострадания она решила исполнить мечту несчастного и вновь явиться ему в образе ангела.

С тех пор пути назад не было – да и желания вернуться тоже.

Письма Хоукинса оказались удивительно красноречивы и поэтичны, однако больше всего Энни поразило, как чутко новый друг отзывался на ее настроения. Он чувствовал, когда она бывала подавлена, даже если в письме об этом не было ни слова, и умел ее подбодрить. Когда же Энни воспаряла духом, стараниями Хоукинса ее приподнятый настрой длился неделю за неделей – хотя раньше исчезал в считаные минуты.

Энни пыталась отвечать новому другу тем же – и вот чудеса, ее неуклюжие попытки всякий раз оборачивались успехом!

Ни разу Хоукинс не позволил себе бестактной шутки, ни разу не сделал упора на то обстоятельство, что он – мужчина, а она – женщина. Это не имеет никакого значения, пылко писал он. Важно лишь то, что их души теперь никогда не будут одиноки, так восхитительно они подходят друг другу. Переписка получалась весьма возвышенная – настолько возвышенная, что за целый год Энни и Хоукинс не затронули таких приземленных тем, как деньги, работа, возраст, внешность, вероисповедание и политика. Природа, Судьба и неясные томления духа – обо всем этом они могли переписываться бесконечно. Вторая зима без Эда, как и первый холодный май, ничуть не расстроили Энни, ведь впервые в жизни она узнала, что такое настоящая дружба.

В конце концов они все же спустились с небес, причем по воле Энни, а не Хоукинса. С приходом очередной весны – когда оба писали о мириадах зеленых ростков, пробивающих черную землю, о брачных песнях птиц, лопающихся почках и пчелах, что переносят пыльцу с цветка на цветок – Энни вдруг ощутила желание сделать то, что Хоукинс запретил ей делать.

«Прошу вас, – писал он, – давайте не будем опускаться до «обмена карточками» (кажется, так сейчас говорят). Ни один земной фотограф не способен запечатлеть ослепительного ангела, что взмывает со страниц ваших писем».

И все же одним теплым и томным весенним вечером Энни вложила в конверт свой фотопортрет. Пять лет назад Эд сфотографировал ее на пикнике – тогда ей казалось, что она такая и есть, но теперь, разглядывая карточку, Энни увидела на ней совсем другую женщину – окутанную мягкой дымкой духовной красоты.

Следующие два дня обернулись для нее сущим кошмаром. Энни то проклинала себя за глупую выходку (Хоукинс увидит, какая она безобразная, и больше ни строчки не напишет!), то принималась успокаивать себя тем, что их отношения – сугубо духовные и портрет никак не должен повлиять на переписку. С тем же успехом можно было отправить Хоукинсу чистый лист бумаги: ему все равно, красива она или нет. Но лишь сам Джозеф П. Хоукинс мог сказать, что он действительно думает о фотографии.

Это он и сделал, причем отправил письмо авиапочтой. «Прощай, светлый ангел!». Энни прочла первую строчку и разрыдалась.

А потом заставила себя дочитать до конца.

«О тусклая бесцветная картинка, нарисованная моим воображением – исчезни! Тебя свергла с трона теплая и живая, настоящая моя Энни. Прощай, призрак! Дай дорогу жизни, ведь я жив, и жива Энни, а в мире снова царит весна!»

Энни возликовала. Ее портрет ничего не испортил! Хоукинс тоже увидел дымку духовной красоты!

Лишь потом, сев за новое письмо, она поняла, как изменились их отношения. Они признали друг в друге людей из плоти и крови, и от этой мысли у Энни вспыхивали щеки. Некогда легкое перо отказывалось двигаться с места. Все приходившие на ум обороты казались нелепыми и пафосными, хотя раньше подобные фразы были ей вполне по вкусу.

А потом перо задвигалось по собственной воле. Легко и быстро оно вывело два слова, в которых было больше чувства и смысла, нежели во всех предыдущих письмах вместе взятых.

«Я еду».

Энни ослепла от любви и восхитительно не владела собой.

Хоукинс ответил почти столь же короткой телеграммой: «ПРОШУ НЕ НАДО ТЧК СМЕРТЕЛЬНО БОЛЕН ТЧК».

Больше Энни не получила от него ни строчки. Ее телеграммы и срочные письма оставались без ответа. Она попыталась сделать междугородний звонок – и узнала, что телефона у Хоукинса нет. Энни была разбита и представляла себе несчастного одинокого человека на смертном одре, до которого никому, совершенно никому не было дела, а Светлый ангел тем временем томился в неведении за семьсот миль от него.

Так, в страшных муках, Энни провела неделю. Через семь дней она вышла с вокзала Шенектеди, преисполненная любви, в новом корсете и терзаемая собственными денежными накоплениями, коловшими ей бедра и тощую грудь. При ней был чемоданчик и несессер, в который она вытряхнула все содержимое своей аптечки.

Она ничего не боялась и была совершенно спокойна, хотя до этого никогда не ездила на поезде и не видела вокзалов, полных пара, копоти и суеты. Любовь и чувство долга затмили собой все прочее, несущественное; высокая и неумолимая Энни шагала по перрону, напористо подавшись вперед.

Машин на стоянке такси не оказалось, зато носильщик любезно объяснил, как добраться до нужного ей места на автобусе. «Просто попросите водителя подсказать вам остановку».

И Энни просила – примерно каждые две минуты. Водрузив скромный багаж себе на колени, она села прямо за водителем.