Текст книги "Пока смертные спят"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Пока автобус прыгал по колдобинам и железнодорожным рельсам, пробираясь по лабиринту трущоб и шумных, изрыгающих пар фабрик, Энни представляла себе Хоукинса: худого, бледного, высокого и хрупкого, с большими голубыми глазами. Он лежал один-одинешенек на жесткой узкой койке в съемной каморке…

– Мне здесь выходить?

– Нет, мэм, пока еще не здесь. Я вам скажу.

Фабрики и трущобы сменились приятными жилыми кварталами: маленькие домики и зеленые лужайки перед ними выглядели точь-в-точь как на почтовых марках. Энни глазела в окно и воображала Хоукинса, лежавшего на кровати в аккуратном холостяцком доме. Раньше он был рослым и крепким мужчиной, но от болезни совсем исхудал…

– Мне уже пора выходить?

– Еще далековато, мэм. Я вам скажу.

Маленькие домики сменились огромными особняками – Энни в жизни таких не видывала. Она осталась в салоне одна и потрясенно рисовала себе новый образ Хоукинса, почтенного господина с серебристыми волосами и крошечными усиками, чахнувшего в огромной кровати размером с ее огород.

– Неужели здесь? – недоуменно спросила Энни водителя.

– Да, должно быть где-то тут.

Автобус замедлил ход, и водитель стал смотреть на номера домов. На следующем углу он остановился и открыл дверь.

– Вот ваш квартал, мэм. Нужного дома я не заметил – видать, пропустил.

– Может, он в следующем квартале? – предположила Энни, которая тоже с замиранием сердца поглядывала на номера особняков.

– Не-а. Где-то здесь должен быть, дальше только кладбище – добрых шесть кварталов.

Энни вышла на тихую тенистую улицу.

– Спасибо вам большое!

– Не за что, мэм. – Водитель начал было закрывать дверь, но вдруг помедлил. – Знаете, сколько мертвецов на здешнем кладбище?

– Да я же не местная…

– Все до единого! – ликующе заявил водитель и хохотнул.

Дверь захлопнулась; автобус покатил дальше.

За час Энни облаяли все собаки в округе: она не пропустила ни одного дома и позвонила в каждую дверь.

Никто никогда не слышал о Джозефе П. Хоукинсе. «По этому адресу, – говорили местные, – может быть разве что могильный камень на кладбище».

Энни уныло побрела вдоль кладбищенского забора с острыми пиками; лишь каменные ангелы смотрели со столбов в ответ на ее растерянный ищущий взгляд. Наконец она подошла к каменной арке – воротам – и в ожидании автобуса уселась на чемодан.

– Потеряли кого? – раздался за ее спиной хриплый мужской голос.

Она обернулась и увидела в воротах кладбища дряхлого карлика. Один глаз у него был слепой и белый, как вареное яйцо, а второй глаз блестел, хитро щурился и бегал из стороны в сторону. В руках карлик держал лопату, облепленную свежей землей.

– Я… я ищу мистера Хоукинса, – сказала Энни. – Мистера Джозефа П. Хоукинса. – Она встала и, с трудом скрывая ужас, поглядела на карлика.

– Это который с кладбища?

– Так он здесь работает?

– Работал. Умер на днях.

– Ах, нет!

– Да, да… – равнодушно проговорил карлик. – Вот только сегодня утром похоронили.

Ноги у Энни подкосились, и она села обратно на чемодан. Потом тихо заплакала.

– Опоздала… опоздала!

– Друг ваш, что ли?

– Очень близкий. Ближе у женщины и быть не может! – горестно воскликнула Энни. – Вы его знали?

– Нет. Меня взяли на работу, когда он слег. Говорят, он был настоящий джентльмен.

– Святая правда, – закивала Энни, а потом с тревогой поглядела на лопату. – Скажите, он тоже был… гробокопатель?

– Нет. Инженер по благоустройству и озеленению.

– Ах… – Энни улыбнулась сквозь слезы. – Как славно. – И вновь покачала головой. – Но я опоздала. Какой от меня теперь прок?..

– Говорят, он любил цветы.

– Да-да! Он писал, что эти его друзья всегда возвращаются и никогда не предают. Где тут можно купить цветы?

– Хм… Сдается, никому вреда не будет, если вы нарвете крокусов вот здесь, прямо за воротами. Только тихонько, чтоб не увидели. А возле его дома растут фиалки.

– Где же его дом?

Старик указал на приземистую каменную хижину, увитую плющом.

– Ах… бедный!

– Бывают жилища и похуже, – сказал карлик. – Сейчас я там живу – и не жалуюсь. Пойдемте, нарвете цветов, а я вас отвезу к его могиле. Путь неблизкий, еще заблудитесь, чего доброго. Хоукинс похоронен в новой части кладбища, которую только недавно открыли. Он там первый, между прочим.

Маленький кладбищенский пикап долго петлял по асфальтированным дорожкам среди безмолвных и холодных мраморных памятников; в конце концов Энни потеряла счет поворотам. Переднее сиденье было до упора выдвинуто вперед, чтобы карлик мог доставать до педалей, и Энни пришлось поджать колени. На них она положила букет из крокусов и фиалок.

Оба молчали. Энни не хотелось лишний раз даже смотреть на гробокопателя, да и он явно не горел желанием болтать – просто делал свое дело, привычное и утомительное.

Наконец они подъехали к чугунным воротам, за которыми начинался лес.

Карлик открыл ворота, снова сел за руль и въехал в сумеречные заросли. Ветви деревьев и шиповника царапали бока машины.

Энни ахнула. Впереди показалась чудесная полянка, на которой в солнечных лучах чернела свежая могила.

– Памятник еще не готов, – сказал карлик.

– Джозеф, Джозеф… – прошептала Энни. – Я приехала. Я здесь.

Карлик притормозил, выскочил из машины и галантно открыл для Энни дверь, после чего впервые улыбнулся – обнажив жуткий протез из идеально ровных, мертвенно-белых зубов.

– Можно я немного побуду одна? – спросила Энни.

– Я вас тут подожду.

Энни положила цветы на могилу и просидела возле нее целый час, вспоминая все чудесные и нежные слова из писем своего покойного друга.

Так она могла бы сидеть еще очень долго, если бы вежливый кашель карлика не вернул ее на землю.

– Пора назад. Скоро стемнеет.

– Не хочу оставлять его одного! Прямо сердце кровью обливается.

– Можете еще как-нибудь приехать.

– Верно. Обязательно приеду еще, – сказала Энни.

– Какой он был?

– О… – Энни почтительно встала. – Я его никогда не видела. Мы только переписывались. Но он был очень хороший, очень.

– Что ж хорошего он сделал?

– Помог мне поверить, что я красива. Благодаря ему я теперь знаю, каково это.

– А сам он как выглядел – знаете?

– Нет. Совсем не знаю.

– Говорят, он был высокий и широкоплечий. С голубыми глазами и кудрявый. Вы так его представляли?

– О да! – радостно воскликнула Энни. – Именно так! Прямо как чувствовала!

Солнце уже садилось; одноглазый гном вернулся на кладбище – проводив Энни на вокзал и велев ей не разговаривать с незнакомцами. Длинные тени протянулись от надгробий, когда он вновь навестил могилу одинокого поэта.

Со вздохом карлик поднял с земли букет Энни.

Затем вошел в хижину, поставил цветы в вазу и разжег в камине огонь – чтобы прогнать вечернюю сырость. Сварив себе кофе, он сел за письменный стол и понюхал цветы.

«Дорогая миссис Дрейпер, – написал он. – Как удивительно, что вы, моя дражайшая подруга и родственная душа, живете так далеко – на птицеферме в Британской Колумбии. Этот прекрасный край мне, верно, уже не суждено увидеть. Что бы вы ни говорили о своем крае, он должен быть прекрасен – ведь он породил вас, не так ли? Прошу, умоляю, заклинаю… – Карлик, выразительно хмыкнув, подчеркнул эти три слова. – Давайте не будем опускаться до «обмена карточками» (вроде бы так сейчас говорят). Ни один земной фотограф не способен запечатлеть ослепительного ангела, что взмывает со страниц ваших писем».

Танго^[15]

Любая анкета на соискание работы обязательно требует таблиц, где по датам расписано, чем вы занимались в течение своей взрослой жизни, и строго запрещает оставлять неучтенные периоды. Я немало бы отдал за разрешение вычеркнуть последние три месяца, когда я служил гувернером в городишке под названием Писконтьют.

У тех, кто написал моему тамошнему работодателю рекомендательные письма, восхваляющие мою ценность, уши сгорели бы от стыда. В каждой анкете на соискание работы имеется небольшое пустое место для заметок, где я мог бы изложить свою версию приключившейся в Писконтьюте истории. Боюсь только, меня не поймут те, кто никогда не видел Писконтьюта. А шансы обычного человека увидеть Писконтьют примерно такие же, как получить при сдаче два флеш-рояля кряду.

«Писконтьют» – это индейское слово, означающее «сверкающие воды», и те счастливчики, кто знает о существовании этого городка, произносят его как Понит. Писконтьют представляет собой неприметную горстку домов на побережье. Въезд туда никак не обозначен, лишь ничего не обещающая грунтовка уводит от главной дороги в сосновый бор. Там, где грунтовка делается пошире, прямо в лесу, живет сторож, он разворачивает любую машину, которая не из Писконтьюта, и отправляет ее восвояси. Те машины, что из Писконтьюта, как на подбор или очень большие, или совсем крошечные.

Я служил там гувернером у Роберта Брюера, дружелюбного, но не слишком умного молодого человека, который готовился к вступительным экзаменам в колледж и нуждался в помощи.

Думаю, смело можно сказать, что Писконтьют – совершенно особенная община. За время моего пребывания там один джентльмен продал свой дом по причине того, что его соседи – «сборище ханжей». Он вернулся на родину, в Бикон-Хилл под Бостоном. Мой наниматель, отец Роберта, Герберт Клюз Брюер, большую часть времени, остающегося от парусных гонок, проводил за написанием раздраженных писем в Вашингтон. Его раздражало, что каждое здание городка изображено на картах Геодезической службы Соединенных Штатов, которые может купить любой желающий.

Община была тихая. Ее члены платили внушительные суммы за спокойствие, и даже легкая рябь казалась там приливными волнами. В основе моих неприятностей лежало самое обыкновенное танго.

Танго, как мы знаем, это танец испанско-американского происхождения, обычно исполняемый на четыре доли и отличающийся глубокими наклонами и волнообразным шагом на цыпочках. Однажды, субботним вечером, на еженедельных танцах в писконтьютском яхт-клубе, юный Роберт Брюер, мой ученик, который за все восемнадцать лет своей жизни ни разу не видел, как исполняют танго, попробовал глубокие наклоны и шаги на цыпочках. Поначалу он двигался неуверенно, и это напоминало непроизвольные конвульсии. Когда случилось непоправимое, и лицо его, и сознание были пусты. Горячая латиноамериканская музыка сквозь уши просочилась под стриженый ежик, не застала никого дома и взяла под контроль долговязое худое тело.

Что-то щелкнуло, встраивая Роберта в музыкальный механизм. Его партнерша, простая благоразумная девушка с тремя миллионами долларов и низким центром тяжести, сначала в замешательстве попыталась сопротивляться, а затем, углядев огонь страсти в глазах Роберта, уступила ему. Двое стали единым целым, причем это целое двигалось очень быстро.

Такого в Писконтьюте не допускалось. Танцами в Писконтьюте назывался незаметный перенос веса с одной ноги на другую, причем не отрывающиеся от пола ноги находились одна от другой на расстоянии от трех до шести дюймов. Этот простой перенос веса считался любым танцем под любую музыку, будь то самба, вальс, гавот, фокстрот, банихаг или хоки-поки.

Невзирая на то, что новый танец уже стал гвоздем сезона, Писконтьют легко победил его. Бальный зал можно было бы по плечи заполнить чистым желатином, и танцорам Писконтьюта это бы не помешало. Можно было бы заполнить зал по ноздри, и это лишь сделало бы беседы похожими на разговор астматиков. А тут Роберт – вновь и вновь скользит из конца в конец зала, словно яхта на регате.

Никто не обращал ни малейшего внимания на галсы и крены Роберта и его партнерши. С таким же равнодушием в иные времена и в иных местах людей колесовали или бросали в каменные мешки. Роберт поставил себя на одну доску с теми бедолагами из истории Писконтьюта, один из которых выкрасил дно своей яхты черной краской, двое слишком поздно узнали, что никто в городке не купается в море до одиннадцати часов, а еще один никак не мог избавиться от привычки говорить по телефону: «Приветик!».

Когда музыка закончилась, разгоряченная партнерша Роберта поспешила удалиться, а отец Роберта присоединился к нему за барной стойкой.

Когда мистер Брюер гневался, он высовывал кончик языка между зубов, пряча его лишь для того, чтобы произнести звук «с».

– Боже правый, Бабс! – бросил он Роберту. – Ты кем себя вообразил? Жиголо?

– Я не знаю, что стряслось. – Роберт покраснел. – Я раньше никогда не пробовал этот танец, а тут словно с ума сошел. Я как будто летал.

– Считай, что тебя подбили, – сказал мистер Брюер. – Здесь тебе не Кони-Айленд, и здесь никогда не будет Кони-Айленда. А теперь попроси прощения у матери.

– Да, сэр, – весь дрожа, пробормотал Роберт.

– Ты был точь-в-точь чертов фламинго, который решил поиграть в футбол, – сказал мистер Брюер.

Он кивнул, спрятал язык, с клацаньем сомкнул зубы и пошел прочь. Роберт принес извинения матери и немедленно отправился домой.

Мы с Робертом делили апартаменты с ванной, гостиной и двумя спальнями на четвертом этаже сооружения, именуемого загородным домиком Брюера. Когда я пришел вскоре после полуночи, Роберт, казалось, спал. Однако в три ночи меня разбудила доносящаяся из гостиной тихая музыка, сопровождаемая такими звуками, словно кто-то возбужденно расхаживал из конца в конец комнаты.

Я открыл дверь и застукал Роберта за танго в одиночку. До того мгновения, как он увидел меня, ноздри его раздувались, а глаза были широко раскрыты – горящие глаза арабского шейха.

Он хватанул ртом воздух, выключил проигрыватель и рухнул на диван.

– Продолжай, – сказал я. – У тебя отлично получается.

– Думаю, нам зря кажется, что мы цивилизованные, – сказал Роберт.

– Многие приличные люди танцуют танго, – заметил я.

Он продолжал сжимать и разжимать кулаки.

– Дешевка, примитив!

– Танго не для красоты. Танго для того, чтобы хорошо.

– В Поните так не делают, – проговорил Роберт.

Я пожал плечами.

– А что такое Понит?

– Не хочу показаться невежливым, – сказал он, – но ты, скорее всего, не поймешь.

– Я пробыл здесь достаточно, чтобы понять, что тут практикуется.

– Тебе легко делать замечания. Легко смеяться над тем, за что не несешь никакой ответственности.

– Ответственность? – хмыкнул я. – Ты несешь ответственность? За что?

Роберт задумчиво повел глазами вокруг.

– За вот это… за все. Когда-то все это станет моим, я полагаю. А ты, ты свободен как ветер, ты можешь отправиться куда пожелаешь и смеяться над чем угодно.

– Роберт, – сказал я. – Это всего лишь недвижимость. Если она тебя угнетает, что ж, когда она станет твоей, просто продай ее.

Роберт был потрясен.

– Продать? Но это построил мой прадед.

– Отменный каменщик, – сказал я.

– Это же образ жизни, который исчезает повсюду!

– Счастливого пути, – сказал я.

– Если Понит пойдет ко дну, – сурово проговорил Роберт, – если мы все покинем корабль, кто тогда сохранит традиционные ценности?

– Какие ценности? Приверженность теннису и хождению под парусом?

– Ценности цивилизации! Лидерства!

– Какой цивилизации? Ты о той книжке, которую твоя мать все собирается когда-нибудь прочесть?

– Мой прадед, – заявил Роберт, – был вице-губернатором Род-Айленда.

В качестве ответа на эту невероятную новость я включил проигрыватель, и комнату вновь наполнили звуки танго.

В дверь тихонько постучали, я открыл и увидел юную красавицу Мэри, горничную верхних этажей – она была в домашнем халате.

– Я услышала голоса, – сказала Мэри. – Подумала: вдруг воры.

Ее плечи плавно двигались в такт музыке.

Я подхватил ее и в ритме танго увлек в гостиную.

– С каждым шагом, – сказал я ей, – мы предаем нашу мелкобуржуазную природу и погружаемся все глубже в сердце цивилизации.

– М-м? – пробормотала Мэри, не открывая глаз.

Я почувствовал руку на своем плече. Роберт, задыхаясь от волнения, вклинился между нами.

– После нас хоть потоп, – сказал я, загружая пластинки в автомат.

Так началось тайное падение Роберта – равно как и наше с Мэри. Почти каждую ночь ритуал повторялся: мы включали проигрыватель, Мэри спускалась узнать, что происходит, и я с ней танцевал. Роберт молча наблюдал за нами, потом тяжело поднимался с дивана, словно пораженный артритом старик, и так же молча забирал ее у меня.

Для Писконтьюта это было эквивалентом черной мессы.

Через три недели Роберт был превосходным танцором, по уши влюбленным в Мэри.

– Как такое могло случиться? – спрашивал он меня. – Как?

– Ты мужчина, она женщина, – сказал я.

– Мы совершенно разные!

– Да здравствует совершенная разница, – сказал я.

– Что же мне делать? Что же делать? – подавленно проговорил Роберт.

– Объяви о своей любви, – сказал я.

– К горничной? – не веря ушам, пробормотал он.

– Голубых кровей больше не существует, – сказал я. – У потомков вице-губернатора Род-Айленда нет другого выхода, как только жениться на простых девушках. Это как в той детской игре, когда кому-то всегда не хватает стула.

– Не смешно, – горько проговорил Роберт.

– Послушай, тебе ведь не на ком жениться в Писконтьюте, верно? – заметил я. – Сторож в лесу дежурит уже три поколения, и все здесь давно уже по крайней мере в троюродном родстве. Система взращивает в себе семена собственного разложения, пока жизнь не заставит вас начать смешивать кровь с шоферами и горничными.

– Свежая кровь появляется постоянно, – запротестовал Роберт.

– Свежая кровь уехала, – сказал я. – Вернулась домой в Бикон-Хилл.

– Правда? Я не знал, – удивился Роберт. – Я последнее время вообще мало кого вижу, кроме Мэри. – Он приложил руку к груди. – Эта сила… она делает с тобой все, что пожелает, заставляет чувствовать то, что она хочет.

– Спокойно, мой мальчик, спокойно, – сказал я и отправился прямо спросить у Мэри, любит она Роберта или нет.

Под гуденье пылесоса она отвечала двусмысленно и загадочно.

– Я словно создала его. Практически из ничего.

– Он говорит, ты разбудила в нем дикаря.

– Я о том и толкую. Не думаю, что там был дикарь, которого можно было бы разбудить.

– Какая досада, – заметил я. – А ведь сколько сил потрачено, чтобы держаться от дикарей подальше. Если ты за него выйдешь, у тебя будет очень богатый дикарь.

– Пока что он как дитя из инкубатора, – зло проговорила Мэри.

– Жизнь для Роберта потеряла смысл, – сказал я. – Ты и не представляешь, что с ним сделала. Ему теперь абсолютно плевать, выигрывает он или нет в теннисе и гонках.

Рассказывая о любви другого, я заглянул в широкие голубые окна ее души, и безумное желание захлестнуло меня.

– Он теперь даже не улыбается, когда кто-то произносит «Писконтьют» так, как это пишется, – пробормотал я севшим голосом.

– Мне жаль.

Потеряв голову, я схватил ее за запястье.

– Ты любишь меня?

– Я могла бы, – ответила она.

– Да или нет?

– Для девушки, которую учили быть дружелюбной и мягкой, такое сказать нелегко. А теперь позволь честной девушке делать ее работу.

Я сказал себе, что никогда еще не встречал такой честной и милой девушки, и вернулся к Роберту уже ревнивым соперником.

– Я не могу есть, не могу спать, – пожаловался он.

– Не рыдай у меня на плече, – отрезал я. – Ступай к своему папочке и расскажи ему. Пусть посочувствует.

– Боже, нет! С чего это тебе такое пришло в голову?

– Ты когда-нибудь разговаривал с ним хоть о чем-нибудь? – поинтересовался я.

– Ну, в детстве было кое-что… он называл это «узнать мальчишку получше». Выделял на это вечер среды, когда я был маленьким.

– Превосходно, – сказал я. – У вас есть прецедент. Возроди дух тех деньков.

Я хотел, чтобы он поскорее убрался с дивана, чтобы я мог вытянуться на нем и уставиться в потолок.

– Ну, мы не то чтобы разговаривали, – сказал Роберт. – Дворецкий приходил в мою комнату, устанавливал кинопроектор, а потом приходил отец и запускал ровно на час мультфильмы с Микки-Маусом. Пока они крутились, мы просто сидели в темноте.

– Прямо неразлейвода, – проговорил я. – И по какой же причине закончилось столь эмоциональное общение?

– По разным. В основном из-за войны. Отец был главным по гражданской обороне в Поните, заведовал сиренами и все такое. Это занимало у него массу времени. Так что я заряжал пленку и смотрел мультфильмы один.

– Детишки здесь рано взрослеют, – заметил я, раздумывая над непростой дилеммой.

Моим долгом как гувернера было сделать из Роберта взрослого индивидуума. В то же время его незрелость давала мне огромное преимущество в нашей борьбе за Мэри. В конце концов я остановился на плане, который должен был сделать из Роберта мужчину и в то же время привести Мэри в мои объятия.

Я остановил ее в холле и спросил в лоб:

– Мэри, так все-таки Роберт или я?

– Тс-с-с-с! – шикнула она. – Потише. Внизу коктейльная вечеринка, а звуки отсюда очень хорошо разносятся.

– Ты бы хотела распрощаться со всем этим? – прошептал я.

– Отчего же? Я люблю запах мебельной политуры, зарабатываю больше, чем моя подруга на авиационном заводе, и общаюсь с людьми из высшего общества.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня, Мэри, – сказал я. – Я никогда не буду тебя стыдиться.

Она отступила на шаг.

– Зачем ты так плохо говоришь? Кто стыдится меня? Я хочу знать!

– Роберт, – сказал я. – Он любит тебя, но его стыд сильнее его любви.

– Он любит танцевать со мной, – запротестовала она. – Мы чудесно проводим время.

– Не на людях, – сказал я. – Как думаешь, при всем твоем очаровании станцевал бы он с тобой хоть одно па в яхт-клубе? Черта с два!

– Станцевал бы, – медленно проговорила она. – Если бы я захотела. По-настоящему захотела.

– Да он скорее умрет. Слыхала о тайных алкоголиках? Которые пьют, запершись в гардеробных? Так вот, ты завела себе такого же гардеробного возлюбленного.

Я оставил Мэри наедине с этой досадной мыслью и с удовлетворением увидел вызов в ее взгляде, когда поздним вечером она пришла танцевать. Впрочем, ничего не происходило, пока между нами не вклинился Роберт. Обычно Мэри просто переходила из моих объятий в объятья Роберта, не открывая глаз и не сбиваясь с шага. Сегодня она остановилась, широко раскрыв глаза.

– В чем дело? – спросил Роберт, изгибаясь всем телом и крутясь на носках, тогда как Мэри стояла выпрямившись, словно стальная мачта. – Что-то случилось?

– Ничего, – ответила Мэри хрупким голосом. – Почему ты решил, будто что-то случилось?

Успокоенный, Роберт вновь принялся изгибаться и крутиться, и вновь Мэри не двинулась с места.

– Все-таки что-то случилось, – проговорил он.

– Как ты полагаешь, Роберт, я привлекательна? – холодно поинтересовалась Мэри.

– Привлекательна? – поразился Роберт. – Привлекательна? Господи, конечно же, да! Я готов трубить об этом на каждом перекрестке.

– Не менее привлекательна, чем любая моя ровесница в Писконтьюте?

– Намного более! – воскликнул Роберт, снова и снова безуспешно пытаясь начать танец. – Намного, очень-очень намного, – продолжал он, постепенно замедляя движения.

– У меня хорошие манеры?

– Самые лучшие! – Роберт казался озадаченным. – Лучше не бывает, Мэри.

– Так отчего же ты не пригласишь меня на танцы в яхт-клуб?

Роберт окаменел.

– В яхт-клуб? – переспросил он. – Здесь, в Поните?

– Другого поблизости нет, – сказала Мэри.

– Роберт, – с надеждой проговорил я. – Она интересуется, мужчина ты или мышь. Хочет знать, пригласишь ли ты ее на танцы в яхт-клуб или ей придется исчезнуть из твоей жизни и отправиться работать на авиазавод.

– На авиазаводе наверняка нуждаются в приличных девушках, – подтвердила Мэри.

– Лучше я и не встречал, – кивнул я.

– Там, на авиазаводе, своих девушек не стыдятся, – продолжала Мэри. – Их приглашают на пикники и на рождественские вечеринки, и на свадьбы и куда угодно; бригадиры, вице-президенты, главный инженер и инспектор приходят на вечеринки и танцуют с девушками и веселятся. Мою подругу повсюду водит инспектор.

– А что такое инспектор? – спросил Роберт, пытаясь выиграть время.

– Не знаю, чем он занимается, – заявила Мэри, – но точно знаю, что он сам зарабатывает на жизнь и что он не гардеробный возлюбленный.

Роберт лишился дара речи.

– Мужчина или мышь? – задал я вопрос, чтобы не дать ему улизнуть.

Роберт какое-то время жевал губу и наконец пробормотал что-то неразборчивое.

– Что ты сказал? – спросила Мэри.

– Мышь… – выдохнул Роберт. – Я сказал «мышь».

– Мышь, – тихо произнесла Мэри.

– Не говори так, – с отчаянием произнес Роберт.

– А как еще можно сказать «мышь»? – усмехнулась Мэри. – Спокойной ночи.

Я последовал за ней в холл.

– Ну что ж, – сказал я. – Это было жестоко, зато…

– Мэри! – В дверях появился бледный Роберт. – Тебе это не понравится. Это будет отвратительно, и ты переживешь ужасные минуты. Вот почему я сказал «мышь»!

– Пока играет музыка, – сказала Мэри, – и джентльмен гордится своей леди, ничто не имеет значения.

– Угм, – сказал Роберт.

Он снова скрылся в гостиной, и мы услышали скрип диванных пружин.

– Ты говорил… – начала Мэри.

– Я говорил, что это было жестоко, – сказал я ей, – но когда-то сослужит ему хорошую службу. Это годами будет грызть его изнутри, и есть хороший шанс, что он станет первым полноценным человеком в истории Писконтьюта.

– Слышишь? – сказала вдруг Мэри. – Он говорит сам с собой. Что он говорит?

– Мышь, мышь, мышь, – говорил Роберт. – Мышь, мышь…

– Мы подожгли фитиль духовной бомбы замедленного действия, – прошептал я.

– Мышь, мужчина, мышь, мужчина, – говорил Роберт.

– И через пару лет, – сказал я, – бабах!

– Мужчина! – закричал вдруг Роберт. – Мужчина, мужчина, мужчина! – Он вскочил и выбежал в холл. – Мужчина! – яростно вскрикнул он, бросился к Мэри и принялся осыпать ее поцелуями. Затем крепко схватил за руку и потащил за собой вниз по ступенькам на третий этаж.

В ужасе я последовал за ними.

– Роберт, – задыхаясь, проговорила Мэри, – что происходит?

Роберт уже барабанил в двери родительской спальни.

– Сейчас увидишь, – бросил он. – Я собираюсь заявить всему миру, что ты моя!

– Роберт, послушай, – начал я, – может, стоит сначала немного остыть и…

– Ага! Великий создатель мышей! – бешено прохрипел он и сшиб меня с ног. – И как тебе мышиный удар? – Он снова забарабанил в дверь. – Кто в теремочке живет?

– Я не хочу быть твоей, – проговорил Мэри.

– Мы уедем куда-нибудь на Запад, – сообщил ей Роберт, – и будем выращивать герефордских коров или соевые бобы.

– Я просто хотела на танцы в яхт-клуб! – испуганно пискнула Мэри.

– Ты что, не поняла?! – рявкнул Роберт. – Я твой!

– Но я – его!

Мэри ткнула в меня пальцем, вывернулась из хватки Роберта и бросилась наверх в свою комнату. Роберт последовал за ней, однако она захлопнула дверь и повернула ключ.

Я медленно поднялся, потирая разбитую скулу.

Дверь спальни мистера и миссис Брюер распахнулась. Мистер Брюер стоял в проеме, не сводя с меня горящих глаз, кончик языка между зубами.

– Итак? – вопросил он.

– Я… э… м-м… – промычал я, пытаясь выдавить улыбку. – Не обращайте внимания, сэр.

– Не обращать внимания?! – взревел он. – Вы ломитесь в дверь, словно наступил конец света, а теперь советуете мне не обращать внимания? Вы пьяны?

– Нет, сэр.

– Что ж, и я не пьян, – сообщил он. – Мой ум ясен как стекло, и вы уволены.

Он захлопнул дверь.

Я отправился в наши с Робертом апартаменты и принялся паковать вещи. Роберт снова лежал на диване, таращась в потолок.

– Она тоже пакуется, – сказал он.

– Гм?

– Теперь вы поженитесь, да?

– Похоже на то. Мне нужно найти другую работу.

– Сочти свои благословения, – переиначил он старую песенку, – ибо, по благодати Божией, лжец ты.

– Остыл немного? – поинтересовался я.

– Я все равно покончил с Понитом.

– Мудро.

– Я хотел бы, – продолжал Роберт, – чтобы вы с Мэри оказали мне перед отъездом одну услугу.

– Говори.

– Я бы хотел протанцевать с ней по ступенькам. – Глаза Роберта расширились и загорелись как в тот раз, когда я застал его танцующим в одиночестве. – Как Фред Астер.

– Конечно, – кивнул я. – Такое я не упустил бы ни за какие деньги.

Проигрыватель был включен на полную громкость, и все двадцать шесть комнат загородного домика Брюера на рассвете запульсировали в ритме танго. Роберт и Мэри, словно единое целое, изгибались и крутились на носках, спускаясь по спиральной лестнице. Позади шел я со своим и ее багажом.

И снова мистер Брюер вихрем вылетел из спальни.

– Бабс! Что все это значит?

Ответ Роберта отцу – я понимаю это каждый раз, когда заполняю анкету соискателя работы – мог бы быть и не таким отважным. Не будь эти слова произнесены, отношение мистера Брюера ко мне с годами могло бы смягчиться. Но теперь, когда я пишу его имя последним в ряду моих работодателей, то всегда немного смазываю его подушечкой большого пальца в надежде, что потенциальный наниматель удовлетворится моей честной улыбкой.

– Это значит, сэр, – сказал Роберт, – что вам следовало бы поблагодарить моих друзей за то, что они воскресили меня из мертвых.

Бомар^[16]

В отделе учета акционеров, что в финансовом департаменте американской компании «Молот и наковальня», окон не было. Из громкоговорителя рядом с часами на зеленой стене лилась приятная музыка; она увеличивала производительность отдела на три процента, не давала забыть о смене времен года и была своего рода окнами для сотрудников – Бада Кармоди, Лу Стерлинга, ну и Нэнси Дэйли.

Сейчас громкоговоритель наигрывал песни о весне. Кармоди и Стерлинг, оставив шестидесятичетырехлетнюю мисс Дэйли за главного, отправились пить утренний кофе.

Беззаботные и не отягощенные амбициями, они неторопливо шли по двору фабрики к воротам, за которыми их ждал бар «Супергриль». В свое время им обоим дали понять, что у них нет бесценных качеств, позволяющих выбиться в начальники, и потому, в отличие от суетящихся вокруг молодых людей с наивным энтузиазмом в глазах, Кармоди и Стерлинг носили удобную и недорогую одежду и выходили испить кофейку, когда вздумается.

Еще у них был целый пласт юмора, закрытый для тех, кому светило большое будущее в организации: они свободно отпускали шуточки о компании «Молот и наковальня», ее продукции, сотрудниках и акционерах.

Сорокапятилетний Кармоди теоретически отвечал за работу отдела, состоящего из молодого Стерлинга, мисс Дэйли и папок с документами, однако, будучи анархистом по духу, никогда не отдавал указаний. Высокий и худой мечтатель, он гордился тем, что больше склонен к творчеству, нежели к начальствованию, так что энергия его уходила на то, чтобы набивать ящик предложений, украшать офис к праздникам и собирать лимерики в папку, запертую в столе.

Поначалу Кармоди приуныл, глядя, как предприимчивые молодые сотрудники один за другим обгоняют его на лестнице к успеху. Потом в отдел пришел двадцативосьмилетний, такой же высокий и худой мечтатель Стерлинг, недооцененный в других подразделениях конторы, и жизнь в отделе забила ключом.

Кармоди и Стерлинг побуждали друг друга к достижению все новых вершин творчества – необычайно продуктивный союз двух талантов породил множество творений, самым значимым из которых был миф о Бомаре Фессендене Третьем.