Текст книги "Пока смертные спят"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Может, нам следовало бы съездить к нему и купить у него пончиков? – как-то за завтраком спросила моя жена. – Может, он обижается, что мы ни разу не заглянули.

– Наоборот, – возразил я. – Мы нанесем ему смертельную обиду, если туда заявимся. Ему и так стыдно, не хватало только, чтобы старые друзья любовались на него за этим занятием. В гости к нему пойдем, когда все это будет позади – либо он разбогатеет, либо разорится, но в любом случае вернется к урокам у Джино.

Минуло примерно полгода с тех пор, как Ники решил продаться за презренный металл. И вот тем же утром после разговора с женой я поджидал свой автобус на остановке под светофором и вдруг услышал пение. Я подумал, что кто-то возмутительно громко включил радио в автомобиле. Подняв глаза от газеты, я с удивлением увидел перед собой огромный пончик – футов шести в высоту, на четырех колесах, с ветровым стеклом и бамперами.

Внутри пончика сидел не кто иной, как Ники, и, запрокинув голову, самозабвенно распевал, сверкая белыми зубами. Безумной жизнерадостностью песня определенно добирала то, что недотягивала мелодичностью.

– Ники, дружище! – закричал я.

Песня оборвалась. Ники тут же помрачнел. С кислой миной он махнул мне и открыл дверцу в боку пончика.

– Садись, в центр подкину.

– Да брось, тебе же не по пути. Магазин ведь в трех кварталах отсюда.

– Я в центр еду, – уныло сообщил Ники. – По делу.

Под рекламной бутафорией обнаружился джип, кузов которого наполняли стеллажи с разноцветными пончиками.

– М-м! Аппетитно!

– Ты издевайся, издевайся…

– Нет, правда, отменно выглядят.

– Через полгода я продам бизнес и всякому, кто предложит мне пончик, буду ломать хребет.

– Не ты ли только что тут распевал с самым счастливым видом?

– Смейся, паяц!

– А, так это было сквозь слезы? Неужто с бизнесом дела настолько плохи?

– С бизнесом! Кому охота говорить о бизнесе?

– Ну, как дела с музыкой?

– Ха, с музыкой… Джино говорит, уверенность помогает.

– Ты ж мой хороший мальчик! Значит, уверенности прибавилось?

– Немножко… что-то прибавилось, да. Джино считает, что бизнес пора уже продавать.

– Ты же только что сказал, что остаешься еще на полгода.

– А у меня выбора нет, – злобно бросил Ники. – Мой компаньон, большой поклонник оперы, подстроил все так, что я не могу продать без его разрешения. Господи! Каким же я был младенцем неразумным!

– Ого, вот это неприятно. А кто он?

– Без понятия. От его имени выступает банк.

– И все-таки на вид дела-то идут неплохо.

– С твоей точки зрения – конечно. Этим бизнесом должен заниматься такой, как ты, а не такой, как я. Вот ты из тех, кому бы это понравилось – наблюдать за конкурентами, придумывать новые подходы, новые рекламные слоганы, всю эту муру. – Он похлопал меня по колену. – Человек двадцатого столетия! Повезло тебе, что ты не родился с талантом.

– Да-да, очень мило. Извини за вопрос, а по какому делу ты в центр едешь?

– А… Одна молочная компания размышляет над возможностью доставлять наши пончики по утрам на дом вместе с молоком. Позвали вот на встречу.

– «Размышляет над возможностью»?

– Ну, в смысле, они уже решили, что хотят, – уточнил Ники рассеянно.

– Ники! Да ты будешь деньги лопатой грести! Самородок! Вот это деловая хватка!

– Какой же ты бесчувственный!

– Не хотел тебя обидеть. Можно мне пончик?

– Возьми светло-зеленый.

– Он с отравой, что ли?

– Новый вкус хотим попробовать.

Я запустил в пончик зубы.

– Ого! Мята! Неплохо!

– Нравится? – живо спросил Ники.

– Тебе-то какая разница, артист?

– Если уж я обречен печь пончики, надо хотя бы печь их хорошо.

– Да, сохраняй мужество. Мне тут выходить.

Ники остановил машину, но даже не посмотрел в мою сторону, когда я вылезал. Он во все глаза уставился на что-то на другой стороне улицы.

– Ах ты лживый мерзавец! – пробормотал он и нажал на газ.

Через дорогу я увидел ресторан с неоновой рекламой: «Лучший кофе в городе».

Вскоре после Пасхи на мой день рожденья от Ники пришла посылка. Я не видел его почти год и предполагал, что неизвестный партнер Ники уже позволил ему продать долю, так что теперь мой богатый как Крез приятель снова целыми днями учится вокалу под руководством Джино. Идея доставки пончиков с молоком сработала, это я точно знал – молочник раз в три дня приносил нам полдюжины с мятной глазурью.

Посылка, доставленная с вечерней почтой, подтвердила по крайней мере часть этого предположения: Ники определенно купался в деньгах.

– Что это? – спросила Эллен.

– Не знаю. Судя по весу и размеру, там вполне может быть трехколесный велосипед.

Я разорвал многочисленные слои ярких оберток и был ослеплен серебряным чайным сервизом бог знает на сколько персон. Пожалуй, такого рода дар мог бы преподнести посол дружественного государства на бракосочетание какой-нибудь наследницы престола.

– Боже милостивый! – выдохнула Эллен. – А это что приклеено к подносу?

– Десятидолларовая банкнота. И записка. – Я стал читать вслух: – «Ты, небось, уже и не надеялся. Спасибо. С днем рожденья. Ники».

– Как неудобно, – сказала Эллен. – Я ума не приложу, куда его поставить…

– Мы могли бы оплатить этим остаток кредита на дом… – Я помотал головой. – Просто бред. Нет, надо вернуть.

Эллен снова завернула сервиз в бумагу, и я повез его Ники.

У двери в квартиру я чуть не развернулся, подумав, что он переехал. Под дверной колотушкой значилось имя «Джордж Б. Джеффри». Звуки с той стороны доносились тоже нехарактерные – танцевальная музыка и женские голоса. Прежде мне не случалось видеть Ники в компании женщины, кроме разве что его матери. Предполагалось – то есть им самим и предполагалось, что сотни прекрасных и талантливых женщин сами прибегут к нему, как только он достигнет карьерных успехов. Именно так было с его отцом, значит, так произойдет и с сыном.

Тут я вспомнил, что «Джордж Б. Джеффри» – это псевдоним, взятый Ники для бизнеса, и постучал в дверь. Мне открыла горничная в униформе. На одной руке она держала поднос с бокалами мартини.

– Да? – сказала мне она.

За спиной у нее была та самая квартира, некогда служившая обиталищем Ники, – только теперь безукоризненно прибранная и элегантно обставленная темной викторианской мебелью. На столе виднелся все тот же блокнот с торчащими вырезками, но переплет у него был новый, дорогой, из кожи и бархата. Афиши и фотографии со стен тоже никуда не делись – их спрятали под стекло и заключили в массивные позолоченные рамы. Все это больше напоминало ухоженный музей, чем однушку без перегородок между жилой зоной и кухней.

Судя по музыке и смеху, где-то там была вечеринка, но я не видел ни души. Поразительно, где все гости? Не в ванной же с туалетом они прячутся…

– Мистер Марино дома? – спросил я горничную.

– Мистер Джеффри?

– Э… да, мистер Джеффри. Я его друг.

Распахнулись тяжелые портьеры на одной из стен, и появился Ники – довольный, раскрасневшийся. Я сообразил, что стены между этой квартирой и соседней больше нет. Очевидно, теперь апартаменты Ники занимали весь этаж. То, что скрывали портьеры, я увидел лишь на секунду – там была комната, полная смеха, сигаретного дыма и самой новомодной роскоши. Я словно взглянул на закат из глубины пещеры.

– С днем рожденья, с днем рожденья! – поздравил меня Ники.

– А ты там что, неужели продажу бизнеса празднуешь?

– А? О… нет, не совсем. – Как и прежде, Ники опечалило мое вторжение в его новую жизнь. – Так, неформальное общение с деловыми контрагентами. – Он перешел на доверительный шепот. – Иногда это совершенно необходимо, чтобы все шло гладко.

– Значит, уйти тебе пока не дают?

– Нет. Мерзавец крепко меня держит. Может, через полгода…

– Что там у вас, еще одна сделка?

– Да они одна за другой! – воскликнул он с отчаяньем. – Теперь вот еще сеть из Милуоки пытается открыть точки у нас. Конечно, мы в ответ вынуждены расширяться! А что делать? Псы пожирают друг друга. Но через полгода, бог свидетель, Джордж Б. Джеффри исчезнет, и Ники Марино возродится из пепла.

– Джорджи, милый, спой нам! – позвал женский голос из-за портьер.

Было ясно, что Ники вовсе не хочет знакомить меня со своими деловыми контрагентами и показывать мне соседнюю комнату. Но женщина снова позвала его, высунувшись и чуть приоткрыв портьеры. Одним глазком я увидел на стенах рекламные плакаты в рамках, а над камином висела карикатура, изображение пончика с чертами лица Ники – нахально ухмыляющегося и очень довольного собой.

– Слушай, Ники, я по поводу сервиза. Большое тебе спасибо, но это перебор, мы…

Ники переминался с ноги на ногу, ему не терпелось поскорее выпроводить меня и вернуться к гостям.

– Нет, нет, это подарок. Я хочу, чтобы ты его взял – иначе зачем дарить? Твои десять долларов тогда меня здорово выручили. – Он начал вежливо, но твердо подталкивать меня к двери. – В общем, возьми сервиз и передай Эллен привет от Джорджа.

– От кого?

– От Ники. – Он вытолкал мня в коридор, подмигнул и захлопнул дверь.

Я медленно спустился по лестнице, волоча в руках тяжеленный мешок серебра, и постучал к Джино.

Старик выглянул в щелочку, просиял и впустил меня.

– Добрый вечер, маэстро. Я уж думал, вы переехали. Вывески больше нет.

– Да, я ее снял. Решил наконец уйти на покой.

– Ники только что выставил меня за порог.

– Нет, это Джордж Джеффри выставил тебя за порог. Ники бы никогда такого не сделал. Чем тебя угостить? – Джино пребывал в благодушном настроении. – У меня есть хороший ирландский виски, бывший ученик прислал. Он теперь весьма успешный сварщик.

– Прекрасно.

– В любое другое время года, даже на Рождество, мне хорошо одному, – говорил Джино, наполняя стаканы, – но вот весной одиночество начинает меня тяготить, и тогда я только и могу, что тихо надираться.

С улицы донесся голос Ники.

– Живите! – кричал он, обращаясь ко всему миру.

Мы с Джино наблюдали за вереницей ног, протопавших мимо окошка под потолком – это расходилась по домам свита короля пончиков.

– Он с честью несет свой крест, ты не находишь? – сказал мне Джино.

– Вам, должно быть, больно на это смотреть, маэстро?

– Больно? Почему бы?

– Ну как же, на ваших глазах подающий надежды тенор погружается все глубже и глубже в пучину бизнеса, все дальше и дальше уходит от музыки.

– А, ты об этом… Он счастлив. Хоть и говорит, что нет. А это ведь самое главное.

– Вы говорите как предатель искусства, если я в этом что-то понимаю.

Джино встал, чтобы подлить себе еще, наклонился ко мне и прошептал:

– Единственная роль, доступная Ники в храме музыки, – это роль билетера.

– Маэстро! – Я ушам не верил. – Вы же говорили, что он точная копия…

– Это он говорил. Его мать говорила. Я такого не говорил никогда. Я просто не спорил с ним, вот и все. Ложь наполняла всю его жизнь. Если бы я честно сказал ему, что он никуда не годится, он бы еще, чего доброго, руки на себя наложил. А мы уже неуклонно приближались к моменту, когда мне пришлось бы ему сказать.

– Выходит, ему крупно повезло, что он взялся торговать пончиками, – задумчиво проговорил я. – Он по-прежнему верит, что способен продолжить славу отца, но ему не приходится этого доказывать – бизнес не дает.

– Так что ты тут не бросайся оскорблениями. «Предатель искусства», скажет тоже! Да я в прошлом году пожертвовал десять тысяч долларов городской оперной ассоциации. – Джино поднял бокал, салютуя воображаемым зрителям.

– Десять тысяч!

– Это мелочи.

Снаружи оглушительно зазвенело пение Ники – он проводил гостей и теперь возвращался домой. Джино произнес шепотом:

– Уходит Джордж Джеффри, появляется Ники Марино.

Ники сунул голову в дверь.

– Весна, друзья мои! Земля возрождается!

– Как бизнес? – поинтересовался Джино.

– Бизнес! Кому интересен этот бизнес? Еще полгодика, маэстро, и я пошлю его к черту! – Он подмигнул и скрылся.

– Так десять тысяч долларов, по-вашему, мелочи? – спросил я.

– Мелочи, – величественно повторил Джино. – Мелочи для владельца половинной доли в самой быстрорастущей пончиковой сети в мире. Значит, еще полгодика? За полгодика он и его пончики успеют сделать для оперы не меньше, чем его отец за всю жизнь. Может, когда-нибудь я и скажу ему. – Он покачал головой. – Хотя нет, этим я испортил бы все удовольствие. Пусть лучше остаток его дней станет интермедией между обещаниями матери о будущем и моментом, когда он действительно займется претворением их в жизнь.

Миллионы Килрейна^[21]

Дымка над остывающей водой и осенняя хмарь окутали полуостров Кейп-Код туманным коконом. На часах было семь вечера. Харбор-роуд освещали только пляшущий фонарик сторожа на лодочной станции, огни бакалейной лавки Бена Николсона и фары огромного черного «Кадиллака».

Автомобиль остановился перед лавкой Бена, мотор, издав благородный рык, затих. Девушка в дешевом пальтишке вышла из «Кадиллака» и ступила на порог лавки. Ее щеки покрывал румянец – верный признак здоровья, молодости и студеной погоды, но держалась девушка очень робко. Даже ступала так, словно извинялась за каждый шаг.

Хозяин лавки сидел рядом с кассовым аппаратом, уронив кудлатую голову на руки. С надеждами Бена было покончено. В двадцать семь он остался ни с чем. Его бакалейная лавка ушла за долги.

Бен поднял голову и безрадостно улыбнулся.

– Слушаю, мэм.

В ответ она что-то прошептала.

– Что-что? Простите, не расслышал.

– Не подскажете, как добраться до коттеджа Килрейна?

– Коттеджа? – переспросил Бен.

– А разве нет? Так написано на брелоке ключей!

– Все верно, – ответил Бен. – Просто звучит непривычно. Хотя, возможно, для Джоэла Килрейна это был всего лишь коттедж. Не представляю, чтобы он согласился жить в местечке поскромнее.

– Господи, неужели коттедж такой большой?

– Девятнадцать комнат, полмили пляжа, теннисные корты, бассейн. Конюшен, правда, нет. Наверное, из-за их отсутствия его и окрестили коттеджем.

Девушка вздохнула.

– А я надеялась на тихий, уютный домик.

– Мне жаль вас разочаровывать, – сказал Бен. – Значит так, вам нужно повернуть назад, пока не дойдете до… – Он запнулся. – Вы совсем не знаете деревни?

– Совсем.

– Как же тогда объяснить… Коттедж стоит уединенно. Лучше я сам вас довезу. У меня грузовичок есть.

– Мне неловко вас утруждать.

– Все равно я через минуту закрываюсь, – сказал Бен. – Мне тут больше делать нечего.

– Но сначала я сделаю покупки.

– Хорошая новость для моих кредиторов.

Бен оглядел девушку. У нее были обкусанные ногти. И тупоносые туфли на плоской подошве, похожие на форменные – из чего Бен заключил, что девушка служит в богатом доме. Девушка была хорошенькая, но Бену не нравилась ее робость.

– Вы экономка? – спросил Бен. – Она послала вас разведать, чем тут разжилась?

– Кто она?

– Эта, Золушка. Ну, которая сорвала куш, – ответил Бен. – Сиделка на миллион. Как там ее? Роуз?

– А. – Девушка кивнула. – Да, вы угадали. – Она отвела взгляд от Бена и принялась рассматривать полки. – Дайте мне банку супа с лапшой, банку томатного супа, пачку хлопьев, буханку хлеба, фунт маргарина…

Бен выставил продукты на прилавок, сильно стукнув пачкой маргарина по дереву.

Девушка подпрыгнула.

– Я гляжу, вы сама не своя, – заметил Бен. – Это из-за Роуз? Такая привереда? Подай то, подай се?

– Роуз – обычная скромная сиделка, которая еще не осознала, что на нее свалилось, – строго ответила девушка. – А еще она до смерти перепугана.

– Ничего, освоится, – сказал Бен. – Все они одинаковые. Уже следующим летом будет расхаживать с таким видом, словно изобрела порох.

– Мне кажется, Роуз не такая. Надеюсь, что не такая.

Бен усмехнулся.

– Вас послушать, так она просто ангел милосердия. – Он поморщился. – Бога ради, да за двенадцать миллионов я бы и сам за ним ухаживал, а вы разве нет?

– Роуз не знала, что он оставит ей свое состояние, – сказала девушка.

Бен раскинул руки, облокотившись о полки в позе распятого.

– Да будет вам, слушать тошно! Одинокий больной старик в огромной квартире на Парк-авеню, который цепляется за жизнь, умоляя о помощи. – Бен живо представил себе картину. – Ночами Килрейн кричал, и кто приходил на его крик? – Бен выдавил улыбку. – Роуз, ангел милосердия. Роуз поправляла ему подушки, растирала спину, говорила, что все обойдется, давала снотворное. Она заменила ему целый мир. – Бен поднял палец. – Хотите сказать, мысль о том, что Килрейн оставит ей что-нибудь на память, никогда не посещала ее хорошенькую головку?

Девушка опустила глаза в пол.

– Посещала, – пробормотала она.

– Посещала? А что я говорил? И не раз! – Бен торжествовал. – Уверяю вас, она только об этом и думала. – Он выбил чек. – Я ее знать не знаю, но если два года в лавке чему-нибудь меня научили, так это разбираться в людях. – Он поднял глаза. – Два девяносто пять.

И с изумлением увидел, что девушка готова расплакаться.

– Что ж такое! – покаянно воскликнул Бен и коснулся ее руки. – Бог мой, да не слушайте вы меня!

– С вашей стороны не слишком хорошо рассуждать так о человеке, которого вы в глаза не видели, – сказала девушка с обидой.

Бен кивнул.

– Вы правы, тысячу раз правы. Говорю вам, не слушайте меня. Тяжелый день выдался, вы просто подвернулись под руку. Наверняка ваша Роуз и впрямь соль земли.

– Я этого не утверждала, – промолвила девушка. – Никогда.

– Ладно, какая разница, – сказал Бен. – Короче, не слушайте меня. – Он потряс головой, удивляясь двум пустым годам, которые провел в бакалейной лавке. Миллион докучных обстоятельств лишили его голоса, высушили душу. У него не было времени влюбляться и заигрывать с девушками или просто задуматься о любви и заигрываниях.

Бен покрутил пальцами, сомневаясь, что любовь и заигрывания еще вернутся в его жизнь.

– Зря я обидел такую милую девушку. Лучше бы я подарил вам улыбку и гардению.

– Гардению? – удивилась она.

– Гардению, – кивнул Бен. – Два года назад, когда я открылся, я дарил каждой покупательнице улыбку и гардению. А поскольку вы моя последняя покупательница, то и вам кое-что причитается. – И он улыбнулся ей так, словно день только начинался.

Его улыбка и обещанная гардения заставили бедную серую мышку зардеться от смущения и удовольствия.

Бен был очарован.

– Вот это да, – промолвил он. – Вы заставляете меня жалеть, что цветочная лавка уже закрылась.

Девушке явно нравился этот разговор, впрочем, как и Бену. Ему уже чудился аромат гардении в воздухе, он почти видел, как ее неловкие пальцы пытаются приколоть цветок.

– Вы продаете лавку? – спросила девушка.

Между ними словно разлилось сияние. Слова, формальные и скучные, больше ничего не значили – важны были только намеки и полутона.

– Я прогорел, – ответил Бен. Впрочем, теперь это не имело значения.

– И что вы будете делать?

– Собирать моллюсков, – ответил Бен, – если вы не придумаете чего-нибудь получше. – Он, словно актер на сцене, взглянул на девушку искоса, недвусмысленно давая понять, как соскучился по женскому обществу.

Ее пальчики сжали кошелек, но девушка не отвела глаз.

– Работа тяжелая?

– Скорее промозглая, – ответил Бен. – И одинокая, броди себе по берегу с вилами.

– Прожить-то можно?

– Как-нибудь проживу, – ответил Бен. – Много ли мне надо? Ни жены, ни детей, ни вредных привычек. Мне хватило бы денег, которые старый Килрейн тратил на сигары.

– Это все, что осталось у него в самом конце, – промолвила девушка.

– А еще сиделка.

– Он умер, а у вас вся жизнь впереди.

– Вас послушать, так я везунчик!

Бен подхватил ее небольшую сумку с продуктами, вышел на улицу и увидел «Кадиллак».

– Роуз дала вам эту махину? А сама как же?

– В нем очень неудобно, – сказала девушка. – Такая громадина. Когда я в городе, мне все время хочется спрятаться за приборной панелью.

Бен распахнул переднюю дверцу, и девушка скользнула на водительское сиденье. Рядом с громадным рулем и щитком она выглядела десятилетней девочкой.

Бен поставил сумку на пол рядом с ней и фыркнул.

– Если бы у привидений был запах, призрак Джоэла Килрейна пах бы именно так – сигарами.

Не думая прощаться, Бен устроился рядом с девушкой, словно собирался передохнуть и собраться с мыслями.

– Слыхали, как Килрейн заработал свое состояние? В тысяча девятьсот двадцать втором году он обнаружил, что… – Слова замерли у него на губах, когда Бен увидел, что чары спали, и глаза у девушки снова на мокром месте. – Мисс, вы снова плачете, – грустно заметил он.

– А я все время плачу, – пискнула она. – То одно, то другое. Ничего не могу с собой поделать.

– Но из-за чего? – спросил Бен. – Из-за чего вы плачете?

– Из-за всего, – ответила девушка с отчаянием в голосе. – Я – Роуз, и все на свете вызывает у меня слезы.

Мир вокруг Бена покачнулся, замерцал и вновь вернулся на место.

– Вы? – спросил он тихо. – Вы Роуз? Двенадцать миллионов долларов? В таком пальтишке? Покупаете овсянку и маргарин? Посмотрите на свой кошелек, лак весь потрескался!

– Я всегда так жила, – ответила Роуз.

– Вы еще очень молоды, – заметил Бен.

– Я словно Алиса в Зазеркалье, – промолвила Роуз. – Помните, она все уменьшалась и уменьшалась, а все вокруг становилось больше и больше.

Бен невесело хмыкнул.

– Ничего, подрастете.

Роуз вытерла слезы.

– Мне кажется, мистер Килрейн напоследок решил сыграть с миром злую шутку, сделав богачкой такую, как я.

Девушку трясло, ее лицо побелело.

Чтобы утешить Роуз, Бен крепко сжал ее руку.

Девушка благодарно обмякла. Ее глаза заблестели.

– Никто меня не слушает, никто мне не верит, никто не понимает. Мне еще никогда не было так одиноко и страшно. А все вокруг только и знают, что судят, судят, судят… – Она закрыла глаза и бессильно откинулась назад, словно тряпичная кукла.

– Роуз, а что, если нам выпить? Вдруг поможет? – спросил Бен.

– Н-н-не знаю, – вяло откликнулась Роуз.

– Вы пьете?

– Как-то пробовала.

– Хотите, повторим?

– Не знаю, поможет ли. Правда, я так устала сама все решать… Делайте как знаете.

Бен облизал губы.

– Я только подгоню свой грузовичок и прихвачу бутылку, про которую не знают кредиторы. А вы езжайте за мной следом.

Бен разложил покупки Роуз в просторной кухне коттеджа. Ее пожитки терялись среди каньонов стали и фаянса.

Потом смешал и отнес напитки в прихожую. Роуз, не сняв пальто, лежала на винтовой лестнице и смотрела в ажурный, словно глазурованный свадебный торт, потолок.

– Я зажег горелку, – сказал Бен. – Скоро прогреется.

– Мне кажется, я потеряла способность чувствовать, – сказала Роуз. – Все вокруг утратило смысл. Слишком много для меня.

– Не забывайте дышать, – сказал Бен. – В сложившихся обстоятельствах это немало.

Роуз с силой вдохнула и выдохнула.

Сказать по правде, Бен тоже ощущал себя не в своей тарелке. Ему чудилось жуткое присутствие третьего – и это была не тень Джоэла Килрейна, а призрак его двенадцати миллионов. Ни он, ни Роуз не могли и слова вымолвить, чтобы не отвесить боязливый, нервный кивок в сторону наследства Килрейна. А между тем миллионы Килрейна – одних процентов тысяча долларов в день – наслаждались их страхом, отпуская комментарии, превращая самое невинное замечание в пошлое и гадкое.

– Ну вот, мы на месте, – сказал Бен, подавая Роуз стакан.

– И мы, и мы, – подали голос двенадцать миллионов.

– Двое сонных людей… – начал Бен.

– А вот мы никогда не дремлем, – вклинились миллионы Килрейна.

– Странная штука судьба, – заметил Бен. – Взяла и свела нас сегодня.

– Кхе-кхе-кхе, – отчетливо, словно несмазанные петли, проскрипели миллионы Килрейна, не скрывая сарказма.

– И что прикажете делать с этим домом и остальным? – спросила Роуз. – Я простая, обычная девушка.

– А мы простые, обычные двенадцать миллионов зеленых, – последовал комментарий.

– С такими девушками я встречался в старших классах, – сказал Бен.

– Только у них не было двенадцати миллионов, – не преминули заметить миллионы Килрейна.

– Мне хватало того, что я имею, – продолжала Роуз. – Окончила курсы сиделок, сама зарабатывала себе на жизнь. У меня были славные друзья и зеленый «Шевроле», за который я почти выплатила кредит.

Двенадцать миллионов презрительно фыркнули.

– И я помогала людям.

– За двенадцать миллионов баксов любой помочь горазд, – снова встряли миллионы Килрейна.

Бен сделал жадный глоток. Роуз последовала его примеру.

– Мне кажется, ваши чувства заслуживают уважения, – сказал Бен.

– А нам кажется, кто-то хочет развести бедняжку, если она не поумнеет, – съязвили двенадцать миллионов.

Бен закатил глаза.

– А трудности, что толку о них говорить? У вас свои трудности, у меня свои, и неважно, сколько у нас денег. Если задуматься, на свете нет ничего важнее любви, дружбы и желания помогать людям.

– Ну, деньжата еще никому не помешали, – заметили двенадцать миллионов.

Бен и Роуз одновременно заткнули уши.

– По-моему, этому мавзолею не помешает немного музыки, – заметил Бен.

Он вышел в гостиную, поставил пластинку на огромный патефон и прибавил громкости. На миг Бену показалось, что он заставил миллионы Килрейна заткнуться. На миг он вообразил, что способен воспринимать Роуз такой, какой она была: юной, нежной и привлекательной.

А затем двенадцать миллионов затянули под музыку:

Денежки, деньжата, хрусты, чистоган,

Звонкая монета, баксы, черный нал.

Денежки, деньжата, милые мои,

Капиталы, зелень…

– Потанцуем? – спросил Бен резко. – Роуз, хотите танцевать?

Они не танцевали. Просто прижимались друг к другу под музыку в углу гостиной. Бен раскинул руки, благодарно приняв Роуз в свои объятия. Она была нужна ему. С его бакалейной лавкой, его долгами только женская ласка могла вернуть Бену цельность.

И он знал, что нужен Роуз. Сплетая руки, Бен обретал жесткость и выпуклость. Роуз доверчиво льнула к скале, которой он стал.

Растворяясь друг в друге, голова к голове, они почти перестали слышать гвалт, который производили миллионы Килрейна, резвившиеся в свое удовольствие, подпевая, отпуская шуточки, изо всех сил стремясь перетянуть одеяло на себя.

Чтобы сохранить хоть какую-то приватность, Бен и Роуз говорили шепотом.

– Странная штука время, – заметил Бен. – Должно быть, это следующее великое открытие, которое ждет науку.

– О чем ты?

– Порой два года пролетают, словно десять минут, а иногда десять минут тянутся, как два года.

– Когда?

– Например, сейчас.

– Сейчас? – Судя по тону Роуз, она давала Бену понять, что спрашивает не всерьез, давно уловив направление его мысли. – О чем ты?

– Мне кажется, будто мы танцуем много часов подряд. Словно я знал тебя всю свою жизнь.

– Забавно.

– А что чувствуешь ты?

– То же самое, – пробормотала Роуз.

Бена унесло в прошлое, в день школьного выпускного, когда детство кончилось, уступив место досадному проклятию взросления. В тот день все дороги лежали у его ног. И сейчас время словно повернуло вспять. Все еще впереди, а его девушка – самое прелестное существо на земле. И все хорошее только начинается.

– Роуз, – сказал Бен, – у меня чувство, будто я вернулся домой. Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответила Роуз.

Она откинула голову, закрыла глаза.

Бен наклонился поцеловать ее.

– Смотри не подкачай, – встряли миллионы Килрейна. – Это тебе не что-нибудь, а поцелуй на двенадцать миллионов долларов.

Бен и Роуз замерли.

– Если разделить двенадцать миллионов на четыре губы, получится три миллиона на губу, – не унимались двенадцать миллионов.

– Роуз, я… – начал Бен, но сказать ему было нечего.

– Он хочет сказать, что любил бы тебя, – продолжали гнуть свое двенадцать миллионов, – даже если бы одни проценты с твоего состояния не составляли тысячу долларов в день. Даже если бы само состояние не свалилось как снег на голову. Даже если бы он не был гол, как сокол, и его не тошнило от одной мысли о работе. Хочет сказать, что любил бы тебя, даже если бы не нуждался в деньгах так отчаянно, что способен различать их запах. Даже если бы всю свою жизнь не мечтал рыбачить в тропических водах на собственной яхте «Кросби Стрипер», попивая холодный «Шлиц»!

Миллионы Килрейна набрали воздуха.

Бен и Роуз отпрянули друг от друга, их руки упали.

– Хочет сказать, что любил бы тебя, хотя сам сотни раз говорил, что единственный способ заполучить большие бабки – это на них жениться!

Миллионы Килрейна приготовились нанести решающий удар. Впрочем, в нем не было нужды. Момент был упущен и валялся под ногами, пуча пустые мертвые глаза.

– Наверное, уже поздно, – сказала Роуз Бену. – Большое спасибо за горелку и остальное.

– Был рад помочь, – кивнул Бен с несчастным видом.

И тут двенадцать миллионов нанесли последний удар.

– Он любит тебя, Роуз, несмотря на то, что тебя не назовешь ни умницей, ни красавицей. Несмотря на то, что никто на свете – старый биржевой спекулянт не в счет – никогда тебя не любил!

– Спокойной ночи, – сказал Бен. – Спите крепко.

– Спокойной ночи, – ответила Роуз. – Сладких снов.

Всю ночь Бен проворочался на узкой кровати, составляя список достоинств своей избранницы, и каждая из ее добродетелей была куда соблазнительнее двенадцати миллионов долларов. В волнении он даже содрал со стены кусок обоев.

Когда наступил рассвет, Бен твердо знал, что поцелуй заглушит голос двенадцати миллионов. Если они с Роуз поцелуются, наперекор всем гадостям, что будут петься им в уши, то докажут, что их любовь сильнее всего на свете. И будут жить счастливо, пока смерть не разлучит их.

И Бен решил застать Роуз врасплох, сразить ее своей мужественностью. Ведь, несмотря ни на что, они обычные парень и девушка.

В девять утра Бен приподнял массивный молоток на двери коттеджа Килрейна. И позволил ему опуститься. Удар эхом прокатился по всем девятнадцати комнатам.

Бен натянул одежду для охоты на моллюсков, став неуклюжим, как дровосек. На нем были болотные сапоги, две пары брюк, четыре свитера и злодейская черная кепка. Вилы он держал, словно боевой топор. Позади стояла корзина, набитая парусиновыми мешками.

Наследница миллионов Килрейна в поношенном банном халатике с маргаритками открыла дверь.

– Кто там? – Роуз отступила назад. – А, это вы. Странно видеть вас в сапогах.

Бен, закутанный до ушей, излучал тяжеловесное безразличие.

– Не возражаете, если я поищу моллюсков на вашем пляже? – спросил он.

Роуз изобразила робкий интерес.

– Неужели их можно найти прямо на пляже?

– Да, мэм. Тут много жестких ракушек.

– Кто бы мог подумать. Как в ресторанах?

– Их и покупают рестораны.

– Господь добр к жителям Кейп-Кода, если дает столько еды любому нуждающемуся.

– Верно, – согласился Бен и приложил руку к кепке. – Что ж, спасибо за все. – Он точно рассчитал момент, чтобы Роуз решила, будто он уходит из ее жизни навсегда, затем резко обернулся и заключил ее в объятия.

– Роуз, Роуз, Роуз, – произнес Бен.

– Бен, Бен, Бен, – вторила ему Роуз.

Где-то в глубине дома миллионы Килрейна взвизгнули. Не дав Бену и Роуз поцеловаться, они снова были тут как тут.

– Этого нельзя пропустить – поцелуй на двенадцать миллионов!

Роуз повесила голову.

– Нет, нет, нет, Бен, нет.