Текст книги "Сейчас вылетит птичка!"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Она кивнула.

– В тихом омуте черти водятся, – загадочно заявила она.

– Это вы обо мне, Эллен?

– О себе.

– Понял, – сказал я озадаченно. – Вы хотите сказать, что невооруженным глазом всю вашу глубину не разглядишь? Я согласен. – Это была правда. Поразительно, как мало можно было увидеть в Эллен – в интеллектуальном смысле – невооруженным глазом.

– Глазом Ларри, – уточнила она.

– Перестаньте, Эллен, вы уже наверняка про него забыли. Самовлюбленный эгоист и ходит в корсете, чтобы живот не вываливался.

Она остановила меня, воздев руки к небу.

– Не надо, лучше скажите мне про открытки и клаксон. Что он про это говорит?

– Открытки? Клаксон? – Я покачал головой. – Ни о том, ни о другом – ни слова.

– Натур, – сказала она. – Отлично, замечательно. Просто отл.

– Извините, но вы меня запу, к тому же у меня ва встр, – сказал я, поднимаясь.

– Что-что?

– Вы меня запутали, Эллен. Я бы постарался вникнуть, но у меня нет на это времени. У меня важная встреча. Удачи, дорогая.

У меня действительно была назначена встреча – со стоматологом. По завершении этого не самого приятного визита я понял, что хребет дня окончательно сломан, и решил навестить Ларри и выяснить, о каких открытках и клаксонах идет речь. Был вторник, четыре часа пополудни, и Ларри, понятное дело, сидел у парикмахера. Я вошел в парикмахерскую и плюхнулся в кресло рядом с ним. Лицо было в мыльной пене, но это безусловно был он, Ларри. Уже многие годы во вторник в четыре часа в этом кресле не сидел никто, кроме него.

– Пострижемся, – сказал я парикмахеру, после чего повернулся к Ларри: – Эллен Спаркс утверждает, что в тихом омуте водятся черти.

– М-мм? – вопросил Ларри сквозь слой пены. – Кто такая Эллен Спаркс?

– Твоя бывшая ученица. Помнишь? – Изображать потерю памяти – это был старый фокус Ларри и, насколько я понимаю, срабатывал он неплохо. – Она выпустилась два месяца назад.

– Всех выпускниц разве упомнишь? – сказал он. – Штучка из Баффало? Бакалейные товары оптом? Помню. Шампунь, пожалуйста, – обратился он к парикмахеру.

– Конечно, господин Уитмен. Естественно, следующим номером – шампунь.

– Она хочет знать про открытки и клаксон.

– Открытки и клаксон, – задумчиво повторил он. – Ни о чем не говорит. – Потом прищелкнул пальцами. – Да, да, конечно. Можешь сказать ей, что она меня абсолютно достала. Каждое утро в моем почтовом ящике лежит ее открытка.

– И что там?

– Скажи ей, что почту приносят, когда я ем яйца в мешочек. Я кладу почту перед собой – ее открытка лежит сверху. Доедаю яйца, хватаю открытку со свойственной мне страстью. Что происходит дальше? Я разрываю ее напополам, потом на четыре части, потом на шестнадцать – и бросаю этот маленький снежный ураган в корзину. Потом перехожу к кофе. Стало быть, о содержимом этих открыток я не имею ни малейшего понятия.

– А клаксон?

– Это еще хуже открыток. – Он засмеялся. – Женщина, которой пренебрегли, настоящее исчадие ада. И вот каждый день в половине третьего, когда я начинаю распеваться, что, как ты думаешь, происходит?

– Она пять минут подряд жмет на клаксон и выводит тебя из себя?

– На такую наглость она не способна. Но каждый день я слышу один короткий, почти неслышный сигнал клаксона, потом переключается передача – и это глупое дитя уезжает.

– Тебе это не мешает?

– Мешает? Я человек чувствительный, тут она права, однако она недооценила мое умение приспосабливаться. Пару дней мешало, а сейчас это тревожит меня не больше, чем шум поезда. Я даже не сразу понял, о чем ты спрашиваешь, о каких таких клаксонах.

– Ее глаза налиты кровью, – предупредил я.

– Ей бы эту кровь – на подпитку мозга, – заметил Ларри. – Кстати, что ты думаешь о моей новой студентке?

– Кристина? Будь она моей дочерью, я бы отправил ее учиться на сварщика. Она из тех, кого учителя в начальной школе раньше называли «слушателями». На уроке пения их задвигали подальше в угол и просили ножкой отбивать ритм, но ротики держать на замке.

– Она настроена на учебу, – решительно возразил Ларри. Ему не нравились намеки на то, что его интерес к студенткам выходит за чисто профессиональные рамки. Поэтому, можно сказать, в порядке самообороны, он агрессивно отстаивал творческие возможности своих подопечных. Например, отпускать колкости по поводу голоса Эллен он стал далеко не сразу – лишь когда созрел для того, чтобы заточить ее в глубокую темницу.

– Через десять лет Кристина сможет спеть про Мэри и овечку.

– Погоди, она еще тебя удивит.

– Сомневаюсь, а вот Эллен может удивить, – ответил я. Как-то мне не понравился облик Эллен, она словно намеревалась выпустить в жизнь какие-то пугающие, неудержимые силы. Впрочем, пока дальше дурацких открыток и клаксона дело не шло.

– Какая Эллен? – пробурчал Ларри из-под горячего полотенца.

У парикмахера зазвонил телефон. Парикмахер дернулся к трубке, но второго звонка не последовало. Он пожал плечами.

– Странно. В последнее время всякий раз, когда здесь сидит господин Уитмен, телефон проделывает такую штуку.

Телефон на моем прикроватном столике зазвонил.

– Это Ларри Уитмен!

– Сгинь и рассыпься, Ларри Уитмен!

Стрелки часов показывали два ночи.

– Вели этой девице прекратить, слышишь?

– Хорошо, с радостью, не сомневайся, – прогудел я спросонья. – Кто и что?

– Бакалея оптом, кто же еще? Штучка из Баффало. Слышишь меня? Пусть прекратит немедленно. Свет, черт бы драл этот свет!

Я уже начал класть трубку на рычаг, тайно надеясь, что смогу повредить Ларри барабанную перепонку – как вдруг проснулся и понял, что в восторге от услышанного. Неужели Эллен наконец применила свое секретное оружие? Вечером у Ларри был сольный концерт – и что, она выкинула какой-то номер при всем зрительном зале?

– Она ослепила тебя фонариком?

– Хуже! Когда в зале погасли огни, она осветила свое круглое лицо дурацким крохотным фонариком – знаешь, такие болтаются на цепочках для ключей, пока батарейка не выдохнется. И вот она сидела и ухмылялась из темноты, как размороженная смерть.

– И что, так и светила весь вечер? Странно, что ее не вышвырнули из зала.

– Светила, пока не поняла, что я ее заметил, а потом отключилась. А еще потом начала кашлять. О-о, этот кашель!

– Кто-нибудь кашляет всегда.

– Кашляет, да не так. Только я брал дыхание, чтобы начать следующий номер, тут она со своим кхе-кхе-кхе. Три раза, как по часам.

– Ладно, если увижу ее, обязательно скажу, чтоб прекратила, – согласился я. Новость о том, что Эллен развернула кампанию против Ларри, не оставила меня равнодушным, но рассчитывать на серьезный долгосрочный результат не приходилось. – Ладно, ты старый вояка, тебя такими штучками не собьешь, – успокоил я его без особого лукавства.

– Она хочет вывести меня из равновесия. Хочет, чтобы я потерял покой перед концертом в ратуше, – заявил он с горечью. Выступление в ратуше было для Ларри важнейшим событием года – кстати, его выступления там проходили с неизменным успехом. На этот счет сомнений нет – Ларри певец высочайшего класса. И вот Эллен запустила свою кампанию «фонарик-кашель» за два месяца до знаменательного события.

Через две недели после душераздирающего звонка Ларри я снова совпал с Эллен во время обеда. От нее, как и раньше, заметно веяло недружелюбием, она обращалась со мной так, будто я – ценный шпион, но доверять мне нельзя, и вообще я достоин презрения. У меня снова возникло тревожное ощущение некоей скрытой силы, словно должно произойти нечто грандиозное. На щеках ее гулял румянец, в движениях была какая-то загадка. После сдержанного обмена любезностям она спросила: говорил ли что-то Ларри насчет света?

– Говорил, и очень много, – заверил я, – после вашего первого выступления. Он был вне себя от ярости.

– А сейчас? – спросила она с живым интересом.

– Для вас, Эллен, новости плохие, для Ларри – хорошие. После третьего концерта он привык и прекрасным образом обрел спокойствие. Так что результат, боюсь, равен нулю. Может быть, хватит? Вы изрядно потрепали ему нервы, ведь так? Месть, вот все, на что вы можете рассчитывать – и вы ему уже отомстили. – Она совершила одну принципиальную ошибку, на которую мне указывать не хотелось. Дело в том, что все ее раздражители носили регулярный характер, были предсказуемыми, в итоге Ларри легко внес их в расписание своей жизни и просто от них отмахнулся.

Плохие новости она восприняла, не моргнув глазом. Скажи я, что ее кампания принесла оглушительный успех, и Ларри вот-вот сдастся – реакция была бы такой же.

– Месть – это детские игрушки, – сказала она.

– Ну, Эллен, вы должны обещать мне одно…

– Пожалуйста, – согласилась она. – Чем я хуже Ларри? Ведь обещать можно что угодно, абсолютно все, так?

– Эллен, обещайте мне не совершать никаких насильственных действий во время его концерта в ратуше.

– Слово скаута, – сказала она, улыбнувшись. – Это самое легкое обещание в моей жизни.

Вечером я воспроизвел эту загадочную беседу Ларри. Перед сном он хрустел крекерами и запивал их горячим молоком.

– Х-ммм, – отреагировал он с полным ртом. – Впервые в жизни она сказала что-то здравое. – Он презрительно пожал плечами. – Она выдохлась, эта Эллен Смарт.

– Эллен Спаркс, – поправил я.

– Да какая разница, главное, что скоро она сядет в поезд и отправится восвояси. Какая безвкусица! Честное слово. Странно, что она не стреляла в меня бумажными шариками через трубочку и не втыкала булавки в мою дверь.

Где-то на улице громыхнула крышка мусорного бака.

– Что за безобразие, – возмутился я. – Неужели надо поднимать такой шум?

– Какое безобразие?

– Мусорный бак.

– A-а. Если бы ты жил здесь, давно бы к этому привык. Не знаю, чьих тут рук дело, но этому мусорному баку дают под дых каждый вечер – когда я собираюсь ложиться спать.

* * *

Хранить большую тайну, особенно о чем-то, содеянном тобою лично, – сложная задача даже для людей, у которых мозги работают неплохо. А если они работают так себе, что тогда? Многие преступники попадают в тюрьму или кончают еще хуже именно по этой причине – не могут удержаться от хвастовства. Совершенное ими настолько чудесно, что должно вызывать всеобщее восхищение. Трудно поверить, что Эллен может что-то скрывать больше пяти минут. Между тем она держала язык за зубами полгода – именно столько времени прошло с момента их разрыва вплоть до концерта Ларри в ратуше.

Когда до концерта оставалось два дня, она посвятила меня в свои планы – во время нашей дежурной встречи за обедом. Причем облекла новость в такие формы, что лишь на следующий день, встретив Ларри, я понял, в чем был истинный смысл сказанного.

– Вы мне обещали, Эллен, – снова сказал я ей. – Во время послезавтрашнего концерта – никаких фокусов. Никакого шиканья, никаких бомб-вонючек, никаких вызовов в суд.

– Что за пошлости вы говорите.

– Прошу вас, дорогая. Этот концерт нужен не только Ларри, он нужен всем любителям музыки. Ратуша – не место для партизанских действий.

Впервые за несколько месяцев она выглядела совершенно спокойной, как человек, который только что завершил очень серьезную работу и вполне доволен результатом, – такое в наши дни встречается весьма редко. Обычно пунцовая от возбуждения и предвкушения чего-то таинственного, на сей раз Эллен была исполнена розово-кремовой безмятежности.

Она съела свой обед молча, ни словом не обмолвившись о Ларри. Да и мне нечего было ей сказать – я уже все сказал раньше. Она настойчиво напоминала о себе – клаксон, открытки, фонарик, покашливание, бог знает что еще, – но он совершенно о ней забыл. Жизнь его текла своей эгоистичной колеей и не желала ни о чем тревожиться.

И тут Эллен сообщила мне новость. Сразу стала ясна причина ее спокойствия. Такой сюжетный ход я даже какое-то время ждал, даже сам пытался соблазнить ее на нечто подобное. Я даже не удивился. Для сложившейся ситуации решение было совершенно очевидным, это решение родилось в мозгу, который и был всю жизнь настроен на очевидное.

– Жребий брошен, – рассудительно сказала она. И тут же добавила: – Пути назад нет.

Насчет брошенного жребия я с ней согласился, мол, оно и к лучшему. Мне казалось, что я правильно понял ее намерение. Правда, когда она поднялась, чтобы выйти из ресторана, я удостоился поцелуя в щеку – это меня слегка насторожило.

На следующий день в пять часов – время традиционного коктейля – я вошел в студию Ларри, но в гостиной его не обнаружил. Обычно к моему приходу он всегда был там, возился с напитками, элегантный в своей клетчатой шерстяной куртке (подарок поклонницы).

– Ларри!

Портьера на двери спальни раздвинулась, и оттуда нетвердой походкой, со скорбью в глазах вышел он. Вместо халата на нем была пелерина с алой подкладкой и золотым галуном – наряд из какой-то старой оперетты. Он рухнул в кресло, подобно раненому генералу, и закрыл лицо руками.

– Грипп! – воскликнул я.

– Какой-то неизвестный вирус, – мрачно объявил он. – Доктор ничего не нашел. Вообще ничего. Может быть, это начало третьей мировой войны – бактериологической.

– Может, тебе просто надо выспаться? – предположил я, как мне показалось, с надеждой в голосе.

– Выспаться? Ха-ха! Я всю ночь глаз не сомкнул. Горячее молоко, подушки под спину, овечья…

– Внизу гуляли?

Ларри вздохнул.

– Во всем квартале было тихо, как в морге. Это что-то внутри, я тебе точно говорю.

– Ну, если с аппетитом все в порядке…

– Ты, что, мучить меня пришел? Я так люблю завтракать, а тут впечатление было такое, будто я ем опилки.

– По крайней мере голос звучит хорошо, а ведь это самое главное, согласен?

– Сегодня на репетиции был полный провал, – признался он с тоской. – Я звучал неуверенно, скрипел, не попадал в ноты. Что-то не так, я был не готов, чувствовал себя беззащитным…

– Ну, выглядишь ты на миллион долларов. Парикмахер поработал…

– Этот парикмахер – мясник, халтурщик и…

– Он поработал на славу.

– Тогда почему у меня этого ощущения нет? – Он поднялся. – Все сегодня идет наперекосяк. Весь мой график рассыпался в пух и прах. А я ведь никогда, ни разу в жизни не тревожился перед концертом. Вот ни на столечко – и ни разу!

– Ну, – с сомнением в голосе заговорил я, – может, тебе помогут хорошие новости. Вчера за обедом я встретил Эллен Спаркс, и она сказала…

Ларри прищелкнул пальцами.

– Вот оно! Конечно! Это Эллен меня отравила. – Он заходил по гостиной взад-вперед. – Не до такой степени, чтобы я загнулся, но достаточно, чтобы сломить мой дух перед сегодняшним концертом. Все это время она хотела до меня добраться.

– Не отравила, – сказал я с улыбкой. Я надеялся болтовней отвлечь его от мрачных мыслей. Я умолк, внезапно поняв, сколь важное сообщение собираюсь сделать. – Ларри, – медленно произнес я, – вчера вечером Эллен уехала в Баффало.

– Скатертью дорожка!

– Больше не надо рвать открытки за завтраком, – сказал я как бы между прочим. Никакого результата. – Никаких гудков клаксона перед репетицией. – Результата снова нет. – Никто больше не будет звонить парикмахеру, никто больше не будет стучать крышкой бака перед сном.

Он схватил меня за руку и крепко встряхнул.

– Никто?

– Конечно! – Я не смог сдержать смех. – Она настолько внедрилась в твою жизнь, что ты и шага без ее сигнала сделать не можешь.

– Подрывница! – прохрипел Ларри. – Коварная кротиха, подкожное насекомое! – Он застучал пальцами по каминной полке. – Откажусь от своей привычки!

– От привычек, – поправил его я. – Когда-то пора начинать. Завтра готов?

– Завтра? – Он застонал. – Ах, завтра.

– В зале гаснет свет, и…

– Нет фонарика.

– Ты готовишься к первому номеру…

– Где же кашель? – вскричал он в отчаянии. – Я сгорю синим пламенем, как нефть в Техасе! – Дрожащей рукой он схватил телефонную трубку. – Девушка, соедините меня с Баффало. Как, говоришь, ее зовут?

– Спаркс, Эллен Спаркс.

Меня пригласили на их свадьбу, но я бы с большим удовольствием посетил публичную казнь. Я послал им вилку для солений из чистого серебра и мои соболезнования.

К моему изумлению, на следующий после свадьбы день Эллен подсела ко мне за обедом. Она была одна, с большим свертком.

– Что вы здесь делаете именно сегодня? – поинтересовался я.

– У меня медовый месяц, – заявила она игриво и заказала сандвич.

– Ага. А как насчет жениха?

– У него медовый месяц в студии.

– Понятно. – Я ничего не понял, но задавать дальнейшие вопросы было бы неделикатно.

– Сегодня я втиснула в его расписание два часа, – внесла ясность она. – И повесила в его шкаф одно платье.

– А завтра?

– Два с половиной часа – и пара обуви.

– Капелька за капелькой, песчинка за песчинкой, – продекламировал я. – Получаем берег моря, чудную картинку. – Я указал на сверток. – Это часть вашего приданого?

Она улыбнулась.

– В каком-то смысле. Это крышка от мусорного бака – она будет лежать рядом с кроватью.

Добрые известия, © 1994 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ИСКОПАЕМЫЕ МУРАВЬИ ^[14]

Перевод. М. Клеветенко, 2010

I

– Вот так глубина! – Осип Брозник, сжав поручень, вглядывался в гулкую тьму. После долгого подъема в гору он дышал с усилием, лысина вспотела.

– Да уж, глубина так глубина, – заметил его брат Петр, долговязый и нескладный юноша двадцати пяти лет, ежась в отсыревшей от тумана одежде. Петр хотел придумать замечание посолиднее, но не нашелся. Выработка и вправду впечатляла. Назойливый начальник шахты Боргоров утверждал, что ее пробили почти на тысячу метров на месте источника радиоактивной минеральной воды. То, что урана в шахте так и не обнаружили, ничуть не смущало Боргорова.

Петр с любопытством его разглядывал. На вид надменный сопляк, но шахтеры упоминали его имя со страхом и уважением. Люди опасливо шептались, что Боргоров – четвероюродный брат самого Сталина и далеко пойдет, а нынешняя трудовая повинность лишь ступень в его карьере.

Петра и его брата, ведущих русских мирмекологов, специально вызвали из Днепропетровского университета ради этой ямы, вернее, ради окаменелостей, которые в ней обнаружили. Мирмекология, объясняли братья бесконечному числу охранников, преграждавших им путь к цели, – отрасль науки, изучающая муравьев. Предположительно в яме скрыты богатые залежи ископаемых.

Петр столкнул вниз камень размером с голову, поежился и, фальшиво насвистывая, отошел в сторону. Ученый до сих пор переживал недавнее унижение: месяц назад его принудили публично отречься от собственного исследования Raptiformica sanguined,воинственных рабовладельцев, живущих под изгородью. Петр представил ученому сообществу свою работу – результат фундаментальных исследований и научного подхода, – а в ответ получил резкую отповедь из Москвы. Люди, неспособные отличить Raptiformica sanguineaот сороконожки, заклеймили его ренегатом, тяготеющим к низкопоклонству перед растленным Западом. Петр в сердцах сжимал и разжимал кулаки. Фактически ему пришлось извиняться, что его муравьи не желали вести себя так, как хотелось коммунистическим шишкам от науки.

– При грамотном руководстве, – разглагольствовал Боргоров, – люди способны достичь невозможного. Шахту прошли всего за месяц после того, как был получен приказ из Москвы. Кое-кто весьма высокопоставленный надеялся, что мы обнаружим уран, – добавил он таинственно.

– Теперь медаль получите, – рассеянно заметил Петр, ощупывая колючую проволоку, натянутую вокруг шахты. Моя репутация меня опережает, думал он. Вероятно, поэтому Боргоров избегал его взгляда, обращаясь только к Осипу: Осипу твердокаменному, надежному, идеологически непогрешимому; Осипу, который отговаривал Петра от публикации сомнительной статьи и сочинял за него опровержение. А теперь старший брат громко сравнивал шахту с пирамидами, висячими садами Вавилона и Колоссом Родосским.

Боргоров отвечал путано и невнятно, Осип ловил каждое слово, поддакивал, и Петр позволил глазам и мыслям побродить по удивительной новой стране. Под ними лежали Рудные горы, отделявшие Восточную Германию, оккупированную советскими войсками, от Чехословакии. Серые людские реки втекали и вытекали из шахт и штолен, выбитых в зеленеющих склонах: грязная красноглазая орда, добывающая уран…

– Когда будете смотреть окаменелости? – спросил Боргоров, вклиниваясь в мысли Петра. – Их уже заперли на ночь, но завтра в любое время. Образцы разложены по порядку.

– Что ж, – сказал Осип, – лучшую часть дня мы убили, чтобы сюда добраться, так что давайте приступим завтра.

– А вчера, позавчера и третьего дня просидели на жесткой скамье, дожидаясь пропусков, – устало сказал Петр и тут же спохватился: снова он говорил невпопад. Черные брови Боргорова взлетели, Осип смерил брата недовольным взглядом. Петр нарушил одно из главных правил Осипа: «Никогда ни на что не жалуйся».

Петр вздохнул. На полях сражений он тысячи раз доказывал свой патриотизм, а теперь его соотечественники видят в каждом его слове и жесте измену. Он виновато посмотрел на Осипа, прочтя в ответном взгляде старое доброе правило: «Улыбайся и не спорь».

– Меры предосторожности выше всяких похвал, – осклабился Петр. – Учитывая объем работы, просто удивительно, что им потребовалось для проверки всего три дня.

Он прищелкнул пальцами.

– Вот это эффективность труда!

– На какой глубине вы нашли окаменелости? – перебил Осип, резко меняя тему.

Брови Боргорова так и остались приподнятыми. Очевидно, Петру удалось еще больше упрочить свою ненадежную репутацию.

– Мы наткнулись на них в нижних слоях известняка, до того, как добрались до песчаника и гранита, – с недовольным видом отвечал Боргоров Осипу.

– Вероятно, середина мезозоя, – заметил Осип. – Мы надеялись, что вы обнаружили окаменелости ниже. – Он поднял руки. – Не поймите нас превратно. Мы счастливы, что вы нашли их, но мезозойские муравьи не так интересны, как их возможные предшественники.

– Никто и никогда не видел окаменелостей более ранних периодов, – подхватил Петр, из всех сил пытаясь исправить положение. Боргоров по-прежнему его игнорировал.

– Мезозойские муравьи практически неотличимы от нынешних, – вступил Осип, жестами исподтишка призывая Петра к молчанию. – Они существовали большими колониями, разделяясь на рабочих, солдат и так далее. Любой мирмеколог отдаст правую руку, чтобы узнать, как жили муравьи до образования колоний – как они стали такими, какими их знаем мы. Вот это было бы открытие!

– Очередной прорыв русских, – поддакнул Петр и снова не получил ответа. Он мрачно уставился на парочку живых муравьев, безуспешно тянувших в разные стороны издыхающего навозного жука.

– А вы их видели? – возразил Боргоров, помахав маленькой жестяной коробочкой перед носом Осипа, отщелкнул крышку ногтем. – Это, по-вашему, пустяки?

– Господи, – пробормотал Осип, осторожно принимая жестянку и держа ее на вытянутой руке, чтобы Петр разглядел отпечаток муравья в известняковой пластине.

Петр, охваченный исследовательским пылом, вмиг забыл о своих печалях.

– Почти три сантиметра длиной! Посмотри на благородную форму головы, Осип! Никогда не думал, что назову муравья красавцем! Возможно, именно большие мандибулы делают их уродливыми. – Он показал на место, где полагалось находиться мощным жвалам. – У этого экземпляра они почти не видны! Осип, это домезозойские муравьи!

Довольный Боргоров приосанился, расставил ноги, развел ручищи. Это диво появилось на свет из его шахты.

– Смотри, смотри, что тут за щепка рядом с ним? – воскликнул Петр. Вытащив из нагрудного кармана лупу, он навел ее на муравья и прищурился. Сглотнул. – Осип, – голос Петра дрогнул, – скажи, что ты видишь.

Осип пожал плечами.

– Какой-нибудь паразит или растение. – Он поднес пластину к лупе. – Возможно, кристалл или… – Осип побледнел. Дрожащими руками он передал лупу и окаменелость Боргорову.

– Товарищ, скажите, что вы видите.

– Я вижу, – пропыхтел покрасневший от натуги Боргоров, – я вижу… – он прокашлялся, – толстую палку.

– Да присмотритесь же! – хором воскликнули Петр и Осип.

– Ну, если подумать, эта штука напоминает – Господи прости! – напоминает…

Он запнулся и растерянно посмотрел на Осипа.

– Контрабас? Верно, товарищ? – спросил тот.

– Контрабас, – выдохнул Боргоров…

II

В дальнем конце барака на окраине шахтерского поселка, куда поместили Петра и Осипа, пьяные игроки ожесточенно резались в карты. Снаружи бушевала гроза. Братья, сидя на койках, без конца передавали друг другу бесценную окаменелость, гадая, какие сокровища принесет завтра утром Боргоров.

Петр ощупал матрац – солома, тонкий слой соломы в грязном белом мешке на голых досках. Он старался дышать ртом, не впуская спертый воздух в чувствительные ноздри.

– А если это детская игрушка, которую неведомым образом занесло в один пласт с муравьем? Когда-то здесь стояла игрушечная фабрика.

– Ты когда-нибудь видел игрушечный контрабас? Я уж не говорю о размере! Для такой работы нужен лучший ювелир на свете. Да и Боргоров клянется, что никто не смог бы проникнуть так глубоко, по крайней мере в последние двести миллионов лет.

– Стало быть, вывод один, – сказал Петр.

– Стало быть, так, – отозвался Осип и промокнул лоб алым носовым платком.

– Что может быть хуже этого свинарника? – произнес Петр.

Заметив, что один-два картежника оторвались от игры, Осип с силой пнул брата ногой.

– Свинарник, – рассмеялся какой-то человечек, отшвырнул карты, подошел к своей койке и выудил из-под матраца бутылку коньяку. – Выпьем, товарищ?

– Петр! – строго сказал Осип. – Мы кое-что забыли в деревне. Придется вернуться прямо сейчас.

Петр уныло поплелся за старшим братом под дождь. На улице Осип схватил Петра за локоть и втолкнул под хлипкий навес.

– Петр, братишка, когда же ты вырастешь? – Осип тяжело вздохнул и заломил руки. – Этот человек – из органов! – Он провел короткопалой ладонью по блестящей поверхности, откуда когда-то росли волосы.

– Свинарник и есть, – упрямо бросил Петр.

– Даже если и так! – всплеснул руками Осип. – Разумно ли сообщать об этом им? – Он положил брату руку на плечо. – После того нагоняя любое неосторожное слово навлечет на тебя ужасные бедствия. На нас обоих. – Осип вздрогнул. – Ужасные бедствия.

Окрестности осветила молния, и Петр успел разглядеть, что склоны все также бурлят ордами копателей.

– Может быть, мне вообще не стоит раскрывать рот?

– Я прошу только, чтобы ты следил за своими словами. Для твоего же блага, Петр. Подумай сам.

– Все, о чем ты запрещаешь говорить, правда. Как и статья, после которой мне пришлось каяться. – Петр подождал, пока затихнет громовая канонада. – Я не должен говорить правду?

Осип с опаской заглянул за угол, щурясь в темноту.

– Не всю правду, – прошептал он, – если хочешь выжить. – Осип засунул руки в карманы, втянул плечи. – Уступи, Петр. Учись терпеть. Другого пути нет.

Не сказав больше ни слова, братья вернулись в барак, к смраду и осуждающим взглядам, хлюпая насквозь промокшими ботинками.

– К большому сожалению, наши вещи заперты до утра, – громко объявил Осип.

Петр повесил на гвоздь пальто – капли застучали по жесткой койке, – стянул ботинки. Он двигался замедленно и неуклюже, придавленный жалостью и недоумением. Как молния, на миг осветившая серые толпы и изрытые шахтами склоны, этот разговор обнажил во всей неприглядной наготе ранимую дрожащую душу его брата. Осип казался Петру хрупкой фигуркой в водовороте, отчаянно цепляющейся за плот компромисса.

Петр опустил глаза на свои дрожащие пальцы.

«Другого пути нет», – сказал Осип. И был прав.

Осип натянул одеяло на голову, загородившись от света. Пытаясь прогнать горькие мысли, Петр погрузился в созерцание окаменелости. Внезапно белая пластина треснула в его сильных пальцах, разломившись на две части. Петр печально рассматривал разлом, гадая, как склеить половинки. Заметив крохотное серое пятно, вероятно, минеральное отложение, он лениво навел на него лупу.

– Осип!

Сонный брат высунулся из-под одеяла.

– Чего тебе, Петр?

– Смотри.

Осип целую минуту молча разглядывал пластину через лупу.

– Не знаю, смеяться, плакать или глаза таращить, – произнес он хрипло.

– Это то, что я думаю? – спросил Петр.

– Да, Петр, да, это книга, – кивнул Осип.

III

Осип и Петр без конца зевали, ежась в промозглой полутьме горного утра. Но даже после бессонной ночи их покрасневшие глаза горели возбуждением, любопытством, нетерпением. Боргоров, перекатываясь с пятки на мысок на толстых подошвах, бранил солдатика, возившегося с замком.

– Хорошо спали? – заботливо спросил Осипа Боргоров.

– Превосходно. Словно на облаке, – отвечал Осип.

– Я спал как убитый, – громко сказал Петр.

– Неужели? – ухмыльнулся Боргоров. – Это в свинарнике-то? – без улыбки добавил он.

Дверь отворилась, и двое неприметных рабочих-немцев начали выносить из сарая для инструментов ящики с осколками известняка. Петр заметил, что каждый ящик пронумерован и рабочие расставляют их по порядку вдоль линии, которую Боргоров прочертил в грязи подбитой железом пяткой.

– Вот, вся партия, – сказал Боргоров, показывая толстым пальцем. – Один, второй, третий. Первый, самый глубокий пласт – то, что было внутри известняка, остальное – над ним, в порядке возрастания номеров.

Начальник шахты стряхнул пыль с рук и довольно вздохнул, словно сам перетаскал все ящики.

– А теперь, если позволите, не буду мешать вам работать. – Он прищелкнул пальцами, и солдат погнал пленных немцев вниз по склону. Боргоров последовал за ними, подпрыгивая на ходу, чтобы попасть в ногу.

Петр и Осип кинулись к ящику с самыми древними образцами и вывалили их на землю. Выстроив по пирамидке из белых камней, они уселись рядом по-турецки и принялись увлеченно их сортировать. Гнетущий разговор прошлой ночи, политическая опала, в которую угодил Петр, пронизывающая сырость и завтрак из остывшей перловки, которую запивали холодным чаем, – все было забыто, сведено к простейшему знаменателю: их охватило общее для всех ученых чувство – сокрушающее любопытство, слепое и глухое ко всему, кроме того, что могло его утолить.

Неведомая катастрофа выхватила крупного муравья из жизненной рутины, заключив в каменную могилу, откуда спустя миллионы лет его извлекли рабочие Боргорова. Перед ошеломленными Осипом и Петром было свидетельство того, что некогда муравьи жили как свободные личности, чья культура могла соперничать с культурой новых дерзких хозяев Земли, людей.

– Что там? – спросил Петр.

– Я нашел еще несколько этих крупных красавцев, – отвечал Осип. – Кажется, им не слишком нравилось общество своих сородичей. Самая большая группа состоит из трех особей. Ты расколол еще что-нибудь?

– Нет, пока изучаю поверхности.

Петр перекатил камень размером с хороший арбуз и принялся разглядывать в лупу нижнюю часть.

– Постой, кажется, что-то есть.

Пальцы ощупывали куполообразную выпуклость, отличавшуюся по цвету от остального камня. Петр принялся кропотливо отбивать щебень вокруг. Наконец из камня возник дом, размером больше его кулака, чистый и светлый. Дом с окнами, дверями, камином и всем остальным.