Текст книги "Сейчас вылетит птичка!"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– И что же такое параноик? – спросил я.

– Искренне надеюсь, что это уважительный вопрос, заданный несведущим человеком в поисках истины, – насупился Корадубян.

– Конечно, – соврал я.

– Отлично! Начиная с этого момента ваше уважение ко мне будет расти гигантскими темпами.

– Конечно, – соврал я.

– Параноик, друг мой, это человек, который свихнулся наиболее умным способом, берущим начало в понимании того, что есть этот мир. Параноик верит, что существует гигантский тайный заговор с целью его уничтожить.

– Вы сами в это верите? – поинтересовался я.

– Дружище, меня ведь уничтожили! Бог мой, я зарабатывал шестьдесят тысяч долларов в год – шесть пациентов в час, пять долларов с носа, две тысячи часов в год. Я был богатым, гордым и счастливым человеком. А жалкая женщина, которая только что вас сфотографировала, была прекрасна, мудра и безмятежна.

– Плохо дело, – проговорил я.

– Куда уж хуже, друг мой, – кивнул бородач. – И не только для нас. Этот город болен, чертовски болен, в нем тысячи тысяч душевнобольных, о которых никто не заботится. Несчастные, одинокие люди, которые панически боятся докторов, – вот с кем я имел дело. Теперь никто им не помогает. – Он пожал плечами. – Что ж, будучи пойман за ловлей рыбы в ручьях человеческого несчастья, я вернулся к рыбалке в мутной воде.

– Вы передавали кому-нибудь свои записи? – спросил я.

– Я сжег их, – ответил Корадубян. – Оставил только список по-настоящему опасных параноиков, о которых знаю только я, – склонных к насилию безумцев, скрывающихся, если можно так выразиться, в городских джунглях. Прачка, телефонный мастер, помощник флориста, лифтер, и так далее, и тому подобное. – Он подмигнул. – Сто двадцать три имени в моем волшебном списке – все эти люди слышат голоса, думают, что их хотят убить, а когда они сильно испуганы, то готовы убивать сами.

Корадубян откинулся на спинку стула и просиял.

– Вижу, до вас начинает доходить, – сказал он. – Меня посадили, а я, когда вышел, купил фотоаппарат. Тот самый, которым вас сфотографировали. Мы с женой сделали снимки окружного прокурора, президента медицинской ассоциации графства, редактора газеты, которая требовала моего осуждения. Потом жена сфотографировала судью, присяжных, прокурора и всех свидетелей обвинения. Я обошел своих параноиков и извинился перед ними. Я сказал, что ошибался, когда убеждал их, будто никакого заговора против них нет. И сообщил, что раскрыл чудовищный заговор и сфотографировал заговорщиков. Я сказал, что они должны внимательно изучить фотографии, всегда быть начеку и иметь при себе оружие. И пообещал, что время от времени буду присылать им еще снимки.

Меня едва не затошнило от ужаса, когда я представил себе, что город кишит невинного вида параноиками, готовыми в любую секунду убить и скрыться.

– Эта… эта моя фотография… – упавшим голосом пробормотал я.

– Будет храниться в безопасном месте, – довольно закончил Корадубян, – при условии, что вы сохраните нашу беседу в тайне, а еще если вы дадите мне денег.

– Сколько? – спросил я.

– Я возьму все, что у вас есть при себе, – сказал Корадубян.

У меня при себе было двенадцать долларов. Я отдал их ему и спросил:

– Теперь я могу получить свою фотографию?

– Нет, – ответил он. – Мне очень жаль, но, боюсь, фотография останется у нас на неопределенный срок. Надо, знаете ли, на что-то жить.

Корадубян вздохнул и убрал деньги в бумажник.

– Постыдные, позорные времена, – пробормотал он. – Теперь и не скажешь, что я был когда-то уважаемым профессионалом…

Би-боп, © 2003 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА ВСЕЛЕННОЙ ^[17]

Перевод. А. Абдуллин, 2010

Давайте на пару минут перенесемся в эпоху Великой депрессии, а точнее, в год тысяча девятьсот тридцать второй. Времена тогда были ужасные, но и хороших историй случалось немало.

В 1932-м Генри и Анне было по семнадцать лет от роду.

В семнадцать лет Генри и Анна любили друг друга, и любовь их была в высшей степени прекрасна. Молодые люди прекрасно знали, насколько прекрасно их отношения выглядят со стороны, и знали, насколько прекрасны они сами. В глазах родителей дети читали, как идеально они подходят друг другу и как идеально вписываются в общество, в котором родились и живут.

Генри, или Генри Дэвидсон Меррилл, был сыном президента Национального коммерческого банка; внуком покойного Джорджа Миллса Дэвидсона, бывшего мэром с 1916 по 1922 год. Также он приходился внуком доктору Росситеру Мерриллу, основателю детского крыла городской больницы…

Анна, или Анна Лоусон Гейлер, была дочерью президента частной газовой компании, внучкой покойного федерального судьи Франклина Пейса Гейлера. Также она приходилась внучкой Д. Дуайту Лоусону, архитектору, настоящему Кристоферу Рену из небольшого городка на Среднем Западе…

Репутация и состояние молодых людей были и оставались безупречными с момента их рождения. Любовь не требовала от влюбленных ничего сверх нежного внимания друг к другу, ухаживаний, добрых прогулок на яхте, теннисных партий или игры в гольф. Более глубокие аспекты любви влюбленных не касались, их разум оставался девственно чист, как у Винни-Пуха.

Жизнь для них протекала столь весело и несложно, была столь естественна и безоблачна.

Но вот однажды, поздней ночью Генри Дэвидсон Меррилл и Анна Лоусон Гейлер в истинно виннипуховском расположении духа, подразумевающем, что неприятные события случаются исключительно в жизни людей неприятных, шли по городскому парку. Одетые в вечерние наряды, они возвращались с танцев в спортивном клубе к гаражу, где Генри оставил машину.

Ночь выдалась темная, к тому же в парке слабенько светило всего несколько фонарей, далеко отстоящих друг от друга.

В парке случались убийства. Какого-то мужчину зарезали за десять центов, а убийца до сих пор разгуливал на свободе. Однако жертвой был грязный бродяга – такие буквально рождаются, чтобы их прирезали меньше чем за доллар.

Свой смокинг Генри воспринимал как безопасный пропуск через парк – костюм, столь отличный от нарядов местного люда, наверняка защищает от всякого непотребства.

Генри взглянул на Анну и нашел, что она, как и положено, утомлена – его розовая пышечка в голубом тюлевом платье, в маминых жемчугах и с букетом орхидей от самого Генри.

– Спать на скамейке в парке вовсе недурно, – громко выдала Анна. – Это даже забавно. Забавно жить бродягой.

Она взяла за руку Генри своей – уверенной, загорелой и по-дружески твердой рукой.

И не было в том, как их ладони соприкоснулись, ничего банально трепетного. Молодые люди выросли вместе, зная, что им суждено пожениться и состариться, и потому ничем – ни касанием, ни взглядом, ни словом, ни даже поцелуем – не сумели бы друг друга удивить.

– Зимой бродягой жить не очень забавно, – ответил Генри. Он подержал Анну за руку, а после без всякой трепетности высвободил свою ладонь.

– Зимой я бы перебралась во Флориду, – предложила вариант Анна. – Ночевала бы на пляжах и воровала апельсины.

– На одних апельсинах долго не протянешь, – отрезал Генри как настоящий мужчина, давая понять: о жестокости мира он знает куда больше.

– На апельсинах и рыбе. Я своровала бы крючков на десять центов из скобяной лавки, леску нашла бы на помойке, а грузило сделала из камня. Скажу как на духу, – добавила Анна, – это был бы рай. Из-за денег люди с ума посходили.

В самой середине парка стоял фонтан, а на краю его чаши сидело существо, похожее на горгулью. Но вот оно слезло с чащи и оказалось человеком. Мужчиной.

Ожив, фигура превратила парк в черную реку Стикс, а огни гаража – в Райские врата, далекие-предалекие.

Генри тут же поник плечами, ощутив себя неуклюжим мальчиком, надежности в котором не больше, чем в шаткой приставной лестнице. Собственная белая сорочка показалась ему маяком, влекущим воров и безумцев.

Он посмотрел на Анну – та обратилась в перепуганную курицу. Руки девушки метнулись к маминому ожерелью на шее. Орхидеи, казалось, сковали ее движения, словно тяжкие гири.

– Постойте… Прошу вас, постойте, – негромко просипел мужчина. Пьяно откашлявшись, он жестом попросил пару остановиться. – Ну пожалуйста… Всего на секунду.

В груди у Генри набухло тошнотворное возбуждение от предчувствия близкой драки, и он неопределенно поднял руки – то ли для удара, то ли изготовившись сдаться.

– Опустите руки, – попросил человек. – Я лишь хочу поговорить. Грабители уже давно спят, и по улицам в это время бродят только пьяницы, скитальцы и стихоплеты.

На нетвердых ногах он приблизился к Генри и Анне. Поднял руки, желая показать свою абсолютную безобидность. Низкорослый, костлявый, одежду он носил дешевую и мятую, словно старая газета.

Мужчина запрокинул голову, как бы подставляя хлипкую шею под удар и готовясь принять смерть от рук Генри.

– Здоровый юноша вроде вас, – вяло улыбнулся бродяга, – убьет меня двумя пальцами.

Похожий на черепашку, он пучил глаза, ожидая: поверят ему или нет.

Генри медленно опустил руки – опустил руки и бродяга.

– Чего вы хотите? – спросил Генри. – Денег?

– А вы разве их не хотите? Их хочет каждый. Бьюсь об заклад, и ваш старик не прочь их еще потранжирить. – Мужчина хихикнул и передразнил Генри: – Чего вы хотите? Денег?

– Мой отец не богат, – ответил Генри.

– Мои жемчужины не настоящие, – совсем неподобающим своему положению тоном отрывисто пролепетала Анна.

– О, смею думать, они вполне себе настоящие, – ответил незнакомец и слегка наклонился к Генри. – А ваш отец вполне богат. Лет эдак на тысячу ему денег, может статься, не хватит, но сотен на пять – очень даже.

Он покачнулся. Его подвижное лицо отразило быструю смену чувств: сначала стыд, презрение, каприз и, наконец, великую скорбь. Скорбь была у него на лице, когда он представился:

– Стэнли Карпински, так меня звать. Не надо мне ваших денег и жемчугов. С вами я хочу лишь поговорить.

Генри обнаружил, что не может избавиться от Карпински, не может не принять его руки. Для Генри Дэвидсона Меррилла Стэнли Карпински сделался человеком драгоценным, кем-то вроде маленького божества парка, сверхъестественного существа, которое умеет заглянуть в тень и видит, что кроется за каждым кустом или деревом.

Казалось, Карпински, и только Карпински, может безопасно провести Генри с Анной сквозь парк.

Ужас Анны превратился в истерическую дружелюбность, и когда Генри пожал Карпински руку, девушка воскликнула в ночь:

– Боже мой! Мы уж было подумали, что вы грабитель или еще кто!

Она рассмеялась.

Карпински, окончательно уверившись, что ему доверяют, внимательно оглядел наряды новых знакомых.

– Король и королева вселенной – вот как она вас назовет, – сказал он. – Ей-богу, так и назовет!

– Простите? – не понял Генри.

– Моя матушка именовала бы вас так, – пояснил Карпински. – Увидит вас и решит, что прекраснее вас никого не встречала. Моя матушка – маленькая полячка, всю жизнь мыла полы. Ей даже не хватало времени встать с четверенек, чтобы выучить как следует английский язык. Вас она приняла бы за ангелов. – Карпински поднял голову и вскинул брови. – Не пройдете ли со мной и не позволите ли ей взглянуть на вас?

Вслед за страхом пришла вялость и безвольность, которая позволила Генри и Анне принять необычное приглашение Карпински. И не просто принять, но принять с охотой и огоньком.

– Ваша мать? – пролепетала Анна. – С большим… нет, с огромным удовольствием повидаем ее.

– Конечно… А где она? – спросил Генри.

– Всего в квартале отсюда, – сказал Карпински. – Пойдем к ней. Она посмотрит на вас, и можете идти куда угодно сей же момент. Это займет у нас минут десять.

– Согласен, – ответил Генри.

– Ведите, – сказала Анна. – Как забавно.

Карпински еще какое-то время смотрел на пару. Потом достал из кармана папиросу, согнутую почти под прямым углом, и, даже не выпрямив ее, закурил.

– Идем, – сказал он резко и отбросил спичку. Генри и Анна последовали за ним быстрым шагом, а Карпински уводил их прочь от огней гаража – в сторону боковой улочки, освещенной едва ли лучше самого парка.

Генри и Анна шли за Карпински след в след. Из-за необычайности его просьбы, из-за темноты парка им казалось, будто их несет сквозь темный вакуум космоса прямо к Луне.

Достигнув самого края парка, необычная процессия пересекла улицу. Та казалась мрачным тоннелем, ведущим сквозь кошмар и связующим две точки света, уюта и безопасной реальности.

Город был очень тих. Вдалеке проскрипел по ржавым рельсам пустой трамвай, вагоновожатый прозвенел в треснутый колокольчик, и в ответ ему прогудел клаксонами автомобиль.

В конце квартала показался патрульный. Он взглянул на Генри, Анну и Карпински, и в его взгляде Генри и Анна ощутили гарантию безопасности. Они даже на миг растерялись, но все же продолжили путь, твердо вознамерившись испытать приключение до конца.

И двигал ими вовсе не страх, но радостное возбуждение. Генри Дэвидсону Мерриллу и Анне Лоусон Гейлер наконец выдался неожиданный, ошеломительный, поразительный, опасный и романтический шанс прожить жизнь как им хочется.

Навстречу показался темнокожий старик, что-то бубнящий себе под нос. Опершись о стену дома и не прекращая бормотать, он проводил троицу взглядом.

Генри и Анна открыто и прямо посмотрели ему в лицо. Сейчас они сами были обитателями ночи.

А потом Карпински открыл дверь, за которой сразу же начиналась лестница. На одной из ступенек, лицом к входящим, была прибита табличка: «Стэнли Карпински, магистр естественных наук, специалист по промышленной химии. Четвертый этаж».

Глядя, как Генри и Анна читают табличку, Карпински преисполнился силы – словно бы протрезвел, принял вид уважаемого, серьезного человека, магистра естественных наук, о котором и сообщала табличка. Пригладив волосы, он оправил пальто.

До сего момента Генри и Анна полагали его стариком. Однако похудел и высох Карпински вовсе не от прожитых лет – просто он совсем о себе не заботился.

Карпински было всего лишь под тридцать.

– Следуйте за мной, – попросил он.

Стены лестничного колодца были обшиты облупившимися фанерными листами, пропахшими капустой. Дом оказался старым зданием, поделенным на жилые комнатки.

В таких грязных, небезопасных домах Генри и Анне бывать не приходилось.

Когда Карпински поднялся до третьего этажа, открылась дверь.

– Джордж… Ты, что ли? – очень невежливым тоном поинтересовались изнутри, и в коридор осторожно вышла крупная, похожая на тупое животное, женщина. Грязными руками она прижимала к бокам полы халата. – О, сумасшедший ученый… И опять нализался.

– Приветствую, миссис Перти, – ответил Карпински, заслоняя собой Генри и Анну.

– Ты моего Джорджа не видел?

– Нет.

Женщина криво усмехнулась.

– Мильон не заработал еще?

– Нет… Еще нет, миссис Перти, – сказал Карпински.

– Ну, поторопился бы, что ли, – посоветовала миссис Перти, – а то мать твоя больна и содержать тебя больше не может.

– Скоро уже, – спокойно ответил Карпински, отступая в сторону и давая миссис Перти разглядеть Генри и Анну. – Это мои добрые друзья, миссис Перти. И им очень интересна моя работа.

Миссис Перти словно громом прибило.

– Они шли с танцев в спортивном клубе. Узнали, что матушка моя очень больна, и решили заглянуть к нам – рассказать, как все важные люди на танцах обсуждают мои эксперименты.

Миссис Перти раскрыла рот и тут же захлопнула, не издав и звука.

Обернувшись к Генри и Анне, миссис Перти превратилась для них в зеркало – показала паре их собственные отражения. Такими, какими они сами себя прежде ни разу не видели и увидеть не ожидали: невероятно могущественными. Да, они живут и будут жить гораздо комфортнее, имеют и будут иметь удовольствия куда дороже, нежели доступны большинству людей, однако им прежде и в голову не приходило, что они могут быть куда могущественней.

Благоговению миссис Перти имелось лишь одно объяснение: женщина благоговела перед их силой.

– Приятно… Приятно познакомиться, – проговорила она, не сводя с пары взгляда. – Доброй ночи вам.

На том она отступила к себе в комнату и захлопнула дверь.

Дом и лаборатория Стэнли Карпински, специалиста по промышленной химии, представляла собой одну-единственную, продуваемую ветром чердачную комнату, нутром похожую на ствол дробовика. С обоих торцевых концов комнаты имелось по узенькому окошку, дрожащему в слабенькой раме.

Потолок был деревянный, образованный скатом крыши. Имелись полки, прибитые к стене прямо между оголенными распорками. На них стояли скудные пищевые запасы, микроскоп, книги, емкости с реагентами, пробирки и колбы…

Ровно посередине комнаты располагался стол темно-красного дерева с ножками в виде львиных лап. На столе стояла лампа под абажуром. Это и был лабораторный стол Стэнли Карпински, заставленный сложной системой кольцевых штативов, колб и стеклянных трубок.

– Говорите шепотом, – попросил Карпински, зажигая свет над столом. Прижав палец к губам, он многозначительно кивнул в сторону кровати у самого ската крыши. Кровать была настолько утоплена в тени, что не укажи на нее Карпински, Генри с Анной ее вовсе бы не заметили.

На кровати спала мать химика.

Женщина не пошевелилась. Дышала она медленно и каждый раз, выдыхая, словно бы говорила: «Вы-ыыы».

Карпински коснулся аппарата на столе со смесью любви и ненависти.

– Об этом, – прошептал химик, – в спортивном клубе сегодня все и говорили. Все – акулы финансов и промышленности – не имели других тем для разговоров. – Он вопросительно поднял брови. – А ваш отец, – обратился Карпински к Генри, – уверял, что оно поможет мне разбогатеть, ведь так?

Генри выдавил улыбку.

– Скажите, что да, – подсказал Карпински.

Генри и Анна не ответили из опасений вовлечь своих отцов в невыгодное предприятие.

– Да разве вы не видите, что это? – вопросил Карпински. Широко раскрыв глаза, он походил на фокусника. – Разве для вас это не очевидно?!

Переглянувшись, Генри и Анна покачали головами.

– Это то, что помогло сбыться мечтам моих отца и матери. То, что сделало богатым их сына. Подумайте, ведь они были нищими в чужой стране, даже не умели читать и писать на вашем языке. Но они тяжело трудились на земле обетованной. Каждый сбереженный цент вложили в образование своего сына. Они отправили его не только в школу, но после и в колледж! А потом – в магистратуру! И вот посмотрите, разбогател ли он?!

Чересчур юные и неискушенные Генри и Анна не распознали тона Карпински, не восприняли ужасной сатиры. Напротив, на его аппарат они взирали серьезно, готовые поверить, что он и правда поможет сколотить состояние.

Карпински какое-то время смотрел на них, ожидая реакции. И вдруг разрыдался. Хотел было схватить аппарат и швырнуть его о пол, но в последний миг опомнился – удержал одну руку другой.

– Мне что, по слогам повторить? – зашептал он. – Мой отец угробил себя на работе, чтобы обеспечить мне будущее; теперь и мать умирает по той же причине. А я – при своем образовании и степенях – не могу даже посудомоем устроиться!

Он снова потянулся к своему аппарату – вновь готовый разбить его.

– Вот это? – с тоской в голосе произнес Карпински и покачал головой. – Не уверен. Оно может оказаться и всем, и ничем. Нужны годы и тысячи долларов, чтобы проверить. – Он отвернулся в сторону кровати. – У моей матушки нет этих лет, чтобы увидеть, как я достигну успеха. Она и нескольких дней не протянет. Завтра ей ложиться в больницу на операцию, и врачи говорят: поправиться шансов немного.

Женщина вдруг проснулась. Не двигаясь, она позвала своего сына по имени.

– Так что сегодня пан или пропал, – произнес Карпински. – Стойте тут и смотрите на аппарат с восхищением, словно ничего прекраснее в жизни не видели. Матушке я скажу, что вы миллионеры и пришли купить его у меня за целое состояние!

Он опустился у кровати на колени и на польском радостно сообщил матери добрую весть.

Генри с Анной подошли к аппарату, застенчиво уронив руки вдоль бедер.

Мать Карпински тем временем села на кровати и громко заговорила.

Генри лучезарно улыбнулся, глядя на аппарат.

– Какая прелесть, правда? – сказал он.

– О да… Я согласна с тобой, – ответила Анна.

– Улыбайся! – велел Генри.

– Что?

– Улыбайся… Изображай радость! – Генри впервые командовал Анной.

Пораженная, она все-таки улыбнулась.

– Он гений, – сказал Генри. – Изобрел такую вещь.

– Он с ней разбогатеет, – добавила Анна.

– Матушка должна им гордиться.

– Она хочет поговорить с вами, – сказал Карпински.

Генри с Анной приблизились к изножью кровати, на которой молча, но излучая радостный свет, сидела мать химика.

Карпински тоже светился, светился сумасшедшей радостью. Его обман окупается с лихвой! И невероятным образом. Мать получила долгожданную награду за годы чудовищных лишений. Радость, которую она испытала в ту минуту, со скоростью света полетела обратно в прошлое, озаряя собой каждый миг тяжкой доли.

– Представьтесь ей, – попросил Карпински. – Настоящих имен можете не называть, разницы нет.

Генри поклонился:

– Генри Дэвидсон Меррилл, – представился он.

– Анна Лоусон Гейлер, – назвалась Анна.

Они постыдились называться подложным именами. В конце концов они совершили по-настоящему прекрасный поступок. Первый, достойный внимания Неба.

Карпински уложил матушку, вновь повторяя для нее глухим голосом радостную новость.

Она закрыла глаза.

Генри и Анна, сияя от счастья, на цыпочках отошли от кровати в сторону двери.

И тут в комнату ворвались полицейские.

Их было трое – один с пистолетом, двое – с дубинками. Они схватили Карпински.

Сразу же вслед за полицией вошли отцы Генри и Анны. Они буквально обезумели от страха за своих чад, как если бы с детьми случилось или может случиться нечто ужасное. Родители сообщили в полицию, что детей похитили.

Мать Карпински села на кровати. Последнее, что она увидела в жизни, был ее сын в руках у полиции. Застонав, она испустила дух.

* * *

Минут десять спустя Генри, Анна и Карпински уже не были частью одного действия, они даже не находились более в одной комнате или же, говоря поэтически, в одной и той же вселенной.

Карпински вместе с полицейскими безуспешно пытался вернуть к жизни свою матушку. Изумленный Генри покинул дом, а пораженный и напуганный отец шел следом, умоляя остановиться и выслушать его. Анна ударилась в слезы и ни о чем более думать не могла. Отец легко вывел ее на улицу к поджидавшему авто.

Шесть часов спустя Генри все еще шел. К тому времени он добрался до окраины города. Наступил рассвет. Генри сотворил любопытные вещи со своим вечерним нарядом: выбросил черный галстук, запонки и пуговицы. Закатал рукава сорочки и сорвал с себя накрахмаленную манишку, чтобы сорочка смотрелась как обычная рубашка, расстегнутая у горла. Некогда блестящие черные туфли приобрели цвет городской грязи.

Выглядел Генри как молодой бомж, которым и решил стать. В скором времени его подобрала патрульная машина и отвезла домой. Генри никого не желал слушать, ни с кем не желал общаться по-человечески. Ребенком он быть перестал, и речь его напоминала речь грубого мужика.

Анна плакала, пока не уснула, а после – почти в то же время, когда домой привезли Генри, – она пробудилась, чтобы вновь разрыдаться.

В комнату лился бледный, будто снятое молоко, свет утренних сумерек. И в этом свете Анне было видение, в котором явилась книга. Имя на обложке принадлежало самой Анне, и говорилось в книге о скудости души, трусости и лицемерии богачей.

На ум пришли первые несколько строк: «В то время царила депрессия. Люди нищали, падали духом, но кое-кто все же ходил на танцы в спортивный клуб». Анне полегчало, и она снова заснула.

Примерно в то же время, когда Анна вновь погрузилась в сон, у себя в чердачной комнате Стэнли Карпински открыл окно и часть за частью выбросил аппарат. Затем в окно отправились книга, микроскоп и прочее оборудование. Времени на это ушло немало, а некоторые вещи, падая на мостовую, гремели довольно сильно.

Наконец кто-то вызвал полицию, сообщив о психе, швыряющем из окна вещи. Полицейские прибыли, но, увидев, кто именно кидается вещами, ничего не сказали. Только подчистили за Карпински мостовую, смущенно и без слов.

Генри проспал до обеда, а когда поднялся, то вышел из дому, пока никто его не увидел. Мать – особа милая и изнеженная – услышала только, как завелась машина, и заскрипели по гравию покрышки. Генри уехал.

Вел он медленно и подчеркнуто осторожно. Казалось, надо выполнить одно очень важное дело, хоть Генри и не был уверен, в чем, собственно, это важное дело состоит. Однако важность не могла не сказаться на том, как он вел машину.

Когда Генри приехал к Анне, та уже завтракала. Служанка, впустившая Генри в дом, относилась к хозяйке, словно та – инвалид, однако девушка уплетала завтрак с завидным аппетитом и между делом умудрялась записывать что-то в школьную тетрадь.

А писала она свою книгу – и писала со злобой.

Напротив Анны за столом сидела мать, и творчество дочки – занятие столь непривычное – заставляло ее нервничать. То, как резко и дико скользил карандаш по бумаге, оскорбляло и тревожило мать. Она знала, о чем пишет дочь, ведь Анна давала ей почитать рукопись.

Приезду Генри мать Анны обрадовалась. Генри ей нравился, и она надеялась, что жених поможет изменить дурной настрой дочери.

– О, Генри, милый, – сказала она, – ты уже слышал добрые вести? Матушка тебе не передавала?

– Я не говорил с матерью, – сухо ответил Генри.

Поникнув, мать Анны произнесла:

– О… Этим утром я целых три раза созванивалась с твоей матушкой, и она говорит, что к тебе есть серьезный разговор – о том, что случилось.

– И-и… – протянул Генри. – В чем же хорошие новости, миссис Гейлер?

– Ему дали работу, – подала голос Анна. – Разве не превосходно?

Кислое выражение на ее лице говорило, впрочем, что новость все же не столь превосходная. А еще – что и сам Генри не столь уж и превосходен.

– Бедняга… с которым вы познакомились прошлой ночью… мистер Карпински… – залепетала мать Анны. – Получил работу. Замечательную работу. Ваш отец и отец Анны сегодня утром позвонили: сказали, что по их просьбе Эд Бачуолтер принял его в «Дельта кемикал». – Ее мягкие карие глаза увлажнились, словно бы умоляя Генри согласиться, дескать, нет в мире ничего такого, чего нельзя поправить одним махом. – Разве не замечательно, Генри?

– Я… Думаю, это лучше, чем ничего, – ответил Генри. Легче ему не стало.

Его безразличие сокрушило мать Анны.

– Ну что еще можно было для него сделать? – умоляюще вопросила она. – Чего еще, дети, вы хотите от нас? Нам и так плохо. Мы стараемся для бедного человека, и если бы в наших силах было помочь бедной женщине, мы бы и ей помогли. Ведь никто не знал, чем все обернется. Любой на нашем месте поступил бы именно так – когда творятся столь ужасные вещи! Похищения, убийства – бог знает что! – И она расплакалась. – Анна пишет роман о нас, словно мы какие-то преступники, а ты приходишь и даже не улыбнешься, какую бы весть тебе ни сообщили.

– Я не говорю, будто вы преступники, – возразила Анна.

– Но пишешь о нас вовсе не лестно. Тебя почитать, так твой отец, я, отец Генри и его мать, а еще Бачуолтеры и Райтсоны, и еще многие другие только порадовались, когда столь много людей осталось без работы. – Мать Анны покачала головой. – Но мне не радостно. Депрессия отвратительна, просто-напросто отвратительна. А что я могу поделать? – пронзительно сказала она.

– Книга не о тебе, – сказала Анна. – Она обо мне. И я в ней – самый дурной герой.

– Но ты замечательный человек! Очень замечательный, – защебетала мать, перестав плакать и улыбнувшись. Она задвигала локтями, словно мелкая пташка – крыльями. – Дети, давайте же вместе порадуемся! Ведь все будет хорошо! – Она обернулась к Генри. – Генри, ну улыбнись…

Генри знал, какой улыбки от него ждут – той самой, которой дитя улыбается, когда взрослые пытаются его утешить. Прежде он улыбнулся бы машинально, но только не сейчас.

Главное было показать Анне, что он – не узколобый кретин, каковым она, должно быть, его полагает. Не улыбнувшись, он добился кое-чего, однако следовало проявить себя более мужественно и решительно. И тут его осенило. Генри понял, какое неизвестное, но очень важное дело его беспокоит.

– Миссис Гейлер, – сказал Генри, – думаю, нам с Анной следует навестить мистера Карпински и выразить ему, как мы сожалеем о случившемся.

– Нет! – воскликнула мать Анны. Воскликнула резко и быстро. Даже чересчур резко и быстро, с паникой в голосе. – Я хочу сказать, – повела она руками в воздухе, словно бы что-то стирая, – об этом уже позаботились. Ваши отцы поговорили с ним. Попросили прощения, дали работу и… – Тут ее голос затих, словно она услышала себя со стороны.

Мать Анны поняла: она не может принять саму идею того, чтобы Генри и Анна повзрослели и взглянули в лицо трагедии. Она признавалась, что сама так до сих пор и не выросла, не научилась смотреть в лицо трагедии. Признавалась, что самое прекрасное, что можно купить за деньги – это детство длиною в жизнь…

Мать Анны отвернулась. Никак иначе она не могла сказать детям, мол, если считаете нужным, то ступайте и поговорите с Карпински.

Генри и Анна уехали.

Стэнли Карпински сидел у себя в комнате за столом с львиными ножками. Легонько прикусив большие пальцы рук, он смотрел на середину столешницы, где лежало то немногое, что не вылетело в окно на рассвете. Карпински спас главным образом книги в потрескавшихся переплетах.

На лестнице послышались шаги – поднимались двое. Дверь Карпински запирать не стал, так что стучаться пришедшим нужды не было. В дверном проеме появились Генри и Анна.

– Неужели? – поднялся Карпински из-за стола. – Король и королева вселенной. Большего сюрприза я ожидать просто не мог. Проходите.

Генри натянуто поклонился.

– Мы… Мы пришли сказать, что нам очень жаль.

Карпински поклонился в ответ.

– Большое спасибо вам.

– Нам очень жаль, – сказала Анна.

– Спасибо.

Последовала неловкая пауза. Генри с Анной не думали заранее, что говорить, приготовив лишь первые свои фразы. И все-таки ждали, наверное, мол, вот они пришли, и сейчас должно случиться нечто волшебное.

Карпински молчал, не находя слов. Из всех участников трагедии Генри и Анна были, пожалуй, самыми невинными и безликими.

– Ну что ж, – произнес наконец Карпински. – Может, кофе?

– Согласен, – ответил Генри.

Карпински отошел к газовой плитке, зажег ее и поставил на огонь чайник.

– А у меня теперь шикарная работа. Слышали, поди?

Ему неожиданное счастье радости доставило не больше, чем Генри и Анне.

Молодые люди не ответили.

Тогда Карпински обернулся и посмотрел на них, пытаясь понять, если выйдет, чего они ждут. И с великим трудом, поднявшись над собственной бедой, он догадался: эти двое соприкоснулись с жизнью и смертью, они потрясены до глубины души. И теперь им надо знать, к чему все это.