Текст книги "Сейчас вылетит птичка!"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Бог ты мой! Вы слышали? – воскликнул Слим. Он хотел было фамильярно хлопнуть Рыжего по плечу, но в последний момент передумал. – Рыжий у нас новый смотритель моста!

«Вернулся… Нашел хорошую работу… Разве не чудесно?..» – подхватил хор.

– Когда приступаешь? – поинтересовался Мотт.

– Приступил, – сказал Рыжий. – Уже два дня как.

Все были потрясены.

«Ничего не слышал об этом… И в голову не приходило посмотреть, кто тут… Уже два дня, а никто и не заметил…» – завел хор волынку.

– Я прохожу по мосту четырежды в день, – сказал Слим. – Ты мог бы хоть сказать «Привет!» или что-то в таком духе. Сам ведь знаешь, обычно человек воспринимает смотрителя моста просто как часть оборудования. Ты наверняка видел и меня, и Гарри, и Стэна, и мистера Мотта… да много кого – и не сказал ни слова?

– Не был готов, – проговорил Рыжий. – Сначала мне нужно было поговорить кое с кем еще.

– О! – сказал Слим. Он постарался придать лицу безразличное выражение, взглянул на товарищей в поисках поддержки, но те лишь пожали плечами.

Слим старался не показывать любопытства, и только движения пальцев выдавали его.

– Только вот этого не надо, – раздраженно произнес Рыжий.

– Чего «этого», Рыжий?

– Не делайте вид, будто не понимаете, о ком я!

– Клянусь Богом, не знаю, Рыжий, – запротестовал Слим. – Тебя так давно не было, где уж тут угадать, кого ты так сильно хочешь видеть.

«Люди приходят и уходят… Столько воды утекло под мостом… Все твои старые друзья уже повзрослели и остепенились…» – подхватил хор.

Рыжий угрюмо усмехнулся – ничего, мол, вы не понимаете.

– Это девушка, – проговорил он. – Я хочу видеть девушку.

– Оооооооооооооооооооооо! – Слим понимающе хохотнул. – Ах ты, старый пес, старый морской волчара. Вдруг потянуло по давним подругам, а?..

Рыжий посмотрел на него, и смешок замер у Слима на губах.

– Давайте развлекайтесь, – сердито произнес Рыжий. – Изображайте из себя тупиц. У вас есть целых пять минут до прихода Эдди Скаддера.

– Эдди?.. – озадаченно проговорил Слим.

Хор замолк, все четверо смотрели прямо перед собой. Рыжий уничтожил все их радушие, оставив взамен страх и замешательство.

Рыжий поджал губы.

– Не можете представить, с чего это Рыжему Майо вдруг понадобилось видеть Эдди Скаддера? – Он сорвался на фальцет, разъяренный простодушием визитеров. – Я и впрямь забыл, что у нас за поселок. Бог ты мой – да ведь здесь все до единого соглашаются говорить одну большую ложь и совсем скоро начинают верить в нее, как будто из Библии вычитали. – Он ударил кулаком по стойке. – Даже моя родня, мои плоть и кровь, и те ни словом не обмолвились в письмах.

Слим, оставшись без поддержки хора, оказался один на один с разъяренным Рыжим.

– Какая ложь? – дрожащим голосом поинтересовался он.

– Какая ложь, какая ложь? – передразнил Рыжий, изображая попугая. – Полли хочет кре-кер! Полли хочет кре-кер! Я в своих путешествиях повидал всякое, но только одна штука может сравниться с вами.

– Какая штука, Рыжий? – Слим говорил, словно безжизненный автомат.

– Да одна южноамериканская змея, знаешь ли. Она ворует детей. Украдет ребенка и воспитывает его, как будто он змея. Учит ползать и все такое. И остальные змеи тоже ведут себя с ним, как будто он змея.

Ему ответил хор: «Никогда не слышал о таком… Змея ворует детей?.. Да быть такого не может…»

– А мы спросим у Эдди, когда он придет, – сказал Рыжий. – Он всегда увлекался природой и всяким зверьем.

Он отвернулся и откусил от гамбургера, давая понять, что разговор окончен.

– Эдди опаздывает, – добавил он с набитым ртом. – Надеюсь, он получил мою записку.

Рыжий подумал о той, с кем отправил записку. Не переставая работать челюстями, опустив глаза, он вернулся мыслями на несколько часов раньше, ближе к полудню. Тогда Рыжему казалось, будто он управляет жизнью поселка из своей будки из стекла и стали, расположенной в шести футах над дорогой. Лишь облака и массивные противовесы моста были выше, чем Рыжий.

В управлении мостом при помощи рычага было чуть-чуть от игры, и вот при помощи этого чуть-чуть Рыжий и притворялся, будто он, словно Бог, управляет поселком. Ему нравилось представлять, что и он, и все, что его окружает, движется, а вода остается неподвижной. Девять лет Рыжий был матросом торгового флота, а смотрителем моста – всего два дня.

Услышав полуденный рев пожарной сирены, Рыжий оторвался от рычага и посмотрел в подзорную трубу на устричную хибару Эдди Скаддера внизу. Хибара на сваях, соединенная с болотистым солончаковым берегом двумя пружинящими досками, выглядела рахитичной и нелепой. Речное дно под ней представляло блестящий белый круг из устричных раковин.

Восьмилетняя дочь Эдди, Нэнси, вышла из хижины и принялась легонько подпрыгивать на досках, подставляя лицо солнечному свету. Потом вдруг замерла.

Рыжий согласился на эту работу, только чтобы иметь возможность наблюдать за ней. Он знал, почему Нэнси застыла – это была прелюдия к церемонии. Церемонии расчесывания сияющих рыжих волос.

Пальцы Рыжего заиграли на трубе, словно это кларнет.

– Привет, Рыжая, – прошептал он.

Нэнси расчесывала, и расчесывала, и расчесывала каскад рыжих волос. Глаза ее были закрыты, и, казалось, каждое движение наполняет ее терпко-сладостным экстазом.

Расчесывание утомило ее. Девочка прошла по соленой пойме и ступила на дорогу, ведущую к мосту. Каждый день ровно в полдень Нэнси пересекала мост, приходила в закусочную на другом конце и покупала горячий обед для себя и отца.

Рыжий с улыбкой наблюдал, как девочка идет по мосту.

Заметив его улыбку, она коснулась волос.

– Они на месте, – сказал Рыжий.

– Кто?

– Твои волосы, Рыжая.

– Я ведь вам вчера говорила, меня зовут не Рыжая. Я Нэнси.

– Как можно звать тебя иначе чем Рыжей?

– Это вас зовут Рыжим.

– Значит, я имею право передать тебе это имя, если захочу, – сказал Рыжий. – Не знаю никого, кто имел бы на это больше прав.

– Мне даже разговаривать с вами нельзя, – беззаботно проговорила девочка, словно дразня его своей благопристойностью.

В ней не было недоверия. В их встречах было что-то сказочное – где Рыжий представал не обычным незнакомцем, а гениальным волшебником, хозяином чудесного моста. Волшебником, который как будто знал о девочке больше, чем она сама.

– Разве я не говорил тебе, что тоже вырос в этом поселке, как и ты? – сказал Рыжий. – Не говорил, что ходил в школу с твоими мамой и папой? Ты не веришь мне?

– Верю, – кивнула Нэнси. – Но мамочка говорила мне, что маленькие девочки не должны разговаривать с людьми, если их друг другу не представили.

Рыжий не дал прозвучать в голосе саркастическим ноткам.

– Она была настоящая леди, верно? – сказал он. – Уж она знала, как должны себя вести маленькие мальчики и девочки. Да, сэр, она была просто золото – мухи не обидит.

– Все так говорят, – гордо проговорила Нэнси. – Не только мы с папочкой.

– С папочкой, а? – сказал Рыжий. Он передразнил ее. – Папочка, папочка, папочка… Эдди Скаддер мой большой папочка. – Он склонил голову набок. – Ты ведь не сказала ему, что я здесь, верно?

Нэнси вспыхнула.

– Я же дала честное слово!

Рыжий усмехнулся и покачал головой.

– Уверен, он здорово обрадуется, когда я словно с неба свалюсь после стольких лет.

– Когда мама еще не умерла, она говорила мне, что ни в коем случае нельзя нарушать честное слово, – сказала Нэнси.

Рыжий хмыкнул.

– Она была очень серьезная девушка, твоя мама. Когда мы учились в школе, другие девочки были не прочь немного поразвлечься, прежде чем остепениться. Только не Вайолет, нет, сэр. Я тогда отправился в первое плавание… а когда через год вернулся, она уже вышла замуж за Эдди, и у нее была ты. Но когда я увидел тебя в первый раз, никаких волос у тебя еще не было.

– Мне пора, я должна отнести папочке обед, – сказала Нэнси.

– Папочка, папочка, папочка, – проговорил Рыжий. – Папочке надо то, папочке нужно это. Здорово, должно быть, иметь такую милую и умную дочь. «Папочка, папочка…» Ты спросила папочку про рыжие волосы, как я говорил?

– Он сказал, такое обычно передается по наследству, но иногда просто берется ниоткуда, как у меня.

Ее рука потянулась к волосам.

– Они на месте, – сказал Рыжий.

– Кто?

– Твои волосы. Рыжая! – Он расхохотался. – Клянусь, случись что-нибудь с твоими волосами, и ты просто высохнешь, и тебя унесет ветерком. Берется ниоткуда, говоришь? Так тебе Эдди сказал? – Рыжий неторопливо кивнул. – Уж он-то знает. Эдди в свое время уж наверняка немало поразмышлял насчет рыжих волос. Вот возьми, например, мою семью: родись у меня вдруг ребенок не с рыжими волосами, все тут же начали бы судить-рядить. В нашей семье все рыжие испокон веку.

– Это очень интересно, – сказала Нэнси.

– И чем больше об этом думаешь, тем интересней, – кивнул Рыжий. – Ты, я да мой старик – единственные рыжие, когда-либо жившие в этом поселке. А теперь, когда мой старик умер, нас осталось двое.

Нэнси по-прежнему оставалась безмятежной.

– Ах, – сказала она, – до свидания.

– Пока, Рыжая.

Когда Нэнси ушла, Рыжий достал подзорную трубу и принялся разглядывать устричную лачугу Эдди. Через стекло он видел, как Эдди, серо-голубой в полумраке, чистит устриц. Эдди был маленький человечек с огромной, величественной, печально понурившейся головой. Головой юного Иова.

– Привет, – прошептал Рыжий. – Угадай-ка, кто пришел.

* * *

Когда Нэнси вышла из закусочной с увесистым, теплым бумажным мешком. Рыжий снова остановил ее.

– Слууууууушай, – протянул он, – может, ты, когда вырастешь, станешь медсестрой – уж больно ты хорошо присматриваешь за стариной Эдди. Жаль, не было у меня таких медсестер, когда я лежал в больнице.

Нэнси озабоченно нахмурилась.

– Вы лежали в больнице?

– Три месяца, Рыжая, в Ливерпуле, и рядом ни друга, ни родственника, чтобы навестить меня или хотя бы послать открытку. – Он погрустнел. – Забавно, Рыжая – я никогда не осознавал, как я одинок, пока не заболел. Пока не понял, что больше не видать мне моря. – Он облизнул губы. – Так вот все переменилось, Рыжая. – Он потрещал костяшками пальцев. – Мне вдруг очень захотелось иметь свой дом. И кого-то, чтобы заботился обо мне, составлял мне компанию – может, вон в том домике неподалеку. У меня ничего не было, Рыжая, кроме справки, которую мне выдал помощник капитана. А для человека с одной ногой она не стоит даже бумаги, на которой напечатана.

Нэнси была потрясена.

– У вас всего одна нога?

– Вчера я был сумасшедшим крутым парнем, которого каждый уважал. – Рыжий обвел рукой поселок. – А сегодня я старый, старый человек.

Нэнси кусала кулак, сопереживая ему.

– И у вас нет ни мамочки, ни какой-нибудь знакомой дамы, чтобы о вас заботиться? – Всей позой она словно предлагала ему услуги дочери, как будто это самая обычная вещь, свойственная любой хорошей девочке.

Рыжий покачал головой.

– Они все умерли, – сказал он. – Моя мать умерла, и единственная девушка, которую я любил, тоже умерла. А знакомые дамы – чего уж тут ждать, если любишь не их, а призрак.

Личико Нэнси скривилось – Рыжий открывал ей ужасы реальной жизни.

– Зачем же вы живете здесь, если так одиноки? Почему не там, внизу, где живут ваши старые друзья?

Рыжий поднял бровь.

– Старые друзья? Хороши друзья, которые даже не прислали мне открытку, не сообщили, что у ребенка Вайолет сияющие рыжие волосы. Даже мои старики ничего мне не сказали!

Ветер усилился, и за его шумом голос Нэнси прозвучал словно издалека.

– Папин обед остынет, – сказала она и двинулась прочь.

– Рыжая!

Она остановилась и коснулась волос, по-прежнему спиной к нему.

Как Рыжий жалел, что не видит ее лица.

– Скажи Эдди, что я хочу поговорить с ним, ладно? Скажи, что мы встретимся в закусочной, когда я закончу смену – минут в десять шестого.

– Хорошо, – проговорила Нэнси. Голос ее был чистым и спокойным.

– Честное слово?

– Честное слово, – сказала она и пошла прочь.

– Рыжая!

Рука девочки потянулась к волосам, но она не сбавила шаг.

Рыжий наблюдал за ней в подзорную трубу, но она знала, что он смотрит, и старалась идти так, чтобы не поворачиваться к нему лицом. А как только Нэнси вошла в устричную лачугу, на окне, выходящем на мост, задернули занавеску.

Оставшуюся часть дня в лачуге не было никакого движения, словно там никто и не жил. Только раз, перед закатом, на пороге показался Эдди. Он даже не взглянул на мост и тоже старался не показывать лицо.

Скрип вертящегося табурета вернул Рыжего к действительности. Он моргнул на заходящее солнце и увидел силуэт Эдди Скаддера. Тот шел по мосту – большеголовый, кривоногий, с маленьким бумажным пакетом в руке.

Рыжий повернулся спиной к двери, сунул руку в карман куртки, извлек оттуда пачку писем, положил на стойку перед собой и прижал письма пальцами, как картежник.

– А вот и наш герой, – проговорил он.

Никто не сказал ни слова.

Эдди вошел в закусочную без колебаний, коротко поприветствовал присутствующих – Рыжего в последнюю очередь.

– Привет, Рыжий. Нэнси сказала, ты хотел меня видеть.

– Это точно, – кивнул Рыжий. – Здесь никто и не догадывается зачем.

– Нэнси тоже не сразу сообразила. – В голосе Эдди не было и намека на возмущение.

– Но в конце концов просекла?

– Просекла, насколько это возможно для восьмилетней девочки, – сказал Эдди.

Он сел на табурет рядом с Рыжим и пристроил пакет на стойку около писем. Почерк на конвертах не оставил Эдди равнодушным, и ему стоило усилий скрыть удивление от Рыжего.

– Слим, налей мне, пожалуйста, кофе, – сказал он.

– Может, стоит поговорить один на один? – предложил Рыжий.

Невозмутимость Эдди несколько обескуражила его. Он помнил его как обычную деревенщину.

– Какая разница, – ответил Эдди. – Бог все равно все видит.

Неожиданного участия в происходящем Бога Рыжий тоже никак не ожидал. В мечтах на больничной койке все нити были в руках у него – нити, накрепко привязанные к праву человека любить плоть от плоти и кровь от крови его. В мечтах Рыжий был главным, и теперь почувствовал, что необходимо подчеркнуть важность своей миссии.

– Во-первых, – со значением проговорил он, – мне плевать, как к этому относится закон. Мое дело выше этого.

– Хорошо, – сказал Эдди. – Тогда нам нужно договориться. Я надеялся, что у нас получится.

– Значит, мы толкуем об одном и том же, – кивнул Рыжий. – Раз так, тогда я скажу прямо: я отец этого ребенка, не ты.

Эдди помешивал кофе – рука его не дрожала.

– Мы толкуем об одном и том же, – сказал он.

Слим и трое других в отчаянии уставились в окна.

Эдди все мешал и мешал ложечкой кофе.

– Продолжай, – безмятежно произнес он.

Рыжий был озадачен – все происходило куда быстрее, чем он себе представлял, и в то же время явно никуда не вело. Он сказал самые главные слова, ради которых все и затевалось, и ничего не изменилось – и, кажется, не собиралось меняться.

– Здесь все с тобой заодно, делают вид, будто ребенок твой, – раздраженно проговорил он.

– Они добрые соседи, – сказал Эдди.

Мозг Рыжего превратился в клубок вариантов, которые он еще не использовал, вариантов, которые теперь тоже никуда не вели.

– Я хотел бы провести анализы крови, чтобы точно установить, кто отец, – сказал он. – Ты не против?

– Неужели непременно нужно пускать кровь, чтобы мы поверили друг другу? – проговорил Эдди. – Я ведь сказал, что согласен с тобой. Ты ее отец. Все это знают. Как они могут не знать?

– Она сказала тебе, что я потерял ногу? – нервно спросил Рыжий.

– Да. Это впечатлило ее больше всего. Такие вещи очень впечатляют восьмилетних.

Рыжий посмотрел на свое отражение в блестящем кофейнике и увидел, что глаза его сделались влажными, а лицо залилось краской. Отражение подтвердило, что он говорил хорошо, а остальное – пустяки.

– Эдди, эта девочка моя, и я хочу ее забрать.

– Мне очень жаль, Рыжий, – сказал Эдди, – но ты ее не заберешь. – Его рука впервые дрогнула, и ложечка звякнула о край чашки. – Лучше бы тебе уйти.

– Думаешь, это пустяки? – воскликнул Рыжий. – Думаешь, человек может вот так вот отвернуться, словно от какой-то ерунды? Отвернуться от собственного ребенка и просто забыть?

– Поскольку я не отец, – сказал Эдди, – я могу только предполагать, что ты чувствуешь.

– Это шутка?

– Не для меня, – ровным тоном произнес Эдди.

– Хочешь таким способом сказать мне, что ты ей больше отец, чем я?

– Если я не сказал этого, значит, скажу, – проговорил Эдди. Рука его затряслась так, что пришлось положить ложечку и ухватиться за край стойки.

Рыжий видел, как Эдди испуган, видел, что его спокойствие и невозмутимость были притворством. Теперь Рыжий почувствовал свою силу, почувствовал, как все становится на свои места, почувствовал близость счастья и благополучия, о которых столько мечтал. Теперь он стал главным, у него было что сказать, и было для этого время.

То, что Эдди пытался блефовать, что пытался смутить его и почти преуспел, разъярило Рыжего, а на гребень этой ярости взлетела вся его ненависть к холодному и пустому миру. Все его существо теперь жаждало раздавить маленького человечка, сидящего перед ним.

– Это ребенок Вайолет и мой, – сказал он. – Она никогда не любила тебя.

– Я надеюсь, что любила, – кротко произнес Эдди.

– Она вышла за тебя, потому что думала, я никогда не вернусь. – Рыжий схватил верхнее письмо из стопки и помахал им у Эдди перед носом. – Она сама мне об этом писала – и в этом письме тоже – очень подробно писала!

Эдди не стал брать письмо.

– Это было очень давно, Рыжий. За такое время много чего может случиться.

– Я скажу тебе, чего не случилось! Она не перестала писать. И в каждом письме умоляла меня вернуться.

– Думаю, такие вещи продолжаются какое-то время.

– Какое-то время? – Рыжий быстро перелистал письма и положил одно перед Эдди. – Взгляни на дату. Просто взгляни на дату на этом письме.

– Не хочу, – сказал Эдди и поднялся с места.

– Ты боишься! – воскликнул Рыжий.

– Верно, боюсь. – Эдди закрыл глаза. – Уезжай, Рыжий. Пожалуйста, уезжай.

– Прости, Эдди, – сказал Рыжий, – но ничто не заставит меня уехать. Рыжий вернулся домой.

– Спаси тебя Господь, – проговорил Эдди и направился к двери.

– Ты забыл свой пакет, – сказал Рыжий. Нога его постукивала по полу.

– Это тебе, – ответил Эдди. – От Нэнси. Идея была ее, не моя. Бог свидетель, я бы остановил ее, если бы знал. – Он плакал.

Эдди вышел из закусочной и отправился по мосту в сгущающейся темноте.

Слим и трое других словно обратились в камень.

– Бог ты мой! – крикнул им Рыжий. – Это же моя плоть и кровь! Самое важное, что только есть на свете! Да что может заставить меня уехать?

Никто не ответил.

Ужасная усталость вдруг навалилась на Рыжего – последствие схватки. Он впился губами в тыльную сторону ладони, словно высасывая ранку.

– Слим, – проговорил он. – Что в этом пакете?

Слим открыл пакет и заглянул внутрь.

– Волосы, Рыжий, – сказал он. – Рыжие волосы.

Позвольте вас на танец, © 2004 Kurt Vonnegut/ Origami Express, LLC

КАПЕЛЬКА ЗА КАПЕЛЬКОЙ ^[13]

Перевод. М. Загот, 2010

И вот, Ларри больше нет.

Мы, холостяки – люди одинокие. Если бы не это дурацкое одиночество, вряд ли я стал бы другом Ларри Уитмена, баритона. Ну, может, не другом, а приятелем – в смысле, я проводил время в его обществе, а нравился он мне или нет, это вопрос отдельный. Я пришел к выводу, что с возрастом холостяки становятся все менее требовательными к людям, которых допускают в круг своего общения, – и, как и все остальное в их жизнях, друзья превращаются в привычку, в некую неизбежную данность. К примеру, Ларри был до жути тщеславен и полон самомнения, чего я терпеть не могу, но при этом не один год я его регулярно навещал. «Регулярно» в данном случае означает, что я навещал Ларри каждый вторник, под вечер, от пяти до шести. Холостяки – рабы своих привычек. Если меня спросят под присягой, где я был в пятницу вечером такого-то числа, надо просто прикинуть, где я собираюсь быть в следующую пятницу, – скорее всего в пятницу, о которой идет речь, я был именно там.

Здесь же следует заметить, что я ничего не имею против женщин, но холостяком остался по собственному желанию. Да, холостяки – люди одинокие, только я убежден: женатые одиноки в той же степени, но на них еще висят иждивенцы.

Говоря, что ничего не имею против женщин, я могу привести несколько имен, и, пожалуй, мое общение с Ларри наряду с привычкой объясняется именно их присутствием в его жизни. Некая Эдит Вранкен, дочь пивовара из Скенектеди, которой хотелось петь; Джейнис Гарни, дочь хозяина скобяной лавки из Индианаполиса, которой хотелось петь; Беатрикс Вернер, дочь инженера-консультанта из Милуоки, которой хотелось петь; и Эллен Спаркс, дочь оптовика-бакалейщика из Баффало, которой хотелось петь.

Этих симпатичных девиц – по одной, в упомянутой последовательности – я встретил в студии Ларри, которую правильнее назвать просто квартирой. К своему доходу оперного певца Ларри добавлял гонорары от уроков пения, которые он давал жаждущим петь богатым милашкам. При всей своей мягкости – просто подогретый пломбир! – Ларри был могучим здоровяком и напоминал дровосека с университетским образованием, если таковые встречаются в природе, или сержанта канадской конной полиции. Казалось, его громовым – а как же иначе! – голосом можно запросто стереть камень в порошок. Все его ученицы неизбежно в него влюблялись. Если спросите, как именно они его любили, я отвечу вопросом на вопрос: на какой именно стадии цикла? На первой Ларри был любим как отец. Потом его любили как благожелательного наставника, а уже совсем потом – как любовника. А потом происходил, по выражению Ларри и его друзей, выпуск, не имевший ничего общего со статусом новоиспеченной певицы, зато напрямую связанный с циклом привязанности. Ключом к выпуску становилось слетавшее с уст ученицы слово «брак».

Ларри был неким подобием Синей Бороды, можно сказать, эдаким везунчиком – пока фортуна не повернулась к нему спиной. Эдит, Джейнис, Беатрикс и Эллен – последняя группа выпускниц – любили и были поочередно любимы. И поочередно же были отправлены в отставку. Все они отличались завидной внешностью, но в местах, откуда они пожаловали, уже подрастала смена, и эти другие садились в поезда, самолеты и автомобили, чтобы прибыть в Нью-Йорк – им хотелось петь. Так что с пополнением проблем у Ларри не было. А раз так, не возникало и соблазна пойти на некий долгосрочный проект, например, брак.

Жизнь Ларри, как это часто бывает с холостяками, но в ярко выраженной степени, была расписана по минутам, и женщинам, как таковым, в этой жизни отводилось совсем мало времени. Время для очередной фаворитки он ограничивал, если быть точным, вечерами по понедельникам и вторникам. Уроки, ленч с друзьями, репетиции, парикмахер, два коктейля со мной – все делалось строго по графику, от которого он никогда не отклонялся больше чем на несколько минут. Студия его тоже была именно такой, какой он хотел ее видеть, то есть местом для всех его занятий, в ней было все, что ему требовалось, и наоборот – в ней не было ничего, с его точки зрения, лишнего. Возможно, в ранней молодости он и помышлял о женитьбе, но со временем женитьба стала невозможной. Если раньше у него и оставалось хоть сколько-то времени и пространства, куда втиснуть жену, теперь втискивать ее было абсолютно некуда.

– Привычка – вот в чем моя сила! – как-то заявил Ларри. – Они бы с радостью захомутали Ларри, так? И переделали его на свой лад, да? Прежде чем заманить меня в ловушку, меня надо выкурить из моей колеи, а это невозможно. Уж так я эту уютную колейку люблю. Привычка – Aes triplex.

– Это как? – спросил я.

–  Aes triplex– тройная броня, – последовал ответ.

– А-а. – Куда лучше подошло бы выражение Aes Kleenex, бумажная броня, но в то время ни он, ни я этого не знали. То была полоса Эллен Спаркс, она совершала восхождение к вершине, на которой восседал Ларри – на смену свергнутой пару месяцев назад Беатрикс Вернер. Увы, от предшественниц Эллен мало чем отличалась.

Я сказал, что ничего не имею против женщин и привел в качестве примера студенток Ларри, включая Эллен. Да, я был не против – с безопасного расстояния. Когда Ларри, шествуя через очередной амурный цикл с фавориткой, переставал быть отцом и плавно переходил в более интимное качество, отцом становился я. Отцом, скажем прямо, анемичным и малоубедительным, но девушки доверяли мне свои тайны и испрашивали моего совета. Консультант из меня был еще тот, потому что ничего умнее, чем «да ладно, какого черта, молодость дается один раз», я придумать не мог.

Это же я сказал и Эллен Спаркс, умопомрачительной брюнетке, которую едва ли могли огорчить мысли о деньгах или нехватке таковых. Во время разговора голос у нее был вполне приятный, но стоило ей запеть… казалось, голосовые связки перебираются в носовые пазухи.

– Гундосый варганчик, – комментировал Ларри, – исполняющий итальянские арии с вайомингским акцентом. – Но продолжал с ней заниматься, потому что Эллен очень даже радовала глаз, не задерживала плату за уроки и даже не замечала, что Ларри менял стоимость занятия в зависимости от того, сколько ему в данный момент требовалось.

Я как-то спросил, с чего это ей взбрело в голову стать певицей, и она сказала, что опера – ее страсть. Этот ответ ей казался вполне уместным и достаточным. Видимо, Эллен просто хотелось вырваться из домашней тюрьмы и посорить денежками там, где ее никто не знает. Возможно, она сложила в шляпу бумажки с надписями: «музыка», «театр», «живопись» и так далее – и вытянула «оперу». При этом к своей миссии она подходила куда серьезнее многих. Например, одна девица на папенькины денежки сняла себе люкс и для расширения кругозора подписалась на несколько общественно-политических журналов. Каждый день она по часу с религиозным рвением подчеркивала в них все, что считала достойным внимания. Перьевой ручкой стоимостью тридцать долларов.

Итак, играя роль нью-йоркского отца Эллен, я выслушал ее заявление – как до этого ее предшественниц – о том, что она любит Ларри и что, как ей кажется, он отвечает ей взаимностью. Она говорила мне это с гордостью: как же, еще и полгода не прожила в Нью-Йорке, а на нее положил глаз такой знаменитый человек. Вкус победы был вдвойне приятен, потому что, как я понимал, в родных краях ее умственные способности оценивались весьма низко. Потом Эллен сбивчиво поведала мне о сокровенном: вечера за бокалом вина, мудреные беседы об искусстве.

– По понедельникам и вторникам? – спросил я.

Она встрепенулась.

– Вы что, подглядываете за мной?

Месяца через полтора она осторожно заговорила о женитьбе – кажется, Ларри вот-вот сделает ей предложение. Еще через неделю пришло время выпуска. Я как раз заглянул к Ларри выпить с ним мой вторничный коктейль – и увидел Эллен за рулем ее желтой машинки на другой стороне улицы. По осанке – она сидела ссутулившись и чуть откинувшись на спинку сиденья, демонстративно горделивая и в то же время совершенно потерянная, – я сразу все понял. Я решил, что лучше ее сейчас не трогать, – в конце концов, этой старой историей я был сыт по горло. Но она заметила меня и нажала на клаксон – да так, что у меня волосы встали дыбом.

– Эллен, привет. Закончился урок?

– Давайте смейтесь надо мной.

– И не думаю. Почему я должен над вами смеяться?

– Вы же его друг! – с горечью сказала она. – Мужчины! Вы все знали про других, да? Знали, чем у них все заканчивалось и чем все закончится у меня!

– Я знал, что многие студентки к нему были привязаны.

– А потом отвязаны. Но есть одна девушка, от которой ему не отвязаться.

– Эллен, он очень занятой человек.

– Он сказал, что его карьера – очень ревнивая любовница, – проговорила она осипшим голосом. – А мне куда деваться?

Мне тоже показалось, что фраза Ларри была не очень корректна.

– Эллен, может, оно и к лучшему. Вы заслуживаете кого-нибудь помоложе.

– Это подло. Я заслуживаю его.

– Даже если проявите глупое упрямство и захотите заполучить его – ничего не выйдет. Его жизнь настолько закаменела от привычек, что в ней просто нет места для жены. Легче заставить труппу «Метрополитен-оперы» петь в рекламных роликах.

– Я еще вернусь, – мрачно заявила она, включая зажигание.

Когда я вошел, Ларри стоял ко мне спиной. Он готовил коктейль.

– Слезы? – спросил он.

– Ни капелюшки, – ответил я.

– Вот и здорово, – заключил Ларри. Я не понял, что именно он имеет в виду. – Когда они льют слезы, я всякий раз чувствую себя подлецом. – Он воздел руки к небу. – Но что делать? Моя карьера – ревнивая любовница.

– Знаю. Она мне сказала. Равно как и Беатрикс. Равно как и Джейнис, и Эдит. – Я заметил, что список имен доставил ему удовольствие. – Кстати, Эллен сказала, что тебе от нее не отвязаться.

– Правда? Ну, это неразумно. Что ж, поглядим.

Еще в то время, когда Эллен была совершенно счастлива и рассчитывала через пару недель вывезти апробированную нью-йоркскую знаменитость в Баффало, я по-отцовски пригласил ее отобедать в свой любимый ресторан. Место ей понравилось, и после ее разрыва с Ларри я периодически на нее там натыкался. Обычно ее сопровождал кто-то, кого она, на наш с Ларри взгляд, вполне заслуживала – кто-то ближе к ее возрастной категории. Не только к возрастной: ее спутники, как и она сама, были какими-то добродушными пустышками, в итоге обеденный час проходил за вздохами, долгими паузами и общей туманной атмосферой, которую при желании можно принять за любовь. Уверен, что Эллен и ее очередной спутник пребывали в состоянии, которому можно посочувствовать: им нечего было сказать друг другу. С Ларри такой проблемы не возникало в принципе. Само собой разумелось, что беседу ведет он, а если он умолкал, наступившая тишина была призвана произвести особый эффект, она была прекрасна, и Эллен полагалось эту тишину запомнить и ни в коем случае не прерывать. Когда ее кавалеры погружались в изучение чека, Эллен, прекрасно понимая, что я за ней наблюдаю, начинала ерзать и бросать презрительные взгляды: мол, я знавала мужчин поинтереснее. Тут она была права.

В те разы, когда мы оказывались в ресторане одновременно, она не отвечала на мои кивки, и я – если честно, мне было абсолютно плевать – решил, что не хочет, не надо. Скорее всего она считала, что я – соучастник сговора, который организовал Ларри с целью ее унизить.

Со временем она перестала привечать молодых людей, ближе подходивших ей по возрасту, и отдала предпочтение обедам в одиночестве. Наконец, по совпадению, удивившему нас обоих, она обнаружилась за соседним со мной столиком и несколько раз кашлянула, прочищая свое белое горлышко.

Мне было неловко сидеть, уткнувшись в газету.

– Батюшки, кого мы видим, – произнес я.

– Как дела? – спросила она холодно. – Все посмеиваетесь?

– Просто умираю от хохота. Садизм, понимаете ли, на подъеме. Его уже легализовали в Нью-Джерси, на очереди – Индиана и Вайоминг.