Текст книги "Вербное воскресенье"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Я, кстати, тоже не стремлюсь освежать в памяти те события. Конечно, мне будет приятно, если люди будущего станут читать мою книгу, но не потому, что в ней содержатся важные уроки дрезденской катастрофы. Я сам находился в ее эпицентре и понял лишь одно – люди могут так сильно злиться, что решат сжечь дотла большой город и убить его жителей.

Тоже мне новость.

Я пишу эти строки в октябре 1976 года, всего два дня назад я присутствовал на премьере фильма Марселя Офюльса «Памяти справедливости», в котором использованы кадры бомбардировки Дрездена, сделанные с самолета ночью. Кажется, что город кипит, и где-то там, внизу, – я.

Предполагалось, что после показа я поднимусь на сцену вместе с несколькими узниками концлагерей и другими свидетелями войны, чтобы поделиться своими соображениями о смысле увиденного.

Но зверство не имеет смысла. Я был нем. Я не поднялся на сцену. Я ушел домой.

Дрезденское зверство, невероятно дорогое и тщательно спланированное, было настолько бессмысленным, что в конечном итоге от него выиграл один-единственный человек. Я – этот человек. Я написал книгу, которая принесла мне много денег и создала репутацию.

Так или иначе, за каждого погибшего я получил доллара два или три. Видите, какой у меня бизнес.

СЕКСУАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

И вот в 1971 году я навсегда ушел от жены и из своего дома на Кейп-Код. Все дети, кроме младшей, Нанетт, к тому времени выпорхнули, так сказать, на свободу. Я стал бойцом движения, которое многие называли сексуальной революцией. Мой уход сам по себе был настолько сексуальным, что к нему идеально подходит французское название оргазма. Это была «маленькая смерть».

Похожие маленькие смерти и тогда не были редкостью, и на сегодняшний день ничего не изменилось. Разрыв после многолетнего брака в чем-то похож на смерть притворную. Вспоминаешь лучшие дни совместной жизни и ловишь себя на робкой мысли, что брак мог быть идеальным до самого конца, если бы один из супругов потрудился мирно отдать концы, не дожидаясь финальной ссоры. Надеюсь, это не выглядит как восхищение смертью? Я восхищаюсь литературой – главное преимущество художественных сюжетов в том, что они в отличие от жизни кончаются там, где нужно.

Я оставил дом с мебелью, машиной и банковскими счетами, взял с собой лишь одежду и на летательном аппарате тяжелее воздуха направился в Нью-Йорк – Столицу мира. Я начал все заново.

Что касается реальной смерти, мне этот выход всегда казался соблазнительным, поскольку моя мать таким образом решила массу проблем. Дитя самоубийцы всегда будет считать смерть, настоящую, не французскую, логичным способом решения всех проблем, в том числе решением простой задачки по алгебре. Дано: фермер А сажает 300 картофелин в час, фермер Б может сажать картофель на 50 % быстрее, а фермер В сажает в час лишь треть от фермера Б, при этом на один акр уходит 10 000 картофелин. Вопрос: сколько девятичасовых рабочих дней понадобится фермерам А, Б и В при совместной работе, чтобы посадить картофель на 25 акрах? Ответ: Легче повеситься.

Если бы истории о том, как американский отец навсегда покидает семейный очаг, было позволено рассказывать себе самой, болтать языком, пока он не видит, рассказ ее был бы таким же, что и сто лет назад, – выпивка и распутные женщины.

Я уверен, что и про меня говорят то же самое.

Но в наши дни, по-моему, к действительности гораздо ближе рассказ о трезвом мужчине, улетающем в безлюдное ничто. Выпивка и женщины, хорошие или плохие, тоже могут играть свою роль, но главный соблазнитель – блаженное ничто, маленькая смерть.

Оставшаяся без своего главы семья – жена и дети человека, что покинул свой домашний очаг, – узнает правду о его настоящих переживаниях из другой великой современной поэмы из репертуара группы «Братья Статлер» – песни «Цветы на стене»:

Говорят, тебя волнует,

Как мои дела.

Я уверен, про меня ты

И не думала.

Нет, не надо волноваться,

Жизнь моя идет.

Чувствую себя прекрасно,

Никаких забот.

Цветы считаю на стене,

Очень интересно мне.

Сам с собой играл в лото

И в окно глядел потом.

Ночь прошла, и я смотрел фильм

Про кенгуру.

Не говори,

Что я тут грущу.

Недавно разоделся я,

Представил, что гулял;

Ходил в кино на новый фильм,

Смотрел на карнавал.

Перестань

Переживать,

Прошу в который раз,

Теперь на месте я всегда

И занят каждый час.

Цветы считаю на стене,

Очень интересно мне.

Сам с собой играл в лото

И в окно глядел потом.

Ночь прошла, и я смотрел фильм

Про кенгуру.

Не говори,

Что я тут грущу.

Рад был видеть,

Мне пора

К делам своим опять.

Глазам моим не стоит

К солнцу привыкать.

И ноги вроде бы ходить

Отвыкли по земле.

Все, пора обратно в дом,

Мне там веселей.

Цветы считаю на стене,

Очень интересно мне.

Сам с собой играл в лото

И в окно глядел потом.

Ночь прошла, и я смотрел фильм

Про кенгуру.

Не говори,

Что я тут грущу^[20].

Песню написал Лью Девитт, он единственный из всей группы пережил развод. Это не поэма о побеге или перерождении. Это поэма о мужчине, утратившем смысл жизни.

Мужчина понимает, что его жена достойна трагической награды – вдовства.

Или ему так кажется.

Многие человеческие чувства подобны океану. Жена человека, считающего цветы на стене, может, и не особо стремится стать вдовой, но культурная среда, в которой, как в океане, существует ее муж, подсказывает ему, что для нее так правильнее.

Он больше не востребован как отец, ему не приходится, как солдату, заслонять собой от пуль свою семью, он не надеется, что его будут уважать за ум и знания, ведь известно, что к старости люди становятся скучнее.

Бывший муж размышляет о христианской идее Рая без необходимости умирать, и то же самое делает, конечно, все больше женщин. Ведь в раю, как гласит наивная легенда, всех любят и уважают только за факт существования. Никто не обязан приносить пользу.

Мужчина, пересчитывающий цветы, стал никчемным. Он и в лучшие-то дни не зарабатывал золотых гор. Чего он ждет?

Ангела, стучащегося в дверь. Ангелы любят всех, кому повезло родиться.

Мне кажется, что самым революционным желанием во все времена было желание попасть в рай, желание человека, чтобы ангелы уважали его за что-то иное, помимо красоты или полезности.

Современное движение за женские права, в самом глубинном, океанском смысле, есть стремление женщин к тому, чтобы их любили не только за их способности к деторождению, особенно учитывая, что планета и так безумно перенаселена. И сопротивление законотворцев-мужчин, которые отказываются одобрить поправку «О равноправии», на самом деле, по-моему, означает прямой ответ: «Извините, девочки, но нам в вас на самом деле нравится лишь способность к деторождению».

Чистая правда.

Есть еще горькие истины – про стариков и одиноких, про неграмотных и бедняков, несть им числа.

В дверь квартиры, где я считал цветы на стене, так и не постучался ангел, зато старый друг, азартный игрок, нашел меня без труда. Раньше он не занимал у меня денег, но теперь пришел и мой черед. Он рассказал мне о семейных проблемах и попросил сумму, примерно равную моим скудным накоплениям. Лет через пять я случайно наткнулся на него и услышал, что не проходило и дня, чтобы он не думал, как вернуть мне долг с процентами.

Мне присылали письма, в основном с просьбой прочесть ту или иную книгу и написать пару слов, чтобы их можно было напечатать на суперобложке.

За десять лет не было напечатано ни одной книги, для которой я бы не писал аннотации.

Но потом один мой старый друг написал книгу настолько плохую, что даже я, выпучив глаза и прочитав ее от корки до корки, не смог найти фрагмента, который можно было бы посчитать хотя бы умеренно, очаровательно идиотским. Я отказался писать аннотацию. Возможно, это стало главной поворотной точкой моей жизни.

Оказалось, что в это время жизненный кризис переживал и другой писатель. Он написал аннотацию для книги, которую я отверг. И вот посреди ночи он звонит мне из другого города, и голос у него такой, словно он напился отбеливателя.

– Господи! – говорит он. – Ты даже на обложке этой книги не можешь оставить меня в покое.

И так далее. Примерно в это же время мой сын Марк обезумел. Я поехал в Ванкувер, увидел, в каком он состоянии, и уложил его в психушку. Я был готов к тому, что он никогда не выздоровеет.

Как я уже говорил, он не винил меня или свою мать. Его благородное желание ни в чем нас не винить было таким сильным, что он чуть не сбрендил снова, изучал химические и генетические причины психических заболеваний. Он считал, что разговорная терапия дает неплохую поэзию, но для лечения она не годится.

Однако теперь, уже как врач, как непредвзятый ученый, Марк записался на курс разговорной терапии, чтобы излить распирающие голову мысли насчет меня и Джейн, насчет своих сестер, двоюродных братьев и, надеюсь, про все остальное. Надеюсь, терапия поможет.

Ура!

Он расскажет про все свои обиды. Пора, давно пора.

Всему свое время.

Да, еще примерно в тот период я навестил Джорджа Роя Хилла, который снимал художественный фильм по мотивам моего романа «Бойня номер пять».

В Америке есть только два романиста, которые должны быть благодарны, что их книги были экранизированы. Один из них я. Кто еще? Разумеется, Маргарет Митчелл.

Я полагаю, что в интеллектуальных кругах Восточного побережья всегда найдется женщина, настолько умная и талантливая, что все вокруг будут до смерти бояться ее. Раньше это была Мэри Маккарти. Теперь должность досталась Сьюзен Зонтаг.

На каком-то собрании Сьюзен Зонтаг подошла ко мне. Я остолбенел. Она непременно задаст мне остроумный вопрос, а я брякну какую-то чушь в ответ.

– Вам понравился фильм, снятый по «Бойне номер пять»? – спросила она.

– Да, очень, – признался я.

– Мне тоже, – согласилась она.

Разговор вышел милый и непринужденный, и фильм «Бойня номер пять», наверное, замечательный!

Тогда голливудская киноиндустрия переживала кризис. Снимались всего две картины, обе по моим произведениям. Насчет первой вы уже знаете, второй была «С днем рождения, Ванда Джун».

Фильм с участием Рода Стайгера и Сюзанны Йорк оказался таким отвратным, что я попросил убрать из титров свое имя. Я слышал, что другие писатели так делали. Разве это не достойный поступок?

Оказалось, что это невозможно. Я и только я сделал то, что мне приписывали титры. Я написал эту вещь.

Это не единственная моя неудача. Я попытался поставить себе оценки за произведения. Как в школе. Разве что мои оценки не связаны с моим местом в истории литературы. Я сравниваю себя с собой же. Только так я мог поставить себе 5+ за «Колыбель для кошки», когда есть такой писатель, как Уильям Шекспир. Книги расположены в хронологическом порядке, чтобы вы, если захотите, могли построить на бумаге график моих взлетов и падений:

Механическое пианино

4

Сирены Титана

5

Мать-Тьма

5

Колыбель для кошки

5+

Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер

5

Бойня номер пять

5+

Добро пожаловать в обезьянник

4-

С днем рождения, Ванда Джун

4

Завтрак для чемпионов

3

Вампитеры, Фома и Гранфаллоны

3

Балаган

4

Рецидивист

5

Вербное воскресенье

3

Самый замечательный мой вклад в мою культуру? Наверное, магистерская диссертация по антропологии, отвергнутая Чикагским университетом много лет назад. Ее не приняли к защите, потому что она была очень простой и выглядела слишком веселой. А игривые диссертации запрещены законом.

Диссертация бесследно сгинула, но ее реферат я держу в голове и сейчас изложу. Основная идея состоит в том, что сюжеты имеют форму, которую можно построить на листке бумаги в клетку, и что форма сюжетов того или иного общества или культуры интересна не менее, чем его глиняные горшки и наконечники стрел.

В своей диссертации я собрал популярные сюжеты из предельно разных сообществ, включая те, где читают «Колльер» и «Сатердей ивнинг пост». Все они представлены в виде графика. Любую историю можно превратить в график, если, так сказать, распять ее на двух перпендикулярных осях, как на иллюстрации:

G означает радость, I – горе, H обозначает начало истории, E соответственно конец.

Покойный Нельсон Рокфеллер, к примеру, в день своей свадьбы был бы в самом верху вертикальной шкалы. А бездомная старуха, что проснулась сегодня утром на чьем-то крыльце, оказалась бы где-то в середине, но не в самом низу, потому что день выдался теплый и ясный.

В нашем обществе излюбленный тип сюжета рассказывает о человеке, который ведет достойную жизнь, потом испытывает трудности, преодолевает их и становится счастливее, потому что проявил находчивость и силу характера. На графике этот сюжет выглядит так:

Другой сюжет, который никогда не надоест американцам, – про человека, который становится счастливее, найдя нечто, что ему или ей очень нравится. Потом человек теряет это дорогое его сердцу нечто и через некоторое время находит вновь, уже навсегда. Вот сюжет в виде графика:

Индейский миф о сотворении мира, в котором некий бог дает людям Солнце, потом Луну, потом лук, потом стрелу, кукурузу и так далее. По сути, это лестница, рассказ о накоплении благ:

Лестницами представлены почти все космогонические мифы. Наш собственный миф о творении, часть Ветхого Завета, уникален, насколько я знаю, поскольку выглядит вот так:

Вертикальный обрыв, разумеется, грехопадение и изгнание Адама и Евы из Эдема.

«Превращение» Франца Кафки, где и так безнадежно несчастный человек превращается в таракана, оказывается на графике вот таким:

Но можно ли использовать мои графики для чего-то более серьезного, чем легкие комедии, мультфильмы или пьески? Об этом меня спросили в Чикагском университете, об этом себя спрашивал я сам, и единственный ответ на тот вопрос уже был дан в самом начале – мои графики ценны не меньше, чем глиняные горшки и наконечники стрел.

Но потом я еще раз посмотрел на график, построенный по сюжету «Золушки», самой популярной истории западной цивилизации. Каждый день, да хоть прямо сейчас, тысячи писателей, наверное, повторяют этот сюжет в той или иной форме. Даже эта книга в каком-то смысле – история Золушки.

Признаюсь, меня смущал график «Золушки», и я сомневался, стоит ли включать его в диссертацию, поскольку он, казалось, доказывал, что я заврался. Он выглядел слишком сложным, произвольным, чтобы быть показательным – в нем недоставало простого изящества глиняного горшка или наконечника стрелы. Судите сами:

Ступеньки, как вы понимаете, это подарки феи-крестной – бальное платье, туфельки, карета и так далее. Вертикальный обрыв – бой часов в двенадцать ночи. Золушка опять в обносках. Все ее подарки пропали. Но потом ее находит принц, они женятся, и с тех пор она бесконечно счастлива. Она получает обратно все, что потеряла, с большим довеском. Многие думают, что сюжет – дерьмо, на графике он точно выглядит как полное дерьмо.

Но потом я сказал себе – погоди, ведь ступеньки вначале напоминают миф о творении практически любой цивилизации Земли! Потом я увидел вертикальное падение – полночь, которое было похоже на уникальный миф о творении из Ветхого Завета. А дальше шел подъем к блаженству, характерный для представлений о скором спасении в раннем христианстве.

Сюжеты совпадали.

Это открытие изумляет меня сегодня не меньше, чем изумляло много лет назад, когда я его только сделал. И мне отвратительна апатия Чикагского университета.

Пускай пиздуют на Лунуууууууу.

Господи, а не слишком ли далеко мы отошли от заявленной темы – сексуальной революции? Я где-то уже говорил, что начинающие писатели, да и некоторые старые пердуны, бегут от тем, которых страшатся. В том, чтобы сказать отличному университету – «пускай пиздуют на Лунуууууууу», реальной сексуальности кот наплакал.

Слишком ли я труслив, чтобы рассуждать об анальном сексе, афродизиаках, биде, бисексуальности, влагалище, волосах, гениталиях, дилдо, импотенции, карецце, клиторах, куннилингусе и тому подобном? Я взял этот список из алфавитного указателя книги «Радость секса: путеводитель гурмана по искусству любви (с иллюстрациями)» под редакцией Алекса Комфорта, доктора медицины и философии. Нет, я могу совершенно свободно обсуждать такие темы и даже смеяться по этому поводу.

Не так приятно признавать, что длительные периоды времени я вынужденно воздерживался от секса. Я тщетно искал в оглавлении слово «воздержание» – самое распространенное сексуальное приключение среди людей прекрасно иллюстрируется снежно-белым листом бумаги.

Ну например: я был рядовым в армии США на протяжении трех лет. Я был боевым муравьем громадной колонии таких же, как я, муравьев, согнанных в лагеря в сельской местности, а затем отправленных на чисто мужское поле боя в чужую страну. Сколько я за эти три долгих года встретил женщин, готовых переспать со мной? Я мог месяцами задавать себе тот же вопрос и на гражданке, но ответ был все тот же: по здравом размышлении, ни одной.

Как-то я разговаривал с моим другом Робертом Пенном Уорреном, крепким пожилым джентльменом и великолепным поэтом и романистом. Он был на семнадцать лет старше меня, родился в городе Гатри, Кентукки, в 1905 году. Я спросил у него про другого великого литературного деятеля, уже покойного, с которым Уоррен был знаком. Составив очаровательную словесную карикатуру на имярека, Уоррен завершил ее фразой, которая ни в коем случае не была шутливой. Он произнес ее со всей серьезностью как диагноз. Человек, знакомый с медициной и психологией, казалось, подразумевал он, легко восстановит полную картину по этому маленькому симптому. А симптом был такой:

– Он, конечно, был онанистом.

На этом наш разговор закончился. Я не протестовал. Но я рад, что могу вспомнить другое высказывание на тему мастурбации, гораздо более приземленное. Мой друг, кинорежиссер Милош Форман, как-то спросил меня, искрясь весельем:

– Ты знаешь, что мне больше всего нравится в мастурбации?

– И что тебе в ней нравится, Милош? – поинтересовался я.

– Что после нее не нужно разговаривать, – ответил он.

Я внимательно прочел очень популярную книгу Гея Тализа «Жена ближнего твоего». Предполагалось, что она станет всеобъемлющим анализом современного состояния сексуальной революции. Если верить Тализу, женщины становятся все более гостеприимными и раскованными, менее зажатыми в отношении сексуальных контактов. Я попробую упростить, сохранив все же основную идею сексуальной революции: идеальная женщина прошлых лет могла угостить усталого путника куском домашнего пирога. Современная женщина с тем же успехом отдрочит ему или сделает минет.

Уж извините, но именно это я увидел в книге.

Не хочу издеваться над книгой, но, по-моему, ее подлинный, тайный смысл демонстрирует нам историю целого поколения американских мужчин, моего поколения, которое благодаря родителям, тренерам, преподавателям, армейским капитанам и докторам-шарлатанам страшно стыдится мастурбации и поллюций.

И скрытая мольба, что читается между строк в этой книге, понятна мне лет с четырнадцати и до сих пор актуальна. С этой просьбой старомодные мужчины, распираемые спермой, обращаются к любой симпатичной особе женского пола – на улице, в магазине, в кино – везде. Просьба такая: «Красавица, прошу, не заставляй меня опять теребить мои срамные места!»

В СТОЛИЦЕ МИРА

Сижу я сейчас на четвертом этаже дома в Ист-Сайде – это в Нью-Йорке, Столице мира. Передо мной табель с моими оценками за последние тридцать лет – вот он висит на стене с моей подписью. Я смотрю на отметки, высокие, низкие, и думаю о себе как об азартном игроке, который одолжил у меня так много денег, что не в состоянии вернуть долг: я не мог ничего поделать. Я уже вспоминал о преподавателе в Чикагском университете, который был настолько талантлив, что не смог найти издателя для своей самой смелой книги и совершил самоубийство. Я не показал, насколько он был талантлив. Решившись привести его в пример, я колеблюсь, и не только потому, что от меня зависит его репутация. Все нужные и полезные мысли, которые я от него услышал, были сформулированы просто и ясно. Из опыта общения с литературными критиками и академиками этой страны я знаю, что ясность изложения они считают ленью, невежеством, характерными для детских книг и дешевых романов. Если идею легко понять, они воспринимают ее как нечто им уже хорошо известное.

То же касается и художественного эксперимента. Если результат положительный и его легко и приятно читать, значит, экспериментатор схалтурил. Единственная возможность заслужить звание бесстрашного экспериментатора – терпеть неудачу за неудачей.

Однажды на какой-то из вечеринок музыкальный критик решил развлечь присутствующих, зачитав список классических композиторов прошлого. Никто из нас не слышал этих имен, но критик сказал, что в свое время они считались величайшими композиторами эпохи. Все они были современниками Бетховена, Брамса, Вагнера, они писали музыку для больших симфонических оркестров.

Мы спросили, почему в наши дни их музыка не ценится. Он ответил, что прослушал множество произведений забытых композиторов и может сказать про них только одно: «Сплошной замах». Он имел в виду, что в них делались музыкальные намеки на гениальные темы, которые непременно последуют, – эдакие музыкальные обещания, одно за другим… и ничего кроме. Современники ценили композиторов за великолепие обещаний, которые те не могли сдержать. Может, сами обещания были такие, что выполнить их не смог бы и архангел.

Мне кажется, что внушительные литературные репутации некоторых моих современников основаны на точно таких же обещаниях.

Вот пример таланта моего преподавателя.

Используя сократовский метод, он спросил свою маленькую аудиторию: «Что делает художник? Скульптор, писатель, живописец…»

У него уже был ответ, внесенный в рукопись той самой книжки, которая так и не была издана. Но он не раскрывал нам его и был готов вычеркнуть совсем, если наши ответы окажутся ближе к истине. На его лекции присутствовали сплошь ветераны Второй мировой войны. Было лето. Нас собрали вместе, чтобы мы могли получать государственное пособие, пока остальные студенты отдыхали.

Я не знаю, понравились ли ему наши ответы. Его собственный ответ гласил:

– Художник говорит: «Я ничего не могу поделать с окружающим хаосом, но я по крайней мере могу привести в порядок этот кусок холста, лист бумаги, обломок камня».

Это и так все знают.

Большую часть своей взрослой жизни я пытался привести в порядок листы бумаги в восемь с половиной дюймов шириной и одиннадцать дюймов длиной. Эта крайне ограниченная активность позволила мне не замечать множества бурь вокруг меня. Она также стала причиной множества бурь, которых я не замечал. Близких часто раздражало, что я уделяю бумаге гораздо больше внимания, чем живым людям.

Я могу ответить, что успех любого начинания зависит от полной сосредоточенности. Спросите любого великого атлета.

Или, говоря иными словами, я не считаю, что умею правильно жить, поэтому прячусь в раковину своей профессии.

Я знаю, что Далила сделала с Самсоном, чтобы лишить его силы. Она не состригла его волосы. Только лишила его способности сосредоточиться.

Лет девять назад меня попросили выступить на собрании Американского института искусств и литературы. Тогда я не был членом этой организации и жутко нервничал. Я ушел из дома и большую часть времени пересчитывал цветы на стене и смотрел фильмы про кенгуру в своей маленькой квартирке на 44-й Ист-стрит. Старый друг с игровой зависимостью только что обнулил мой банковский счет, а в Британской Колумбии мой сын сошел с ума.

Я умолял жену не приезжать, потому что и так был не в своей тарелке. Я просил и женщину, с которой у меня были близкие отношения, не приезжать, по той же причине. В итоге приехали они обе, нарядившись для торжественной казни.

Что меня спасло? Листы бумаги в восемь с половиной дюймов шириной и одиннадцать дюймов длиной.

Мне жаль людей, не умеющих приводить в порядок свои дела. Очень многим охота заниматься кино или телевидением. Главное мое возражение против кино-и телеискусства – их дороговизна. Режиссер похож на Бенвенуто Челлини, легендарного ювелира. Тот тоже работал с баснословно дорогим сырьем – серебром, золотом и платиной.

Дом, в котором я рос, был спроектирован и построен моим отцом в 1922-м – в год моего рождения. Это был дом-музей, полный сокровищ, предполагалось, что его унаследует мой брат, моя сестра или я сам. Мне не хотелось бы там жить. Семь лет мы прожили в эдвардианском доме, в эдвардианском стиле. Это ведь не так много. Для моих родителей, больших любителей музыки, все выглядело так, словно оркестр сыграл семь первых тактов бравурной симфонии, а потом собрал инструменты и разошелся по домам.

Дом, в котором я живу сейчас, был построен в этом оживленном порту коммерческим застройщиком Л. С. Бруксом в начале 1860-х, перед самой войной Севера и Юга. В духовном смысле этот дом не имеет ко мне отношения, потому что Брукс строил его не для кого-то конкретного, по единому проекту.

Первым человеком, которому захотелось тут поселиться (только раку-отшельнику может понравиться пустая раковина), был другой немец, Фердинанд Трауд. Он возглавлял Немецкую общедоступную школу в доме № 142 по 4-й Ист-стрит.

Семья Трауд съехала в 1875-м, вместо нее поселился брокер Джулиус Бруно, которого в 1887 году сменил Питер Гетц. Гетц уехал в 1891 году, освободив квартиру для Луизы Герлах, и так далее.

Я купил дом восемь лет назад у Роберта Готтлиба, главного редактора издательства «Альфред А. Кнопф», который переехал в дом напротив. А тут поселились я и Джилл Кременц, которая стала моей женой.

На первом этаже занимается своим фотографическим бизнесом Джилл. На последнем занимаюсь своим писательским бизнесом я. Два этажа между ними – общие.

Люди этого города были добры ко мне, хотя я и родился далеко отсюда. Они всегда рады тем, кто что-то смыслит в искусстве, а у меня время от времени получались неплохие романы.

Самым приятным проявлением их доброты стало приглашение из епископальной церкви Святого Климента, прихода, который посещает много актеров. Мне предстояло прочесть проповедь на Вербное воскресенье 1980 года. В этой церкви, которая одновременно является театром, есть обычай – раз в год звать проповедника со стороны.

Престол у них переносной, потому что алтарь церкви одновременно является сценой. Пьес, которые в качестве декорации используют стоящий посреди сцены престол, не так много. Так вот, в то утро престол пришлось на время выкатить в декорацию, изображавшую кухню в многоквартирном доме на Манхэттене.

Я не знал, что это за декорации, для какого спектакля. И не спрашивал. Судя по антуражу, действие происходило лет шестьдесят назад, до моего рождения. Предполагал, что пьеса рассказывала об иммигрантах, приехавших в Нью-Йорк из Европы, об их детях. Как потомку иммигрантов, поселившихся в глубине материка, иммигрантов, о которых ньюйоркцы не знают почти ничего и предполагают самое худшее, такое окружение доставило мне особое удовольствие.

Вот что я сказал в тот день:

Меня завораживает Нагорная проповедь. Милосердие, по-моему, единственная стоящая идея, которая у нас есть на сегодняшний день. Может, когда-нибудь у нас образуется другая идея, сравнимая с этой, – и тогда у нас будут две хорошие идеи. Какой может быть вторая хорошая идея? Не знаю. Откуда мне знать? Может быть, она как-то будет связана с музыкой. Я часто думаю, что такое музыка и почему она нам так нравится. Может быть, именно музыка даст нам вторую хорошую идею?

Для проповеди я выбрал первые восемь стихов двенадцатой главы Евангелия от Иоанна, речь в которой идет не о самом Вербном воскресенье, а о вечере перед ним, о кануне Вербного воскресенья, можно сказать «Нардовой субботе». Надеюсь, что это достаточно близко к Вербному воскресенью, чтобы вы не сильно на меня обижались. Я обратился к епископальному священнику за советом, что вам сказать о самом Вербном воскресенье, то есть о въезде Христа в Иерусалим. Она предложила сказать, что это была блестящая сатира на помпезность, пышные приемы и высокие почести нашего мира. Так я и поступил.

Ее зовут Кэрол Андерсон, и она продала физическое здание своей церкви, чтобы сохранить духовный приход. Это недалеко от Бродвея, приход Всех Ангелов, 18-я Уэст. Она продала церковь, но сохранила приходской дом. Полагаю, что большинство ангелов, если не все, никуда не делись.

Теперь насчет стихов о кануне Вербного воскресенья: я выбрал именно их, поскольку в восьмом стихе Иисус говорит знаменательную фразу. Многие мои знакомые сочли ее доказательством того, что Иисуса время от времени доставали люди, которым постоянно требовалось милосердие. Я выбрал исправленный стандартный перевод^[21], а не Библию короля Якова, поскольку мне легче его понимать. Кроме того, я постараюсь доказать, что Иисус шутил, а на английском времен короля Якова шутить невозможно. Самая смешная шутка в мире, пересказанная языком Библии короля Якова, неминуемо будет звучать, как Чарльтон Хестон.

Так вот.

За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых.

Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним.

Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира.

Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал:

– Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?

Сказал же он это не потому, что заботился о нищих, но потому, что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали.

Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего.

– Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда.

Вот весь отрывок. Хотя я вам и пообещал шутку в конце, хихикать тут вроде не над чем. Из последних фраз можно сделать два весьма неприятных вывода: что Иисус имел склонность жалеть себя и что ближе к завершению своей земной миссии он, пусть и на секунду, раздражался при напоминании о бедняках.

Кстати, в Библии короля Якова последняя строка звучит очень похоже: «нищыя бо всегда имате с собою, мене же не всегда имате»^[22].

Что бы там Иисус ни говорил на самом деле Иуде, сказано это было на арамейском – а потом дошло до нас через иврит, греческий, латынь и архаичный английский. Возможно, он сказал что-то похожее на «Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда». Возможно, что-то потерялось при переводе. Не забывайте, шутки – первое, что теряется в переводах.

Мне хотелось бы восстановить утерянный смысл. Почему? Просто я, агностик, почитающий Христа, не раз наблюдал нехристианское раздражение бедняками, вдохновленное цитатой «нищыя бо всегда имате с собою».