Текст книги "Вербное воскресенье"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Пахнет отвратительно.

ДЖЕКИЛЛ. Но ты же меня так любишь. Это ведь ты меня любишь?

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Да, это была я.

ДЖЕКИЛЛ. Отлично, тогда пей – один глоток, второй глоток. Пей!

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Я тебе никогда не отказывала. Но придется с чего-то начинать.

Миссис Джекилл с достоинством уходит.

ДЖЕКИЛЛ (в сторону). Вот что меня убивает, так это борьба за права женщин. (Себе.) Ну, давай, парень, – если хочешь попасть в Стокгольм, придется это выпить самому. Попытка – не пытка.

Он зажимает нос и пьет. Сначала ничего не происходит, потом начинается кошмарное превращение. Он хватается за горло, издает нечеловеческий вопль, падает на пол и укатывается под стол. Там Джекилл превращается в гигантскую кровожадную курицу. Он распахивает окно и, хлопая крыльями, исчезает в ночи.

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина первая: полночь. Сцена театра. Студенты построили декорации, изображающие лондонскую улицу XIX века. Слева направо расположены три фасада: паб для отбросов общества, зловещий склад, в котором Джекилл проводит свои опыты, и респектабельный дом Джекилла. Двери в фасадах настоящие. На улице горят фонари. Вывеска над входом в тайную лабораторию гласит: «Тайная лаборатория».

При опущенном занавесе: часы на здании библиотеки бьют двенадцать раз.

Занавес поднимается.

На сцене вся труппа за исключением Уайтфита, доктора Джекилла и миссис Джекилл.

Легхорн стоит в стороне в обычном деловом костюме, остальные наряжены жителями викторианской Англии из разных слоев общества. Попс – полицейский на дежурстве. Салли – шлюха с золотым сердцем, ожидает клиентов под фонарем. На Джерри, который играет доктора Джекилла, цилиндр и накидка. Он руководит студентами, которые заканчивают постройку декораций – забивают гвозди, красят фанеру. Среди них Сэм, на нем твидовый костюм и котелок. Ему досталась роль Аттерсона, лучшего друга Джекилла. Кимберли одета нянькой. Ее причудливая коляска стоит на улице. Легхорн покопался в дымовой машине, и она пыхает облачками тумана.

ДЖЕРРИ. Все, ребята, достаточно на сегодня. У нас будет время довести все до ума.

Студенты складывают инструмент, выстраиваются на улице, ожидая указаний. Легхорн подходит к Джерри.

ЛЕГХОРН. Я починил вашу дымовую машину.

ДЖЕРРИ. Вижу.

ЛЕГХОРН. Оказывается, это и есть курожарка старой модели. Я и не знал, что их продают в качестве дымовых машин.

ДЖЕРРИ. И недешево.

ЛЕГХОРН. Зато какой аппарат! Зажарить полтонны кур за пять минут, вместе с перьями и всем остальным – нет проблем.

ДЖЕРРИ. Это замечательно.

САЛЛИ. Я люблю тебя, Джерри! Я готова умереть за тебя, только прикажи.

ДЖЕРРИ. Это замечательно. Все по местам!

Джерри идет к дому Джекилла. Легхорн отходит на край авансцены. Салли стоит у столба. Попс патрулирует. Отбросы общества заваливаются в паб. Кимберли с коляской и Сэм уходят за кулисы.

Остальные изображают прохожих на лондонской улице.

Рок-группа в оркестровой яме играет подходящую композицию, написанную кем-то другим. Начинается непрерывный рок-балет про Джекилла и Хайда.

Хореографию тоже поставит кто-то еще. Сюжет примерно такой: все прохожие счастливы, однако их беспокоит туман и приближающиеся сумерки. Всего несколько дней назад у столба, рядом с которым сейчас стоит Салли, убили проститутку.

Доктор Джекилл, в исполнении Джерри, выходит из дому – образцовый джентльмен, всеми уважаемый и любимый. Он пытается проскользнуть в свою тайную лабораторию незамеченным. По дороге он совершает добрые дела, все это видят и испытывают благодарность. Он подбирает брошенный кем-то мусор и выбрасывает его в урну, дает денег нищему, вежливо отклоняет приглашение Салли, читает ей короткое наставление и так далее. Появляется Кимберли с детской коляской, он восхищается ребенком, треплет его за щечку. Кимберли уходит за кулисы, чтобы через несколько минут проследовать в обратном направлении.

В пабе начинается драка, которая выплескивается на улицу. Попс бросается разнимать драчунов. Собирается толпа. Воспользовавшись моментом, Джекилл забегает в лабораторию.

Внутри зажигается свет.

Драка прекращается, один из драчунов зовет всех в паб выпить за его счет. Многие соглашаются, заходят в паб. Некоторые отказываются, уходят за кулисы.

Салли возвращается на свой пост у фонаря.

Кроме нее, на улице никого нет.

Появляется возбужденный адвокат Аттерсон, которого играет Сэм. В руках у него большой портфель с надписью «Адвокат». Он идет к дому Джекилла, но натыкается на Салли. Та предлагает ему свои услуги. Они торгуются – цена слишком высока, предложение не из лучших, к тому же он все равно спешит. Аттерсон стучится в дверь Джекилла. Никого нет дома. Он поет залу, что его клиент и лучший друг, доктор Джекилл, написал завещание в пользу некоего Хайда, о котором Аттерсон раньше не слышал. Он боится, что Джекилл сошел с ума или его шантажируют.

Он прекращает барабанить в дверь, снова пытается сбить цену у шлюхи и заходит в паб пропустить кружку-другую.

Джерри, теперь в виде чудовищного мистера Хайда, осторожно выглядывает из двери лаборатории, видит стоящую в одиночестве шлюху. Он свистит ей и манит скрюченным пальцем. Шлюхе он противен, но работа есть работа. Она заходит с ним в лабораторию, дверь за ней захлопывается.

Из паба выходит пьянчуга, поет песню о прекрасной любви, пошатываясь, ковыляет за кулисы.

Вновь отворяется дверь лаборатории. Оттуда выскакивает шлюха, ее одежда в ужасном беспорядке. Хайд швыряет деньги ей вслед и осыпает ругательствами, пока она собирает монеты. Опозоренная и раздавленная, шлюха уходит. Хайд стоит в дверях лаборатории, выискивая новые возможности творить зло.

Кимберлис ребенком в коляске возвращается с прогулки в парке. Это идеальная цель.

Остановившись проверить ребенка, няня дает Хайду возможность взять в лаборатории круглую черную бомбу с торчащим наружу фитилем, которую он демонстрирует зрителям. Няня подходит ближе. Хайд прячет бомбу за спиной и заботливо советует няне быть осторожнее, ведь за ней, кажется, кто-то следит. Пока няня осматривается, он поджигает фитиль бомбы и подкладывает ее в коляску к ребенку. Няня идет дальше, непрестанно оглядываясь.

Хайд скрывается в лаборатории, закрывает за собой дверь.

За кулисами раздается оглушительный грохот, посетители паба бегут к месту взрыва.

Вскоре они возвращаются шокированные. Некоторые несут обломки коляски. У Аттерсона в руках колесо. Последними идут Попс и Кимберли. Попс записывает в блокнот показания Кимберли. С нее сорвана почти вся одежда, лицо покрыто копотью.

Она все еще сжимает в руках ручку коляски.

Аттерсон отходит в сторону и рассматривает колесо. Он поет, что знал о странном поведении и тайных экспериментах своего друга Джекилла.

Возможно, тот изготавливает бомбы, подозревает Аттерсон.

Кто-то предлагает всем пойти в паб. Кимберли соглашается, что ей точно не помешало бы выпить чего-нибудь крепкого. Все заходят в паб, кроме Аттерсона, который вновь стучится в дверь дома Джекилла. Джерри, снова в образе уважаемого Джекилла, выходит незамеченным из своей лаборатории, снова поднимает с земли мусор и выбрасывает его в бочку.

Джекилл подкрадывается к Аттерсону сзади и пугает его. Аттерсон спрашивает, экспериментирует ли Джекилл со взрывчаткой. Тот отвечает, что открыл способ изменения человеческого характера при помощи химических веществ. Джекилл замечает, что это даже опаснее взрывчатки. Все абсолютно безопасно, говорит Джекилл, никаких побочных эффектов. Он признается, что много раз превращался в Хайда, но больше не станет, что Хайд мертв.

«Никаких побочных эффектов?» – спрашивает Аттерсон. Никаких, подтверждает Джекилл, за исключением мелочей – запор, нечеткость зрения, отек лодыжек, ничего серьезного. Аттерсон спрашивает, как Джекилл себя чувствует. Отлично, отвечает Джекилл, но тут у него начинается приступ.

Он превращается в Хайда.

Хайд душит Аттерсона. Они устраивают кровавую сцену, Аттерсон харкает кетчупом, вываливает невероятной длины язык и тому подобное.

Все еще сжимая горло Аттерсона, Хайд поет трагическую песню о непредвиденных результатах научных экспериментов.

Кимберли, Попс и еще несколько человек выходят из паба. Они пьяны. Кимберли все еще держит в руках ручку коляски. Они видят, как Хайд продолжает душить уже мертвого Аттерсона. Кимберли говорит, что это Хайд скорее всего взорвал ребенка, просит, чтобы Попс пристрелил его, как бешеную собаку.

Попс достает настоящий заряженный пистолет и в запале на самом деле стреляет в Джерри, вдребезги разбивая фонарь.

Все останавливается.

ДЖЕРРИ (уже как Джерри, отпуская Аттерсона). Это же боевые патроны.

ПОПС. Я предупреждал, что пистолет заряжен по-настоящему. Никому не позволю детишек убивать!

ДЖЕРРИ. Идиот!

ЛЕГХОРН (выходит на сцену, чтобы разоружить Попса). Лучше отдай это мне. (Затыкает пистолет за пояс.)

ПОПС. Я потерял голову.

ДЖЕРРИ. А я чуть жизни не лишился. Пошел вон!

ПОПС. Я же извинился. Что мне еще сказать?

ДЖЕРРИ. Скажи: «Прощайте». Самое то.

ПОПС. Все равно вы не попадете на Бродвей. (Уходит.)

ЛЕГХОРН. Даже если этот мюзикл не добьется успеха – он по крайней мере обезоружил охранника колледжа.

ДЖЕРРИ. Все было ужасно. Ребята, я вас подвел, я больше не могу быть президентом студенческого союза.

Входит Салли. Она еще не успела привести себя в порядок, ее беспокоит состояние Джерри.

САЛЛИ. Джерри…

ДЖЕРРИ. Не надо ничего говорить. Ты меня больше не любишь. Я сам себя больше не люблю.

САЛЛИ. Это не твоя вина, Джерри. Ты ведь… Этот сюжет перешел в общественную собственность, а всем известно, что в общественном достоянии только отбросы и мусор.

ЛЕГХОРН. Нас всех приободрила бы хорошо зажаренная курочка, но я не знаю, где тут можно найти курицу посреди ночи.

Снаружи доносится леденящий душу вопль Попса.

Он продолжает кричать, но никого это не беспокоит.

САЛЛИ. Что это?

ДЖЕРРИ. Видимо, Попс опять прищемил молнией свое хозяйство.

СЭМ. Вечно он так.

КИМБЕРЛИ. Не знаю, непохоже, что это из-за молнии.

Входит Попс, бледный как мел.

ПОПС (хватает ртом воздух, машет руками). Я видел… Я видел… Я видел…

ЛЕГХОРН. А можно чуть яснее?

ПОПС. Я видел самую крупную курицу в истории.

ЛЕГХОРН. Ха! Самая крупная курица в истории весила двадцать пять килограммов пятьсот десять граммов, ее обнаружили на атолле Бикини через некоторое время после проведения там ядерных испытаний.

ПОПС. Больше.

ЛЕГХОРН. И что делала эта курица?

ПОПС. Богом клянусь, она ела заживо добермана-пинчера.

ДЖЕРРИ. Он просто хочет заполучить свой пистолет.

ЛЕГХОРН. Не знаю, не знаю. В курином мире случаются странные вещи. (В сторону.) Иногда это приносит деньги. (Попсу.) И сколько, ты говоришь, весила та курица?

ПОПС. С доберманом внутри или без?

ЛЕГХОРН. Без собаки.

ПОПС. Около восьмидесяти килограммов, среднего телосложения, белая, желтые ноги, желтый клюв – очень опасна. Нужно разослать ориентировку.

ЛЕГХОРН. Восьмидесятикилограммовая курица может накормить двести человек. Несколько таких птиц могут положить конец дефициту протеина в Индии, в Африке, в Москве, в Бангладеш. (Собирается выйти наружу.)

ПОПС. Сэр, поверьте, я вас ненавижу всей душой, но прошу – не ходите туда один.

ЛЕГХОРН. Я еще не встречал курицы, которую не мог бы победить. Кроме того, у меня же твоя пушка с пятью патронами, забыл, фараон?

Легхорн достает пистолет, дует в дуло и выходит.

ДЖЕРРИ. Все это очень интересно, только какое имеет отношение к спасению колледжа?

ПОПС. Увидишь курицу такого размера, поймешь, что она ко всему имеет отношение.

САЛЛИ. Может, нужно позвонить в Общество защиты животных?

ПОПС. В Национальную гвардию!

ДЖЕРРИ. Может, подумать все-таки о ярмарке пирожных?

Снаружи доносится выстрел.

ПОПС. Осталось четыре патрона.

САЛЛИ. А разве стрелять в курицу такого размера законно?

ПОПС. У кур любого размера в штате Пенсильвания нет никаких прав.

Еще два выстрела.

ПОПС. Осталось два патрона.

Вбегает Легхорн с дымящимся пистолетом в руке.

ЛЕГХОРН. Все на улицу! Хватайте молотки, лопаты – что найдете. Мне понадобится помощь. Эту курицу, похоже, кормили чистым марсианским плутонием. Я не уверен, но, кажется, зацепил ее.

СЭМ. Кимберли, ты идешь?

КИМБЕРЛИ. Нет. Я последовательница Альберта Швейцера. Я уважаю жизнь. И потом, я хочу спать.

СЭМ. Ладно, поспи тогда.

Сэм выходит. Снаружи доносится шум погони. Постепенно гвалт стихает вдали, а Кимберли подкладывает под голову чей-то костюм и засыпает на крыльце дома доктора Джекилла. Она тихо, нежно посапывает.

Из-за кулис доносятся странные, нечеловеческие звуки. Гигантская курица, в которую превратился руководитель кафедры химии, отчаянно пытается скрыться от преследователей. Она ранена и разъярена. Сначала птица не видит Кимберли, и та продолжает спать. Курица крушит декорации – выбивает дверь паба, выдирает с корнем фонарный столб и сгибает его пополам.

Наконец она замечает Кимберли, приближается к ней со смешанным выражением полоумного восхищения и похоти, как Кинг-Конг. Птица не знает, что делать с девушкой – изнасиловать, похитить или сожрать.

Мы так и не узнаем ее решения, потому что входит Легхорн. За ним идут Сэм, Салли и Джерри.

Легхорн целится в курицу.

ЛЕГХОРН. Ладошки к солнышку.

Курица поднимает крылья вверх и медленно поворачивается.

ЛЕГХОРН. И без шуточек. Одно неверное движение, и ты – фрикасе.

ДЖЕРРИ. Ничего себе птичка!

ЛЕГХОРН. Я предчувствовал, что этот монстр вернется в Мемориальный театр имени Милдред Пизли Бэнгтри, чтобы спрятаться. Уж что-что, а кур я знаю.

САЛЛИ. Кто такая Милдред Пизли Бэнгтри?

ДЖЕРРИ. Сейчас не время это выяснять.

ЛЕГХОРН. Тихо! Я попробую допросить эти окорочка.

САЛЛИ. Курочку?

ЛЕГХОРН. Окорочка.

Легхорн начинает говорить с курицей на курином языке. Разговор долгий и драматичный, со взрывами возбуждения и моментами уныния.

ДЖЕРРИ. Что она говорит?

ЛЕГХОРН. Я думал, что слышал о курах все, но его рассказ меня поразил. Это декан химического факультета вашего колледжа. В надежде получить Нобелевскую премию он выпил смесь ЛСД, куриных витаминов, порошка для чистки канализации и бог знает чего еще. В его лаборатории еще осталась эта смесь.

САЛЛИ, ДЖЕРРИ и СЭМ. Доктор Джекилл!

Легхорн говорит что-то сочувственное на курином языке, и курица соглашается.

СЭМ. Что вы ему сказали?

ЛЕГХОРН. Что он не сможет в таком виде поехать в Стокгольм.

Курица обреченно произносит еще одну фразу.

ЛЕГХОРН. Он говорит, что в нем две пули, он все равно умирает.

Курица трагически умирает, сцена занимает минуту или две.

В это время на сцене появляются Уайтфит и миссис Джекилл. Миссис Джекилл держит в руках пробирку. Все скорбят, за исключением Уайтфита, который сияет от радости.

УАЙТФИТ. Какой смешной костюм! Я такого никогда не видел.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Заткнись уже, ничтожество, пустышка ты несносная. Это мой муж. Я все видела в окно лаборатории. Вот она, смертельная смесь. (Она показывает всем пробирку.)

Курица поднимается в последний раз и поет под аккомпанемент оркестра прощальную арию на курином языке. Потом она умирает, задрав ноги кверху.

СЭМ. Кимберли, ты в порядке?

КИМБЕРЛИ. Кажется, да. Но я никогда более не буду прежней. По-моему, я не смогу дальше придерживаться философии Альберта Швейцера.

Труппа удивленно таращится на нее.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. О чем он пел в последней песне?

ЛЕГХОРН. Я, наверное, расплачусь, когда все расскажу. Никогда не думал, что курица сможет меня так растрогать. В современном курином бизнесе есть место для капельки сентиментальности, поверьте мне. Он пел о том, что надлежит сделать с его останками. Просил зажарить их, завернуть в кулинарную фольгу и пожертвовать детскому дому.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Первый бескорыстный поступок за всю его жизнь.

ЛЕГХОРН. Ну что же, теперь мы все – участники этой истории, и репутация колледжа, какая бы она ни была, зависит от нашего решения. Согласны зажарить его?

ВСЕ. Да!

ЛЕГХОРН. Согласны завернуть его в фольгу?

ВСЕ. Да!

ЛЕГХОРН. Согласны отдать его детскому дому?

ВСЕ, КРОМЕ МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Нет.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Воздерживаюсь.

ЛЕГХОРН. Одна воздержалась. Думаю, мы приняли мудрое решение. Позволить сиротам есть курятину, полученную таким способом, неприемлемо с точки зрения морали современного христианского общества. Будущие поколения могут думать иначе. По результатам голосования выносится решение: жареную курицу похоронить в безымянной могиле как можно скорее. Мы должны будем забыть об этом происшествии, ибо огласка помешает притоку студентов и сбору пожертвований в пользу колледжа, а также поставит в тупик окружного прокурора.

ХОР (поет под управлением Джерри). Аааааааааааааминь! Ааааааааааааа-минь! Ааааааааааааа-минь!

Миссис Джекилл рыдает и падает на останки мужа.

ЗАНАВЕС

ПОКЛОННИК НАЦИСТОВ, ОПРАВДАННЫЙ В УБЫТОК

В другой главе я уже упоминал о штормах, бушевавших в голове Джека Керуака. Я знал его, или, точнее, он был непознаваем, ближе к концу его жизненного пути. Разумеется, я жалел Джека и прощал все, что он делал, когда в голове его гремел гром и сверкали молнии.

Но тут случай иной: речь пойдет о писателе, которого омерзительные мысли не просто посещали иногда, но который свои омерзительные мысли воплощал в жизнь и которого, как неоднократно и очень убежденно говорили мне люди, невозможно простить. Многие не могут его читать не потому, что говорится на конкретной странице, а из-за непростительных вещей, что этот человек писал или говорил в целом.

Он, всеми презираемый старик, военный преступник, и сам часто говорил в той или иной форме, что не собирается оправдываться, что прощение он счел бы худшим для себя оскорблением со стороны невежд.

Я бы ему не понравился. Я уверен в этом, ведь он вообще не пылал любовью к человеческим существам. Он любил свою кошку, таскал ее с собой, как ребенка.

Он считал себя как минимум ровней лучшим писателям современности. Мне рассказывали, что он как-то упомянул Нобелевскую премию: «Все эти навазелиненные жопы Европы уже получили ее. А моя где?»

И все же я, безо всякой надежды на финансовую выгоду и прекрасно понимая, что многие решат, будто я разделяю его тошнотворные идеи, попытаюсь показать, что этот человек заслуживает добрых слов. Мое имя теперь крепко связано с его именем – на обложках трех недавно изданных последних его романов, «Из замка в замок», «Север» и «Ригодон», написано: «Предисловие Курта Воннегута-мл.».

Предисловие ко всем трем книгам одинаковое. Вот оно:

Он обладал отвратительным вкусом. При всех преимуществах своего образования – выучился на врача, много путешествовал по Европе, Африке и Северной Америке – он ни единой фразой не намекнул людям своего уровня, что он тоже человек с положением, джентльмен.

Он, казалось, не понимал этих аристократических рамок и условностей, унаследованных или приобретенных, которые придают литературе особый шарм. Мне кажется, он перешел на другой, более высокий и более кошмарный уровень литературности, отбросив увечный словарь благородных дам и господ, воспользовавшись вместо него более полным языком горького, битого жизнью босячья.

Все писатели в долгу перед ним, равно как и те из читателей, что интересуются жизнью во всей ее полноте. Его нарочитая грубость показала нам, что учтивость скрывает от нас половину жизни, животную, звериную половину. После такого ни один честный писатель или рассказчик не захочет быть вежливым.

Селина хвалили за особый стиль. Сам он постоянно издевался над многократным повторением пунктуационного фокуса, который, как почерк, делал узнаваемыми страницы его книг: «Я и мои троеточия… мой вроде как оригинальный стиль!.. любой настоящий писатель скажет вам, чего они стоят!..»

Я могу вспомнить лишь один жанр, представителям которого такая манера нравится настолько, что они готовы ему подражать, – это ведущие раздела светских сплетен. Им нравится такой текст. Им нравится ощущение важности и срочности, которое эта манера придает практически любой информации.

Безотносительно к эксцентрической пунктуации я полагаю, что Селин в своих романах дал нам лучшие описания коллапса западной цивилизации – двух мировых войн, увиденных глазами безумно уязвимых людей, обычных мужчин и женщин. Эти описания следует читать в порядке их написания, потому что каждый последующий роман опирается на своих предшественников.

Отправной точкой для этой сложной системы резонаторов, доносящих до нас эхо времен, следует считать первый роман Селина «Путешествие на край ночи», опубликованный в 1932 году, когда автору было 38 лет. Это важно – читатель Селина должен знать то, что отлично знал сам Селин: он начал свою карьеру с шедевра.

Возможно, читатели взглянут на его книги иначе, если будут знать, что автор их был врачом, лечившим в основном бедняков. Зачастую он не получал платы за свои труды. Кстати, на самом деле его звали Луи-Фердинанд Огюст Детуш.

Он, может, и не испытывал особой любви к бедным и бесправным, зато уделил им массу своего времени и интереса. И он не оскорблял их предположением, что смерть может кого-то облагородить – как и убийство, впрочем.

Луи-Фердинанд Селин и Эрнест Хемингуэй скончались в один день, 1 июля 1961 года. Оба были героями Первой мировой. Оба были достойны Нобелевской премии по литературе – первого романа Селину хватило бы за глаза. Но получил ее только Хемингуэй. Он покончил с собой, а Селин умер своей смертью. Остались только их книги. И постепенно бледнеющая дурная слава Селина. После многих лет самоотверженного и часто блестящего служения людям на почве литературы и медицины он показал себя ярым антисемитом и нацистским симпатизантом. Это случилось в конце 1930-х. Единственное объяснение, которое я слышал, – частичное помешательство. Сам он никогда не ссылался на безумие, и никто не ставил ему такого диагноза.

В любом случае он был достаточно разумен, чтобы держать расизм и политический бред подальше от своих романов. Намеки на антисемитизм проскакивают то тут, то там, но лишь в контексте многообразия, которое являет нам глупая и предательская природа человека. Эта тема была его коньком.

Вот что он написал всего за несколько дней до своей смерти: «Я утверждаю, что страна Израиль является подлинной родиной рассеянных по всему миру, а вот моя – это свалка гниющей падали…»^[19].

Отвратительные слова для любого, кто на себе испытал «прелести» антисемитизма. Не менее отвратительными, уверен, были известия об амнистии и реабилитации Селина французским правительством в 1951 году. Прежде он был приговорен к крупным штрафам, заключению и изгнанию.

Что же касается приведенной цитаты – в конце концов, она ведь не подразумевает извинений или просьбы о прощении. В ней звучит зависть и кое-что еще.

Итак, он был наказан и умер, нацистский кошмар давным-давно позади, и мы наконец можем попробовать понять те странные понятия о чести, что мешали ему просить прощения или снисхождения. Другие коллаборационисты, которых в одной Франции были десятки тысяч, а по всей Европе – миллионы, все они рассказывали, как их вынудили сотрудничать с нацистами, какую смелость они проявили, помогая Сопротивлению и устраивая акты саботажа, как рисковали своей жизнью.

Селину такое убогое вранье казалось смешным и позорным.

Каждый раз, как я пытаюсь писать про Селина, у меня раскалывается голова. Вот и сейчас. Обычно я не страдаю мигренью.

Когда война уже кончалась, он поехал в сердце холокоста – в Берлин.

Я знаю, когда Селин начал влиять на мое творчество. Мне было уже хорошо за сорок, когда я впервые услышал это имя. Один мой друг был поражен тем, что я не читал книг Селина, и заставил прочесть «Путешествие на край ночи». Я был поражен. Потом включил книгу в список литературы для курса лекций о писательском мастерстве, который я читал в Университете Айовы. Когда пришло время прочесть двухчасовую лекцию об этом романе, я обнаружил, что мне нечего сказать.

Книга эта не отпускала меня. Только сейчас я понял, что позаимствовал у Селина и вставил в свой роман, который как раз писал тогда, – в «Бойню номер пять». Мне представлялось необходимым вставлять фразу «Такие дела» всякий раз, как умирал кто-то из персонажей. Это раздражает критиков, да и мне самому казалось странным и скучным занятием. Но почему-то это нужно было сделать.

Как мне теперь кажется, это был довольно неуклюжий способ высказать то, что Селин сформулировал гораздо естественнее: «В определенном возрасте сердиться – уже больше ничего не означает… надо просто принять привычный ход вещей. И все: убийцы… убиенные… суть одно и то же!»

Мы вновь вернулись к нашему старому приятелю – безумию. Селин иногда упоминал, что в Первую мировую из-за ранения ему пришлось делать трепанацию черепа. На самом деле, по данным его блестящего биографа Эрики Островски, он был ранен в правое плечо. И вот в своем последнем романе «Ригодон» Селин пишет, что во время бомбежки Ганновера ему в голову попал обломок кирпича. Так что можно сказать, что ему иногда приходилось оправдывать голову, которую столь многие считали необычной.

Собственная голова, должно быть, и ему доставила немало неприятностей, и все из-за одного, самого очевидного последствия травмы. Как я думаю, у Селина отказал механизм, который у всех нас смягчает шок от непредсказуемости жизни, как она есть на самом деле.

И может, стиль романов Селина вовсе не случаен, как мне казалось. Возможно, его манера письма – неизбежное последствие беззащитности его ума. Возможно, ему, словно под артобстрелом, просто не оставалось ничего другого, кроме как восклицать, восклицать, восклицать.

Его работы трудно назвать триумфом человеческого воображения. Практически все, что заставляло его восклицать, случилось на самом деле.

Еще он любил изобретателей и машины.

На его могильном камне выбиты слова, с которых я начал эту статью. Эрика Островски назвала их «кратким итогом двойной жизни».

Молодец.

Селин считал, что его романы будут находить новых читателей. Перед самой смертью он описывал себя так: «…а еще, если вы мне позволите, я добавлю – писатель, первоклассный стилист. Доказательство? Я вхожу в „Плеяду“ на равных с Лафонтеном, Клеманом Маро, дю Белле и Рабле! И Ронсаром!.. Надо ли говорить, что меня несколько успокаивает тот факт, что через два-три столетия мне удастся выдержать экзамен…»

Сейчас, осенью 1974 года, когда я пишу эту статью, даже обычным людям, у которых смягчающая прокладка в голове работает как надо, – даже таким людям стало ясно, что жизнь опасна, беспощадна и алогична, как и предупреждал Селин. Непонятно только, есть ли у нас в запасе двести – триста лет, чтобы успеть подготовить цивилизацию к преподаванию Селина в средней школе.

Пока этот день еще не настал, его коллегам, то есть нам, писателям, нужно поддерживать его репутацию. Его слова шокировали и пробудили нас сильнее других. Мы благодарны ему – хоть нас немного и мутит…

Некоторые утверждают, что английским переводам Селина суждена более долгая жизнь, чем французским оригиналам, – по причинам не политического, а скорее технического характера. Мол, площадной язык французских книг настолько сильно привязан к определенному времени и месту, что порой совершенно непонятен современным французам.

Английские же переводы используют более распространенный жаргон, который проживет, наверное, еще сотню лет, не меньше.

Повторяю, это не моя идея. Кто-то высказал ее мне, я передаю ее вам. Если все так и будет, простая литературная справедливость потребует, чтобы переводчиков признали соавторами Селина. Такова сила перевода.

Существует еще один важный труд Селина, правда, вы вряд ли найдете его в магазине. Из соображений скрупулезности мне стоит заметить, что написана эта работа не Селином, а доктором Детушем. Это докторская диссертация Детуша «Жизнь и наследие Игнаца Филиппа Земмельвайса». В 1924 году Детуш получил за нее бронзовую медаль. В те времена докторская диссертация по медицине все еще могла быть художественным произведением, ведь недостаток знаний о болезнях и человеческом организме возводил врачевание в ранг искусства.

И вот молодой Детуш, восхищенный и очарованный, описал безнадежную, но прогрессивную с научной точки зрения битву против родильной лихорадки, которую вел в венской больнице венгерский врач по фамилии Земмельвайс (1818–1865). Жертвами лихорадки становились женщины из бедных семей, поскольку благородные дамы предпочитали рожать на дому.

Смертность в родильном отделении была катастрофическая – 25 % или выше. Земмельвайс выяснил, что матерей убивают студенты-медики, которые приходят в родильные палаты прямо из морга, где проводят вскрытия. Ему удалось убедить студентов и врачей мыть руки с мылом и горячей водой, прежде чем принимать роды. Смертность упала в разы.

Ревность и невежество коллег Земмельвайса, однако, привели к его увольнению, и смертность вернулась к прежним показателям.

Из этой истории Детуш, как мне кажется, вынес свой урок – если, конечно, он не усвоил эту истину еще раньше, будучи ребенком из бедной семьи и солдатом в окопах Первой мировой: тщеславие, а не мудрость, правит нашим миром.

НАЦИСТСКИЙ ГОРОД, ОПЛАКАННЫЙ С ПРИБЫЛЬЮ

Не ограничившись восхвалением нацистского симпатизанта, я умудрился еще и горевать о гибели нацистского города. Речь, разумеется, о Дрездене. Повторю еще раз – я был американским солдатом, военнопленным, и находился в городе, когда он был сожжен дотла. Я был врагом нацистов.

Я оплакивал разрушение Дрездена, потому что нацистским этот город был недолго, а до этого сотни лет он был культурным достоянием всего человечества. Такое может случиться снова. То же самое можно сказать про Ангкор-Ват, который военные технологи разрушили совсем недавно, и тоже ради какой-то воображаемой выгоды.

Дрезденская бомбардировка, свидетелем которой я стал, повлияла на мой характер намного сильнее, чем смерть моей матери, усыновление детей моей сестры, внезапное осознание, что они и мои собственные дети больше во мне не нуждаются, мой собственный развод и так далее. И меня никто не призывал оплакивать Дрезден – даже сами немцы. Даже немцам кажется, что об этом не стоит упоминать.

Я перестал думать о Дрездене, однако в 1976 году Библиотека Франклина обратилась ко мне с просьбой написать специальное предисловие к новому роскошному изданию моего романа «Бойня номер пять».

Вот что я написал:

Эта книга рассказывает о том, что случилось со мной давным-давно – в 1944 году, да и сама книга вышла уже давным-давно, в 1969 году.

Время бежит, и ключевое событие моей книги – бомбардировка Дрездена теперь кажется ископаемой окаменелостью, которая все больше погружается в битумный омут истории. Спросите какого-нибудь американского школьника – если он вообще слышал о бомбардировке, то не скажет, случилась она в Первую или Вторую мировую. Не думаю, что ему должно быть до этого дело.