Текст книги "Вербное воскресенье"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Гитлер, Ленин и другие тоже пытались взбодрить свои народы при помощи идей, которые существовали не первый год. Они сделали омерзительный выбор, как мы знаем. Выбор – непростая штука. История, проблемы с окружающей средой и средой моральной подсказывают нам, хоть мы и не хотим слышать: пора делать выбор. Мы бы с радостью передоверили выбор своим детям и внукам, но времени не остается.

По крайней мере нам не приходится выбирать между различными вариантами магии, способами влияния на Бога, дьявола или еще кого-нибудь, как приходилось делать нашим предкам. Мы больше не верим, что Бог, разозлившись на нас, насылает землетрясения, неурожаи и чуму. Мы больше не думаем, что его можно задобрить жертвоприношениями, празднествами и подарками. Что подарить тому, у кого и так все есть?

Идеальный подарок для того, у кого все есть, – ничего. Подарки следует дарить тем, кто живет на поверхности нашей планеты, на грешной земле – вот что я думаю. И если Богу это не понравится, мы обратимся в Массачусетский технологический институт. Велика вероятность, что профессора смогут Его задобрить.

У нового морального кодекса, который мы выберем, могут оказаться свои мученики. Такое сразу не разглядишь. Все трупы похожи друг на друга, однако, оглядываясь назад, историки умудряются отличать их друг от друга.

Что увидим, то увидим.

Две трети своей жизни я был пессимистом. Мне до сих пор непривычно видеть в себе оптимиста. Но сейчас я стал понимать, что недооценивал человеческий интеллект и предприимчивость. Я честно считал, что мы настолько глупы, что продолжим раздирать планету на куски, продавать их друг другу, выжигать дотла. Я не ждал термоядерной войны. Просто был уверен, что мы, как саранча, сожрем всю планету от скуки и жадности, и не за века, а в течение десяти – двадцати лет.

Килгор Траут написал научно-фантастический рассказ «Пожиратели планет». Рассказ был про нас, мы были кошмаром Вселенной. Что-то вроде межпланетных термитов – мы прибывали на планету, сжирали ее и умирали. Но прежде чем умереть, мы рассылали во все стороны космические корабли, чтобы они основали новые колонии. Мы были злокозненной заразой, ведь наша манера обращаться с планетами не была вызвана необходимостью. Заботиться о планете легко.

Наши внуки будут считать нас пожирателями планет. Более бедные, чем Америка, страны и сейчас считают Америку пожирателем планеты. Но скоро все изменится. Среди нас все больше людей, готовых сказать «нет, спасибо» нашим заводам. Когда-то мы были одержимы потреблением, думая, что это как-то утолит нашу жажду, спасет нас от одиночества.

Этот эксперимент проводился на самой богатой нации в истории. Потребление помогло немного, но не настолько, как обещала реклама, и теперь мы понимаем, как сильно производство некоторых товаров вредит планете.

Мы готовы обойтись без них.

Мы готовы обойтись без чего угодно, чтобы сохранить жизнь на планете на долгое, долгое время. Я к этому не привык. Нашу готовность можно считать религиозным энтузиазмом, поскольку он прославляет жизнь и призывает к разумным жертвам.

Это плохая новость для бизнеса, мы понимаем и это. Зато для людей, которые любят учить и управлять, новость, должно быть, поразительная. Слава Богу, что вместо суеверий у нас теперь есть надежная информация. Слава Богу, что мы можем мечтать о таких сообществах, в которых люди смогут жить в гармонии с собой и окружающими.

Вы только что слышали, как атеист дважды восславил Бога. Услышьте и это: Боже, благослови выпуск 1974 года!

Шесть лет спустя я, по крайней мере внешне, оставался непоколебимым атеистом, поскольку 27 января 1980 года, на праздновании 200-летия со дня рождения Уильяма Эллери Ченнинга, произнес эти слова в Первой приходской унитарианской церкви в Кембридже, штат Массачусетс.

Речь будет короткой. Я не буду смотреть вам в глаза.

Это был только сон. Я знаю, что это был сон. Он снился мне раньше. Это сон о позоре космического масштаба. Я стоял перед большой, прилично одетой аудиторией. Я обещал прочесть речь о самом глубоком и поэтическом из всех человеческих качеств – об уважении и чувстве собственного достоинства.

Пообещать такое мог бы только сумасшедший, но, сами понимаете, – это сон.

И вот пришло время мне произносить речь. Но было нечего сказать. Нечего.

Дубидубидубиду.

Потом я просыпаюсь и рассказываю жене свой сон. «И где это происходило, лапушка?» – спрашивает она меня. «В церкви на Гарвард-сквер», – отвечаю я, и мы долго смеемся.

Но всякий раз, как я видел тот сон, на мне были только армейские трусы цвета хаки. Сегодня я одет по-другому – может, это и не сон вовсе. Как тут поймешь?

В этом сне – если я сейчас сплю – мы отмечаем двухсотлетие со дня рождения Уильяма Эллери Ченнинга, основателя американского унитарианства. Хотел бы я родиться в общине, подобной этой, – небольшой, единодушной, процветающей и самодостаточной. В те времена члены общины имели одних предков. Соседи были похожи друг на друга, одевались похоже, одинаково развлекались и готовили одну и ту же еду. Они разделяли общие представления о добре и зле – каков был Бог, кем был Иисус.

Ченнинг вырос в среде, которую антрополог Роберт Редфилд назвал «народным обществом», – в небольшом, относительно изолированном сообществе близких друзей и родственников, стабильной огромной семье. Редфилд писал, что мы все происходим от жителей таких общин, и время от времени мы стремимся вернуться в нее. Народное общество, в его, да и в нашем представлении, – идеальный способ организовать жизнь таким образом, чтобы заботиться друг о друге, справедливо распределять блага и уважать близких.

Может, и так. Может, это тоже сон, но я не хочу так думать.

Не исключено, что народное общество Ченнинга, с центром в Гарварде, было самым интеллектуальным и творческим, какое только знало Западное полушарие. Я говорю «не исключено», потому что мы еще мало знаем про инков, ацтеков, майя и некоторые другие племена. Я даже подумывал включить в список Индианаполис времен моего деда.

Но такого общества больше нет. Его смыли волны пришельцев со всех концов света – вроде меня. Народное общество Ченнинга стало американской Атлантидой.

Одна из самых громких американских легенд связана с гибелью той Атлантиды. Это эпизод с арестом, судом и казнью Сакко и Ванцетти – жители Атлантиды устроили морской бой.

Но оборона запоздала. Ведь бой был дан буквально вчера: Сакко и Ванцетти были казнены в Чарльстонской тюрьме в 1927 году. А эта часть Новой Англии открыла ворота для чужаков с непривычными идеями и обычаями и перестала быть подлинным народным обществом за сто лет до этого, когда Уильяму Эллери Ченнингу было около пятидесяти.

Ченнинг не дожил до времен, когда в страну хлынули действительно гигантские волны иммигрантов. Однако он понял, как мне кажется, что узкие, этноцентричные проповеди, годные для народного общества, читать здесь уже не следует. Проповеди, основанные на местной истории, социологии, политике, по большей части безвредны и, возможно, даже полезны в относительно замкнутом, изолированном обществе. Почему бы проповеднику в такой общине не поднимать дух прихожан, заявляя, что они служат Богу лучше, чем какие-то там чужаки? Такие проповеди существовали издревле. Почитайте Ветхий Завет. Думаю, вам его могут одолжить в ближайшей церкви.

Когда Ченнинг начал читать в этом городе проповеди нового типа, проповеди, которые мы теперь называем унитарианскими, он призывал своих прихожан уважать, как самих себя, не только друзей и родственников. Пора было признать, что уважения достойны и чужаки, даже если у них темная кожа.

Могли ли посторонние, даже чернокожие, быть уважаемыми людьми без ведома паствы Ченнинга? Нет. Людей наделяют уважением другие люди. Я не могу пользоваться уважением, если вы меня не уважаете. И вы не можете пользоваться уважением в моих глазах, если я вас не уважаю. Если прихожане Ченнинга считали, что неграмотные черные рабы на плантациях американского Юга не достойны уважения, то рабы и на самом деле были лишены человеческого достоинства – примерно как шимпанзе.

Легко уважать своих родственников и друзей. Это даже неизбежно. Но что тогда уважение? Это всего лишь предпочтение, естественное и некритичное, которое мы отдаем самым близким людям. Выяснилось, что мы можем хорошо относиться и к чужим людям, если так повелят те, кто нас учит и направляет.

В нашем многообразном обществе не может быть ничего важнее уважения, которое каждый гражданин проявляет по отношению к другим людям.

Давайте на секунду вспомним другое общество, во всем противоположное нашему, – гитлеровскую Германию. Целое поколение солдат и полицейских было выращено в презрении к человеческому достоинству. Где появлялись гитлеровцы, исчезало уважение. Если бы нацисты захватили мир, уважение исчезло бы повсеместно. Наказание за проявление уважения к человеку? Смерть. Таким образом, мир, в котором нет уважения, и сам лишился бы достоинства.

Заброшенная могила.

Уважает ли кого-нибудь Бог? Нет, не думаю. Уважение, достоинство – эти качества имеют хождение только на Земле, только люди их проявляют.

Или не проявляют.

Что случится, если вы проявите уважение к бомжу, пьяному бродяге в штанах, полных дерьма, у которого на носу висит зеленая сопля? Беднее в финансовом смысле вы не станете. Он не сможет продать ваше уважение или обменять его на бутылку портвейна.

Тут, правда, есть подвох – если вы начнете уважать всех подряд посторонних людей наравне с друзьями и родственниками, вам захочется понять и помочь им. Этого не избежать.

Имейте в виду: почувствовав уважение к кому-нибудь, вы обрекаете себя на желание понять этого человека и помочь ему, кем бы он ни был.

Почувствовав уважение к чему-нибудь – не обязательно к человеку, – вы захотите понять человека и помочь. Многие считают достойными уважения низших животных, растения, водопады и пустыни – и даже всю планету с ее атмосферой. И теперь они вынуждены пытаться понять и помочь им.

Бедняги!

Я – потомок вчерашних эмигрантов. Мой первый американский предок, торговец из Мюнстера, атеист, прибыл сюда лет через пять после смерти Уильяма Эллери Ченнинга. Скончавшийся в 1842 году Ченнинг, вынужденный аболиционист, не видел всех ужасов войны Севера и Юга. Я лишь капелька тех волн, что затопили американскую Атлантиду.

Вера моих предков на протяжении как минимум четырех поколений представляла собой очень едкий вид агностицизма, если не сказать хуже. Когда я был ребенком, все мои родственники, мужчины и женщины, разделяли мнение Г. Л. Менкена, что верующие смешны. Многие люди, говорил Менкен, ошибочно считают, что он ненавидит набожных людей. Это не так. Он просто находил их комичными.

Почему в наше время верующие выглядят смешными? Многие постулаты их веры наука опровергла или посчитала недоказуемыми.

Но почему верующие так держатся за странную, явно выдуманную чепуху? Потому, я думаю, что эта чепуха обычно очень красива, поэтому она воздействует на более примитивные зоны нашего мозга, для которых знание – пустой звук.

Но что еще важнее: принятие вероисповедания любой конфессии означает членство в рукотворной большой семье, которую мы зовем церковной общиной. Это способ борьбы с одиночеством. Каждый раз, как я вижу человека, отбросившего здравый смысл ради религии, я думаю про себя – еще один не выдержал этого треклятого одиночества.

Я недавно прочел статью Харви Кокса, в которой он процитировал одного из отцов Церкви: «Один христианин не христианин». Мистер Кокс пишет, что для него самым важным и привлекательным свойством христианства является настойчивость в создании церковных общин и приходов.

Мы можем сказать, что один человек не человек.

Некоторые нашли другой выход – пошли в десантники. Членами этой семьи становятся люди, которые прыгают с самолетов и при этом кричат «Джеронимо!». При этом даже командующий десантными войсками не знает, почему все должны кричать «Джеронимо!», это не имеет значения.

В обществе, пораженном одиночеством, главное не поиск смысла. Главное – уйти от одиночества. Я всей душой «за».

Я пока ни слова не сказал про любовь. Оставлял ее на десерт.

Любовь изобрел шеф-повар голливудского ресторана «Браун дерби», в 1939 году. Она готовится из вяленых переспелых персиков, с медом из долины Сан-Фернандо и шоколадной обсыпкой. Традиционно подается в предварительно подогретых стеклянных мисочках.

Как знает любой побывавший в браке, любовь – скверная замена уважению.

Я говорил о почтенной традиции религиозного скептицизма в моей семье. Недавно одна из моих дочерей решила изменить этой традиции. Поселившись в одиночестве, вдалеке от родительского дома, в один прекрасный день она просто наугад выбрала себе христианскую конфессию. Теперь она обрела уважение, которое ежедневно подтверждается дружеским кивком завсегдатаев ее прихода. Я рад, что она поборола свое одиночество. Даже больше, чем рад.

Она верит, что Иисус был Сыном Бога, или даже самим Богом, – тут я не совсем уверен. У меня самого с Троицей было больше проблем, чем с алгеброй. Интересующиеся могут почитать про Никейский собор, который состоялся в 325 году от Рождества Христова. Именно там идея Троицы приобрела сегодняшнюю форму. К сожалению, мы не знаем деталей. Известно, что там присутствовал император Константин, возможно, он там даже выступал. Константин дал нам первую христианскую армию. Он мог дать нам и Дух Святой.

Не важно. Я со своей дочерью-христианкой не спорю о религии. Да и зачем? Зато я задумал пьесу о Страстях Христовых, в которой вообще не упоминается Бог, но от этого она не становится менее возвышенной. Рассказывает она по-прежнему об Иисусе Христе.

Я опишу вам лишь последнюю сцену:

Римские солдаты, используя древние полицейские процедуры, сделали все, чтобы лишить Иисуса чувства собственного достоинства и уважения в глазах окружающих. Они раздели и выпороли его. Они надели на него терновый венец. Они заставили его тащить свой тяжелый крест. Они прибили к кресту его руки и ноги. Они подняли крест вертикально, чтобы Иисус болтался в воздухе.

Группа обычных людей, которым жаль Иисуса, хочет снять его с креста, перевязать раны, накормить и напоить его. Они приближаются к кресту, но их останавливает римский солдат. Он говорит, что люди могут стоять у подножия креста, но им воспрещается прикасаться к Иисусу, не говоря уже о том, чтобы облегчать его страдания.

Таков закон.

И вот эти обычные люди – мужчины, женщины и дети – собираются у креста. Они говорят с Иисусом, поют с ним в надежде, что это скрасит его мучения. Они жалеют Христа вслух. Они пытаются почувствовать его боль, как будто надеясь забрать себе часть его боли.

Потом они опускаются на колени. Они устали.

Теперь на сцену выходит богатый римский путешественник, наживший состояние на месопотамском ячмене. Я вывел его богачом, потому что богатых все ненавидят. Распятий он повидал достаточно, по всей Римской империи. Кресты в те времена встречались так же часто, как нынче фонарные столбы.

Путешественник решает, будто люди, что вздыхают и плачут, стоя на коленях, преклоняются перед человеком на кресте. Он шутливо говорит им:

– Надо же! Вы перед ним так преклоняетесь, как будто считаете его сыном своего бога.

Одна из женщин у креста, возможно, Мария Магдалина, отвечает ему:

– О нет, сэр. Будь он Сыном Бога, он не нуждался бы в нас. Но из-за того, что это обычный человек, такой же, как все мы, ему нужно наше участие – и мы делаем все, что в наших силах.

Я понял, сейчас вижу не сон. Спасибо вам за внимание.

НЕПРИСТОЙНОСТЬ

Райя Пэган Кокс, любезная и симпатичная женщина, родилась в городе Коламбия-Сити, на северо-востоке штата Индиана, между Форт-Уэйном и Вайнона-Лейк. Семья Кокс считалась приличной, но отец спился и потерял работу.

Из-за этого Райе, которая сама еще была почти ребенком, пришлось самостоятельно вытягивать себя и младшего брата из нужды и небытия. Она поступила в Висконсинский университет, где получила степень магистра классических языков. Ее диссертационной работой стал школьный учебник по английским заимствованиям из древнегреческого и латыни. Многие школы по всей стране взяли этот учебник на вооружение, что дало ей возможность оплатить учебу брата в медицинской школе. Младший Кокс нашел себе работу в Голливуде, многие знаменитые кинозвезды предпочитали рожать в его клинике.

Райя вышла замуж за небогатого индианаполисского адвоката. Она давала уроки латыни, греческого и английского, а также занималась организацией выступлений заезжих лекторов и музыкантов. Время от времени она писала смешные и остроумные рассказы для журналов. Это позволило ей отправить своих сына и дочь в лучшие частные школы, несмотря на Великую депрессию. Ее дочь добилась больших успехов в Суортморском колледже.

Три года назад Райя скончалась, ее похоронили на кладбище «Краун-Хилл» в Индианаполисе, где-то между Джоном Диллинджером, грабителем банков, и Джеймсом Уиткомбом Райли, знаменитым поэтом. Я ее очень любил как моего хорошего друга. Она была моей первой тещей.

Я упоминаю о ней в главе про непристойности, поскольку она считала, что я использую в своих книгах некоторые нецензурные слова ради шумихи, чтобы поднять продажи. Она говорила мне по-дружески, что в кругу ее друзей эти слова имели противоположный эффект. Ее друзья больше не могли читать мои книги.

«Индианаполис мэгезин» в статье, которую я уже цитировал, практически повторил ее слова. Автор хвалил темы моих ранних книг, «Механическое пианино», «Сирены Титана», «Мать-Тьма»: «…неприятие войны и смерти, зияющая пустота, которую технология привносит в современную жизнь». Однако дальше он писал: «Но потом, несмотря на то что тематика его романов осталась прежней, стиль стал меняться. В тексте начали появляться мелкие непристойности, а в „Завтраке для чемпионов“ похабные слова и рисунки стали нормой. При чтении этих фрагментов представляется мальчуган, который показывает язык учителю».

Мальчугану, который показывает язык, было тогда уже за пятьдесят. Не один десяток лет прошел с тех пор, как мне хотелось шокировать учителя или кого-то еще. Я всего лишь хотел, чтобы американцы в моих книгах говорили так, как они говорят в реальной жизни. Почему бы и нет, спрашиваю я вновь, особенно после того, как Райя Пэган Кокс, земля ей пухом, уверила меня, что ее мои ругательства совершенно не задели.

Если бы я поговорил с друзьями Райи, они бы сказали мне то же самое – что слышали непристойные слова много раз и это их не шокировало. Но они все равно настаивали бы, что такие слова должны оставаться непечатными. Это неприлично. А нарушать приличия нехорошо.

Но еще в начальной школе я заподозрил, что запрет на слова, которые не полагается произносить приличным людям, был на самом деле уроком, заставлявшим нас молчать не только про свои тела, но и про многое, многое другое – чересчур многое, наверное.

Догадка подтвердилась, когда я учился в четвертом классе. Отец отшлепал меня при гостях за плохое поведение. Это был единственный раз, когда кто-то из моих родителей ударил меня. Я не употреблял перед гостями слов вроде «говно», «блядь» или «жопа». Я задал им экономический вопрос. Но отца так оскорбил мой вопрос, словно я обозвал гостей «тупыми пердунами». Кстати, они и вправду были тупыми пердунами.

В стране вовсю бушевала Великая депрессия. Шел, кажется, 1932 год. Двумя годами раньше меня забрали из частной школы и перевели в обычную, так что среди моих одноклассников уже не было детей богачей и политиков. Зато были дети механиков, клерков и почтальонов. Меня восхищало, что их матери умеют готовить. Моя мать не умела. Их отцы сами копались в моторах автомобилей, ремонтировали крышу и так далее. Давление среды, самая мощная сила во Вселенной, заставило меня презирать класс, к которому принадлежали мои родители.

Но когда однажды вечером к нам в гости пожаловала пара тупых богатеньких пердунов, я был вполне вежлив. Это были муж и жена – я прекрасно помню их имена, но пусть это будут Бад и Мэри Суон. В то время как множество банков повсюду разорялось, цена акций упала до нуля, закрывались заводы и магазины, мистер и миссис Суон прибыли на новом лимузине марки «Мармон». На миссис Суон была новая шуба, а на пальце у нее сияло новенькое кольцо с звездчатым сапфиром.

Мы все смотрели в окно на их машину, на шубу и кольцо. Мама и папа, вежливые, воспитанные люди, обрадовались, что у Суонов дела идут хорошо. Мне все казалось подозрительным. Все вокруг были разорены. Откуда у Суонов столько денег? Выглядело так, словно эта пара не подчинялась законам гравитации.

Мама и папа посоветовали мне присмотреться к сапфиру, чтобы я разглядел в нем красивую звезду. Я так и сделал. Но потом, чтобы разобраться в ситуации, я спросил мистера Суона, сколько он заплатил за кольцо. Тогда-то отец меня и ударил. Он шлепнул меня по заднице, одновременно подтолкнув к лестнице, так что я просто поднялся в свою комнату. Я был взбешен.

Через некоторое время мои родители узнают, к своему ужасу, что Суоны были наживкой в руках банды жуликов. Мошенники снабжали их деньгами в обмен на спектакли для знакомых, у которых могли остаться какие-то финансовые заначки. Моим родителям захотелось узнать, откуда у Суонов столько денег. Им ведь тоже нужны были деньги. Без денег они бы скоро вылетели из привычного светского общества. Повторюсь, меня эта кара уже постигла.

Суоны рассказали, что все деньги, что остались у них после биржевого краха, они вложили в чудесную компанию, которая держала свои операции в секрете. Ее владельцы втихаря создавали угольную монополию, и со временем она обязательно должна стать богаче и могущественнее «Стандард ойл». Сейчас эта компания скупает шахты, речные баржи и контрольные пакеты в железнодорожных компаниях, причем все это доставалось ей за копейки, ведь всем нужны были наличные. Наличные деньги стали редкостью. И вот Суоны и мои родители, если они согласны держать все в тайне и наскрести кое-что под матрасом, могут поставлять компании необходимую наличность.

Вскоре, когда в мир внезапно вернется процветание, цена компании вырастет в сотни раз. Но уже сейчас владельцы начали выплачивать дивиденды – настолько она доходная. На свои дивиденды Суоны купили «мармон», шубу и кольцо со звездчатым сапфиром.

Конечно, мои родители вложили свои деньги. Они, подозреваю, нашли покупателей на свои картины, восточные ковры или дорогие отцовские ружья – в годы процветания отец собирал коллекционное оружие.

В детстве моим родителям так прочно привили правила вежливости и хорошие манеры, что для них было невозможно заподозрить своих старых друзей в сотрудничестве с жульем. Они не владели простыми и привычными словами не только для обозначения частей и различных функций тела, в частности, репродуктивной и выделительной. В их словарях отсутствовали крепкие слова для обозначения предательства и лицемерия. Хорошие манеры сделали моих родителей беззащитными перед хищниками высшего света, из их же собственного класса. Конечно, тут сыграл свою роль наш старый друг, давление среды.

И разумеется, никакой угольной монополии не существовало. Люди, которым достались наши деньги, спустили их на скачки и танцовщиц из варьете, кроме, наверное, четверти, которую они оставили Суонам в качестве дивидендов.

Недавно я говорил по телефону с родственницей из Индианаполиса, молодой замужней женщиной. Я сказал ей, что боюсь приезжать в родной город, потому что не могу примириться с тем, что мои старшие родственники любят меня, но ненавидят мои книги. Она ответила, что они принадлежат к Викторианской эпохе и меняться им уже поздно. Они не в состоянии перебороть свое отвращение к неприличным книгам.

Ее слова заставили меня вспомнить о Виктории, правительнице Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, императрице индийской, которая родилась в 1819-м, задолго до того, как первый из моих американских предков прибыл в эту страну, а умерла в 1901-м, когда мой отец уже учился в Шортриджской средней школе. Я спросил себя, почему считается, что при любом упоминании телесных функций королева падала в обморок?..

Я не верю, что Виктория действительно перепугалась бы, покажи я ей рисунок моей дырки от задницы, сделанный для моего «Завтрака для чемпионов». Вот как выглядит дырка в моем заду:

Я добавил его к своей подписи, теперь она вот такая:

Что на самом деле чувствовала бы королева Виктория, увидев эту, как она сама считала, непристойность? Увидела бы в ней посягательство на ее право устрашать, крошечную угрозу откуда-то издалека, совсем несерьезно, незначительно, на самой окраине? Она придумала особые правила, чтобы с самых окраин до нее доходил сигнал о приближении чего-то настолько грубого, настолько экстраординарного, что привлекло бы ее внимание к тяготам ирландцев, к жестокости фабричного труда, к аристократическим привилегиям, к приближению мировой войны и всему такому? Если она не могла смириться с тем, что люди время от времени пускают газы, как можно было ожидать, что она, не падая в обморок, выслушает новость о настоящих проблемах?

Надо же, какую изощренную схему придумала королева Виктория, чтобы заставить людей сомневаться, можно ли им претендовать на право распоряжаться собственными жизнями. Она убедила их, что право на самоуправление они заслужат только тогда, когда прекратят думать о том, о чем нормальные люди не могут не думать.

Благовоспитанные матери семейств Викторианской эпохи не могли не последовать ее примеру: они, разумеется, в том же духе муштровали своих детей, своих слуг и, если это им сходило с рук, своих мужей.

Какой из моих рассказов самый неприличный? Безусловно, «Большая звездная ебля», первый рассказ в истории литературы, в котором слово «ебля» было вынесено в заглавие. Это, наверное, и последний рассказ, который я написал. Сочинил я его по просьбе моего друга Харлана Эллисона для антологии «Другие опасные видения». Права на издание принадлежат ему, но, с его разрешения, я привожу рассказ тут.

БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДНАЯ ЕБЛЯ

В 1987 году в Соединенных Штатах Америки был принят закон, позволяющий молодым людям подавать в суд на своих родителей за неправильное воспитание. Проигравших родителей обязывали выплачивать детям компенсацию и даже сажали за решетку в случае серьезных педагогических ошибок. Делалось это не только ради справедливости, но и для уменьшения рождаемости, так как еды на Земле больше не становилось. Аборты стали бесплатными. Более того, решившаяся на аборт женщина могла получить ценный приз – настольную лампу или напольные весы, на выбор.

В 1989 году Америка решилась на крупный проект, «Большую звездную еблю». Это была серьезная попытка вытолкнуть человеческую жизнь во Вселенную – ведь все понимали, что на Земле ей недолго осталось. Все вокруг превратилось в говно, пивные банки, ржавые машины и пластиковые бутылки. Интересная штука случилась на Гавайях – много лет мусор сваливали в жерла потухших вулканов, и тут парочка вулканов решила проснуться и выблевала все обратно.

В смысле языка наступила полная вседозволенность, даже президент постоянно употреблял слова вроде «блядь» и «на хуй», и никого это не задевало и не оскорбляло. Все нормально. Президент назвал «Звездную еблю» звездной еблей, и термин прижился. На самом деле это был космический корабль с необычным грузом: тремя с половиной центнерами сублимированной молофьи. Его собирались направить в сторону галактики Андромеды, что в двух миллионах световых лет от Земли. Корабль назывался «Артур Кларк» – в честь знаменитого космического первопроходца.

Запуск назначили на полночь 4 июля. Дуэйн Хублер и его жена Грейс уже с десяти вечера уселись перед телевизором в своем скромном домике в Элк-Харбор, Огайо, на берегу того, что когда-то было озером Эри. Теперь бывшее озеро стало болотом, полным канализационных стоков. В нем завелись миноги-людоеды, гигантские твари метров по пятнадцать длиной. Дуэйн работал охранником в местном исправительном учреждении для взрослых, всего в паре километров от дома. На досуге он мастерил скворечники из пустых бутылок от моющего средства. Дуэйн продолжал делать и развешивать скворечники в своем дворе, хотя птицы давно уже вымерли.

Дуэйн и Грейс смотрели фильм о сублимации молофьи. Небольшую пробирку с образцом, предоставленным главой факультета математики Чикагского университета, мгновенно заморозили в жидком азоте. Потом ее перенесли под стеклянный колокол, в котором создали вакуум. Вода улетучилась вместе с воздухом, оставив в пробирке тонкий белый порошок. Всего ничего, заметил Дуэйн Хублер, но в пробирке содержалось несколько сотен миллионов сперматозоидов в анабиозе. Изначально порция – средняя по размеру – составляла около двух кубических сантиметров. Получившийся порошок, по прикидкам Дуэйна, уместился бы в игольном ушке. А скоро к Андромеде полетит больше трех центнеров этого порошка.

– Ебать Андромеду! – сказал Дуэйн, и это не было ругательством. Он всего лишь повторил лозунг, размещенный на рекламных щитах и перетяжках по всему городу. Еще встречались надписи «Андромеда, мы тебя любим», «У Земли на Андромеду стояк» и тому подобное.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел старый друг семьи, местный шериф.

– Как дела, старая блядь? – спросил Дуэйн.

– Не жалуюсь, уебок, – ответил шериф, и они некоторое время таким вот образом обменивались любезностями. Грейс хихикала, слушая их остроумный диалог. Будь она хоть чуточку наблюдательнее, вряд ли смеялась бы так беззаботно. Шерифа что-то беспокоило, хотя он и пытался скрыть это под напускной веселостью. В руке он держал какие-то официальные бумаги.

– Присаживайся, жопа с ручкой, – сказал Дуэйн, – поглядишь, как Андромеде вдуют по самые гланды.

– Если я не ошибаюсь, – ответил шериф, – мне для этого придется сидеть тут больше двух миллионов лет. Моя супружница волноваться начнет.

Он был намного умнее Дуэйна. Его молофья стала частью груза «Артура Кларка» в отличие от семени Дуэйна. Чтобы молофья прошла отбор, IQ человека должен был составлять не ниже 115. Исключения делались для выдающихся спортсменов, талантливых музыкантов или художников, но Дуэйн в их число не попал. Вопреки его ожиданиям строителей скворечников не признали ценными представителями человеческой породы. Зато главному дирижеру Нью-Йоркского филармонического оркестра можно было внести хоть целый литр. Ему было шестьдесят восемь лет. Дуэйну – сорок два.

Теперь по телевизору выступал пожилой астронавт. Он говорил, что хотел бы полететь туда, куда отправляется молофья. Но вместо этого он будет сидеть дома, наслаждаться воспоминаниями и стаканом «Жаха». «Жахом» назывался официальный напиток астронавтов – сублимированный апельсиновый сок.