Текст книги "Вербное воскресенье"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Как раз в это время на выходные приехал Марк, который изучал теологию в Суортморском колледже. Помимо прочего, он был борцом-средневесом в очень неплохой форме. Марк отпустил бороду, на нем была рабочая рубаха, синие джинсы, а за спиной у него висел вещмешок. Все в нем от одежды до, пожалуй, даже осанки словно сошло со страниц книг Керуака.

Едва увидев Марка, Керуак вскочил и смерил его злобным взглядом. В комнате стало тихо, как в салуне перед дракой.

– Ты думаешь, что понимаешь меня? – спросил Марка Керуак. – Ты ни капельки меня не понимаешь! Будешь драться со мной?

Марк молчал, не понимая, что это за тип и с чего он такой злой.

Керуак считал себя отличным драчуном и спросил Марка, неужели тот на самом деле надеется победить.

Марк понял одно – возможно, ему действительно придется драться с этим человеком. Он не испытывал особого желания, но, в сущности, не был против.

Но тут Керуак шлепнулся обратно на стул, тяжело дыша, мотая головой и повторяя:

– Нет, совсем меня не понимает…

Чуть позже, когда Керуак с Боулзом ушли, мы с Марком поговорили о Керуаке, который на тот момент заканчивал свою семнадцатую, последнюю книгу. Очень скоро он скончался.

Оказалось, что Марк не читал Керуака.

Теперь Марк стал врачом, он женат на Пэт О’Ши, школьной учительнице, у них есть сын, Закари Воннегут, ему сейчас три года, он первый из моих внуков и пока что единственный, кто носит мою своеобразную фамилию. Марк первый из Воннегутов, кто пошел в лекари, и второй, кто получил докторскую степень. Первым, разумеется, был мой брат Бернард, доктор химических наук. Поэт Конрад Эйкен как-то сказал мне, что дитя будет соперничать с отцом в области, где отец слаб, там, где отец ошибочно считает себя вполне успешным. Эйкен, по собственному признанию, так и сделал. Его отец был универсалом – хирург, спортсмен, немного музыкант, немного поэт и так далее. Эйкен сказал, что стал поэтом из-за того, что понял, что стихи у его отца выходили не очень-то.

Тогда кем окажусь я, если принять его точку зрения? Кто я есть в представлении моих собственных детей, с энтузиазмом соревнующихся со мной во всех занятиях, которые я когда-либо пробовал, включая сочинительство? Я немного играл в шахматы, и теперь все они без труда обыгрывают меня. Я немного рисовал, и теперь Джим Адамс, Марк Воннегут, Эдит Воннегут и Нанетт Воннегут рисуют так, как я и не мечтал. Собрался вот этой осенью устроить выставку рисунков, и все никуда не годятся…

Да, я еще немного столярничал, и теперь Джим Адамс, Курт Адамс, Стив Адамс и Марк Воннегут стали отличными краснодеревщиками. Список можно продолжить.

Марк написал первоклассную книгу. Эдит не только написала, но и сама подготовила иллюстрации к первоклассной книге.

Я когда-то баловался с фортепиано и кларнетом, но Стив Адамс теперь сочиняет собственную музыку и играет на гитаре в кабаре, а Марк играет на саксофоне и клавишных в джаз-банде, состоящем исключительно из врачей.

Кошмар.

Я решил, что должен уважать личное пространство двух своих дочерей, поэтому о них я напишу совсем чуть-чуть. Нанетт и Эдит – талантливые художницы. Обе они обнаружили, что жизнь художника полна одиночества. Эдит уверена, что одиночество – не слишком высокая цена. Нанетт собирается стать медицинской сестрой, а картинами занимается для собственного удовольствия.

А тем временем рукотворная погода политики, экономики и технологии будет швырять их по жизни то туда, то сюда.

Что из работ моих детей нравится мне больше всего? Наверное, это письмо, которое написала моя младшая дочь Нанетт. Оно такое искреннее! Нанетт написала его «Мистеру X.», раздражительному клиенту ресторана на Кейп-Код, в котором она работала официанткой летом 1978 года. Клиента так разозлило обслуживание в тот вечер, что он решил высказать свои претензии руководству ресторана в письменном виде. Руководство повесило письмо на доску объявлений на ресторанной кухне. Ответ Нанетт гласил:

Дорогой мистер X.

Я, как начинающая официантка, сочла своим долгом ответить на письмо, направленное Вами администрации «АВС-Инн». Ваше письмо причинило ни в чем не повинной девушке больше страданий, чем Ваше неудовольствие от не вовремя поданного супа и слишком рано унесенного с Вашего стола хлеба.

Я верю, что неопытная официантка Вас действительно обслужила неидеально. Я припоминаю, что в тот вечер она была чем-то расстроена и встревожена, но надеялась, что ее ошибки и неловкость будут встречены с пониманием, как следствие неловкости. Я и сама совершала ошибки в подобной работе. К счастью, мои клиенты относились к этому с юмором и сочувствием. Я многому научилась на тех ошибках и всего через неделю, благодаря помощи и поддержке других официанток и посетителей, чувствую себя намного увереннее и редко ошибаюсь.

Я ни секунды не сомневаюсь, что Катарина станет умелой официанткой. Вы должны понимать, что учиться обслуживать столики столь же сложно, сколь учиться жонглировать. Трудно обрести верный ритм и сохранять равновесие, но, нащупав их, закрепляешь эти навыки крепко и навсегда.

Право на ошибку есть даже у работников таких безупречных заведений, как «АВС-Инн». Официантки не роботы. Это живые люди. Вы, возможно, не понимали, что, указав имя девушки, Вы не оставили администрации иного выхода, кроме как уволить ее. Катарина осталась без работы на лето, а впереди ведь школа.

Вы представляете, как нелегко найти работу в это время? Вы знаете, с каким трудом молодежь в наши дни сводит концы с концами? Я считаю своим долгом попросить Вас дважды подумать о том, что в жизни важно, а что нет. Я надеюсь, что, тщательно обдумав мои слова, в будущем Вы постараетесь поступать гуманнее и осторожнее.

Искренне Ваша,

                       Нанетт Воннегут.

НЕПОНЯТЫЙ ДЖОНАТАН СВИФТ

Как думаете, возможно ли для человека моего положения писать плохо настолько, чтобы редактор забраковал мой текст? Да, возможно. Конечно, придется потрудиться. Поскольку в этой книге собраны плоды моего тщеславия, я решил вставить в нее один пример подобной работы. Это статья про Джонатана Свифта, которую я написал в качестве предисловия к новому изданию «Путешествий Гулливера».

Возражения издателя состояли в том, что я преподнес Свифта слишком сентиментальным, потому, видимо, что поленился детально ознакомиться с его биографией. Вот что ему так не понравилось:

«Ступай, путник, и подражай, если можешь, тому, кто мужественно боролся за дело свободы», – гласит в переводе с латыни его эпитафия. Джонатан Свифт (1667–1745), англиканский священник, сам написал так о своей длинной жизни. Он похоронен рядом с женой в дублинском соборе Святого Патрика, где служил настоятелем последние тридцать два года своей жизни. Именно в Дублине он написал «Путешествия Гулливера», книгу, которая по масштабам поспорит с любым собором. Назначение в собор Святого Патрика разочаровало его. Он надеялся получить епископство в Англии. Но, по словам исследователя его творчества Рикардо Кинтаны, случилось так, что Свифт стал «первейшим гражданином Дублина и самым патриотичным настоятелем в Ирландии». Невозможно представить, чтобы в нашем тонкокожем обидчивом обществе такой яростный сатирик стал бы настоятелем собора и уважаемой общественной фигурой.

«Путешествия Гулливера» он начал писать приблизительно в том же возрасте, что я сейчас, в пятьдесят четыре, а закончил в шестьдесят лет. Тогда он уже был широко известен как один из самых смешных и язвительных авторов своего времени и всех времен вообще. При этом идеи его работ сохраняли неизменную серьезность, поэтому я предполагаю, что «Путешествия Гулливера» можно читать как серию крайне важных проповедей, сочиненных в эпоху кризиса христианских ценностей, который все еще продолжается. Кризис, по моему мнению, заключается вот в чем: взрослые христиане больше не собираются считать себя маленькими божьими овечками.

Свифт умер до изобретения паровой машины, стального плуга или Конституции США, если на то пошло. Однако он уже знал про микроскопы, телескопы и дифференциальное исчисление, про гарвеевскую теорию циркуляции крови, ньютоновские законы движения и другие новшества. Все это заставляло подозревать, что естественный порядок вещей, загадочный и непоколебимый, на деле вдруг окажется поразительным механизмом, который можно изучать, который можно даже разбирать на части и собирать воедино. Человеческое знание постепенно обретало способности менять жизнь в таком масштабе, который раньше был доступен только армиям и природным катаклизмам. Поэтому первый гражданин Дублина решил, что нам нужно по-новому, без сантиментов, ради блага Вселенной, взглянуть на обезьян, которые вдруг посягнули на мысли такого масштаба. Вот ведь бараны!

В «Путешествиях Гулливера» Свифт ставит столь высокую планку трезвого и безжалостного взгляда на людей, что соперничать с ней может, пожалуй, только военный опыт, и то частично. Он уменьшает нас, мочится на нас, увеличивает нас и заглядывает в наши самые тошнотворные глубины, заставляет нас показывать нашу глупость и ненадежность, делает ужасно старыми. На страницах своей книги Свифт ставит над нами унизительные эксперименты, плод его богатого воображения. Что мы узнаем из этих, достойных Освенцима, экспериментов? Лишь одно, если верить герою Свифта, капитану Гулливеру: мы невероятно отвратительны. Мы точно знаем, что, слава Богу, это не мнение самого Свифта, ведь он, позволяя Гулливеру утверждать, что мы не лучше блевотины, объявляет Гулливера безумцем. Это выражается и в гулливеровском восхищении лошадьми, к которым сам Свифт не испытывал ничего, кроме спокойной симпатии. Гулливер перестал быть надежным свидетелем, каким был в первой главе.

Моя школьная учительница уверяла нас, что нужно быть чуточку сумасшедшим, чтобы так сильно подчеркивать человеческую мерзость, как это делал Свифт. А ведь он завел эту волынку задолго до того, как Гулливер сошел с ума. Если бы она была еще жива, я бы сказал ей сейчас, что волынка эта играет так громко, что становится нелепой, и нелепость эта осознанная – Свифт преподает нам урок не менее важный, чем отказ быть овцами. Он показывает, что наша готовность с отвращением относиться к себе и к другим не способствует сохранению цивилизации, как кажется многим людям. Отвращение на самом деле сильно вредит здравому смыслу, оно может заставить нас предать собственные интересы, может свести с ума.

Свифт не развивает эту тему, за него это сделала история последних ста с лишним лет. Что позволило цивилизованным людям строить и наполнять другими людьми концентрационные лагеря? Отвращение. Что заставляет их бомбить незащищенные города, пытать заключенных, избивать собственных жен и детей или вышибать себе мозги? Отвращение. Да. Мне кажется, что «Путешествия Гулливера» – замечательная попытка вкатить нам сверхдозу отвращения, чтобы мы получили иммунитет к этой опаснейшей болезни.

Эта редакция «Путешествий Гулливера» основана на издании 1971 года, редактором которого был Пол Тернер, профессор английской литературы в Оксфорде. Прежнее издание было полнее, там было предисловие и сотни интересных редакторских примечаний. Всем, кто хотел бы больше узнать о параллелях между сюжетом и приключениями самого Свифта, я рекомендую оксфордское издание. Мистер Тернер размышляет о правдоподобии бесконечных выдумок капитана Гулливера. К примеру, он пишет: «Один фут в Лилипутии соответствует одному дюйму нашего мира. Могг указывает на некоторые биологические ограничения: у лилипута кора головного мозга (средоточие интеллекта) намного меньше, чем у шимпанзе; на его голове не поместятся нормальные глаза; ему придется потреблять в восемь раз больше калорий на единицу веса, чем нормальному человеку, – двадцать четыре приема пищи в день вместо трех». По поводу великанов Бробдингнега он вновь ссылается на Могга, «который назвал двадцатиметрового человека „инженерно невозможным“. Для того чтобы выдерживать его вес (около девяноста тонн), придется значительно изменить скелет: укоротить ноги, уменьшить голову, сделать более массивной шею и крупнее туловище (чтобы уместились внутренние органы столь огромной машины)». И так далее.

У издателей подобной, лишенной примечаний и сносок, версии «Путешествий» есть, конечно, свое оправдание. Они говорят, что автор, как все другие авторы, желал, чтобы его книгу любили саму по себе. Если дух Джонатана Свифта витает сейчас где-то неподалеку, он, должно быть, возмущен тем, что я, как йеху, примазался к его тексту. Я прошу прощения. Грех мой прежде всего в том, что я тщеславно осмелился поставить свое имя рядом с именем Свифта. Но не меньший грех – я не смог передать, сколько ярости, радости и иррациональности потребовало создание этого шедевра. Восхваляя здравый смысл «Путешествий Гулливера», я представил эту книгу слишком здравой.

ДЖЕКИЛЛ И ХАЙД НА НОВЫЙ ЛАД

Я подружился с Ли Губером, бродвейским продюсером, когда мы вместе работали в Совете по искусству штата Нью-Йорк. Летом 1978-го он попросил меня написать современную версию «Доктора Джекилла и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона – для музыкальной постановки. Оригинальная повесть, кстати, малюсенькая – каких-то шестьдесят страниц. В ней не прописаны характеры, персонажи удивительно схематичные и плоские. Это была первая книга Стивенсона, за которую он получил деньги.

Я за свою работу не получил ни гроша. По-моему, вышло превосходно, может, чуточку небрежно и коротко. Мюзикл называется «Профессор химии»:

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Время: настоящее, весна. Место: Свитбредский колледж, небольшая школа изящных искусств в пригороде Филадельфии.

Картина первая.

Занавес поднимается.

У ворот колледжа, полдень. На сцене хор студентов и студенток, убитых горем. Студенты демонстрируют скорбь разными нелепыми способами. Среди них – симпатичная, легкомысленная студентка по имени Кимберли. Ее дружка зовут Сэм. В руках у всех свежий выпуск студенческой газеты с одной новостью: колледж разорен и скоро закроется насовсем.

КИМБЕРЛИ. Не может быть!

СЭМ. Что это за мир, в котором происходит такое?

СТУДЕНТ ПЕРВЫЙ. Что за гадкое, прогнившее общество!

И далее в том же духе. Крики становятся музыкальнее, движения – ритмичнее, постепенно они сливаются в танец и песню про немилосердную судьбу. Что конкретно случилось, никто не говорит. Постепенно танцующие замирают в позах, выражающих уныние.

СТУДЕНТ ПЕРВЫЙ. Я бы сейчас напился.

СЭМ. И что это даст?

СТУДЕНТ ПЕРВЫЙ. Ну хоть вырвет.

СЭМ. Тебя и так вырвет.

(Входит громогласная Салли Карткарт, похожая на Джуди Гарланд. На ней костюм болельщицы, в руках помпоны. Она не слышала новость.)

САЛЛИ. Эй, пиплы, чего все грустные? Весна же!

КИМБЕРЛИ. Салли, ты где была?

САЛЛИ. На тренировке команды болельщиц. (Демонстрирует па.) Делай С, делай В, делай И, потом Т! Делай Б, делай Р, делай Е и Д! Свитбред! Свитбред! Свитбред!

СЭМ. Салли, колледж разорен.

САЛЛИ. О нет!

СЭМ (протягивает ей газету). Вот свежая «Печень». Там все написано.

КИМБЕРЛИ. Такое не напечатали бы, не будь это правдой.

САЛЛИ (читает). «Банкротство! Через две недели закроется навсегда». Самый невинный колледж в мире.

СЭМ. Бросай свои помпоны, Салли. Не за кого теперь болеть.

САЛЛИ. Я их не брошу, Сэм. Но опущу вниз.

ХОР (в один голос). Вниззззззззззззззззззззззз.

Входят Джерри Риверс, президент студенческого союза, похожий на Микки Руни, и его отчим, Фред Легхорн, смекалистый король механизированного птицеводства.

СЭМ. Эй, это же Джерри Риверс, президент студсоюза.

ДЖЕРРИ. Банде привет. Знакомьтесь, это пятый и, возможно, последний муж моей матери, Фред Легхорн, крупнейший производитель курятины в мире.

САЛЛИ. Мистер Легхорн, вам куры не надоели?

ЛЕГХОРН. Человеку, которому надоели куры, надоела жизнь.

СЭМ. Джерри, ты слышал о банкротстве?

ДЖЕРРИ. Да. Я как раз думал, что теперь делать простым ребятам вроде нас.

Джерри складывает руки за спиной и танцует степ, обдумывая проблему. Потом останавливается и обращается к хору.

ДЖЕРРИ. Ребята, идеи есть?

Члены хора складывают руки за спиной и в унисон повторяют его движения. Потом останавливаются и с великолепным хоровым эффектом пропевают следующую реплику.

ХОР (поет). Что простые ребята вроде нас могут поделать?

ЛЕГХОРН. Например, устроить ярмарку пирожных.

САЛЛИ. Мистер Легхорн, а вы дадите нам пару миллионов гринозавров?

ЛЕГХОРН. Я приехал сюда, чтобы посмотреть, что мой пасынок получает за десять тысяч долларов в год, и, честно сказать, я не впечатлен. Это место похоже на Диснейленд, только без аттракционов.

КИМБЕРЛИ. Но мы – будущее вашей страны!

ЛЕГХОРН. Вот и я о чем.

ДЖЕРРИ. Погодите! Есть! Придумал! Мы все вместе поставим бродвейский мюзикл!

ХОР (пораженно, в один голос). Ох ты! Ты думаешь, получится?

ДЖЕРРИ. Почему бы нет? Выведем эту высокопарную дребедень на Бродвей и за месяц сделаем столько, что этой академической шарашке хватит на годы вперед!

ХОР (в один голос). Иди ж ты!

САЛЛИ. Джерри, у меня только один вопрос: мы все еще любим друг друга?

ДЖЕРРИ. Несмотря на банкротство? Пока не знаю. Увидим.

САЛЛИ. Я подожду.

Входит Элберт Уайтфит, любимый всеми президент колледжа и философ. Он вне себя из-за банкротства колледжа. Доктор Генри Джекилл, уважаемый декан факультета химии, и Попс, престарелый охранник колледжа. На Уайтфите и Джекилле академические шапочки и мантии. Попс в комичной униформе.

Сцена очень драматичная. Студенты с ужасом и жалостью наблюдают, как Уайтфит рвет на себе седые волосы, разрывает мантию, высыпает на себя мусор из урны и тому подобное.

УАЙТФИТ. Я больше не хочу жить!

ПОПС. Сэр, прошу вас – на вас смотрят студенты!

УАЙТФИТ. Мне все равно!

ПОПС. Учащимся не стоит видеть президента своего колледжа в таком состоянии. Они могут написать домой.

УАЙТФИТ. За то, что я натворил, меня стоит повесить на ветке старого вяза.

ДЖЕКИЛЛ. Элберт, вы не сделали ничего такого, чего бы до вас не делали миллионы других простаков.

УАЙТФИТ (обнимает Джекилла). Ох, доктор Генри Джекилл, декан химического факультета и мой лучший друг. Верный мой Генри, единственный преподаватель, известный по всему штату.

ДЖЕРРИ. Президент Уайтфит, доктор Джекилл, – а что случилось с уставным фондом колледжа? Я думал, он велик, инвестирован в надежные акции – «Ксерокс», «Полароид», «Ай-Би-Эм», другие крупные компании…

УАЙТФИТ (горестно повторяет). «Ксерокс», «Полароид», «Ай-Би-Эм».

ХОР. «Ксерокс», «Полароид», «Ай-Би-Эм».

Тут начинается грандиозный ритмический номер. Быстрее и громче, громче и быстрее все повторяют названия крупных акционерных обществ. Всех захватывает безумный, дикий танец богатства. Потом танцоры затихают, тяжело дыша.

ЛЕГХОРН. Так что случилось с акциями?

КИМБЕРЛИ (сексуально возбужденная богатством). С крутыми-брутыми-друтыми голубыми фишками? Ням-ням!

УАЙТФИТ. Два месяца назад в мой кабинет зашел сладкоречивый молодой консультант по инвестициям. Я как раз читал Платона.

СЭМ. Диалоги?

УАЙТФИТ (с негодованием). Хватит! Я больше не обязан отвечать на эти дурацкие вопросы. Я читал Платона. Точка.

СЭМ. Да, сэр.

УАЙТФИТ. Все равно там все так перепутано… Иди пойми, где начало, а где конец. Ну, так вот, этот консультант мне говорит: «Оторви свой измученный взгляд от пожелтевших страниц, старый философ. Посмотри на мир, каким он является сейчас! Ты можешь сделать много денег! Через два месяца Свитбредский колледж будет в два раза богаче Гарварда!»

САЛЛИ. Но Гарвард большой!

КИМБЕРЛИ. Гарвард крутой!

СЭМ. Да, там все серьезно.

УАЙТФИТ. «Вложи все во фьючерсы на какао», – сказал он.

ЛЕГХОРН. Господи!

УАЙТФИТ. Умоляю вас, Бога ради, не упоминайте при мне какао, никогда!

САЛЛИ. А что такое фьючерсы на какао?

УАЙТФИТ. Я так и не узнал.

КИМБЕРЛИ. Я схожу в библиотеку и выясню.

УАЙТФИТ. Для этого вы сюда и приехали – учиться и выяснять.

ЛЕГХОРН (обращаясь к Кимберли). Смотри на букву «К».

КИМБЕРЛИ (искренне). Спасибо за совет.

Кимберли уходит.

УАЙТФИТ. Если бы моя докторская диссертация не была посвящена философскому отрицанию самоубийства, сейчас я был бы уже мертв.

ДЖЕРРИ. Доктор Уайтфит?..

УАЙТФИТ (впадает в безумие от презрения к самому себе). Га-га-га.

ДЖЕРРИ. Сэр, я тут поговорил с ребятами, мы думаем, что смогли бы поставить мюзикл на Бродвее.

УАЙТФИТ. Ик!

ЛЕГХОРН. Это самый умный ваш ответ.

ДЖЕРРИ. Я пока не решил, о чем будет мюзикл.

САЛЛИ. Ты же гений шоу-бизнеса, Джерри. Ты можешь все!

СЭМ. Мюзикл про Иисуса Христа?

ДЖЕРРИ. Может быть.

САЛЛИ (поет на мотив «Мои милый Августин»).

Я Мария Магдалина,

Магдалина, Магдалина,

Я Мария Магдалина.

Всем вам привет.

ПОПС (на тот же мотив).

Я болен лепрою,

Лепрою, лепрою,

Я болен лепрою,

Исцелите меня.

ДЖЕРРИ. Не, не. Иисуса Христа уже распинали на сцене. (Спохватившись.) Слушай, Попс, я и не знал, что ты поешь.

ПОПС. Я должен был стать звездой сцены, экрана и радио. Но потом мою собаку задавила машина, и у меня начался период глубокой депрессии, от которой я так и не оправился. В детстве никто не мечтает стать охранником в колледже.

ДЖЕКИЛЛ. Хреново… Ты бы сказал мне – может, я придумал бы какое-нибудь лекарство. Все-таки химия по моей части.

УАЙТФИТ. Ты уже дал миру рецепт чудного бананового пирога.

ДЖЕКИЛЛ. Сейчас я обдумываю кое-что действительно опасное, на Нобелевку потянет. Банановым пирогом людей не напугаешь.

ДЖЕРРИ. Ну чего, ребята? За работу! Айда в Мемориальный театр имени Милдред Пизли Бэнгтри, посмотрим, что у нас есть в пороховницах. Будем репетировать всю ночь!

ДЖЕКИЛЛ. Я тоже не буду спать! Это замечательно! Такого пинка я жду уже несколько лет.

Все студенты уходят.

ЛЕГХОРН. Кто такая Милдред Пизли Бэнгтри?

УАЙТФИТ. Кабы я знал.

Входит Кимберли.

КИМБЕРЛИ. Простите…

Легхорн, Джекилл, Уайтфит и Попс собираются в вокальный квартет и поют лирическую балладу «Чем помочь тебе, девочка моя?».

КИМБЕРЛИ. Вы закончили?

ЛЕГХОРН, ДЖЕКИЛЛ, УАЙТФИТ, ПОПС (а капелла, на четыре голоса). Закончили.

КИМБЕРЛИ. Как пройти в библиотеку?

ЗАНАВЕС

Картина вторая: лаборатория доктора Джекилла. Десять часов вечера. В нарисованном заднике прорезаны окно и дверь.

Занавес поднимается.

Часы на здании библиотеки отбивают десять ударов.

Воет собака. Доктор Джекилл сидит в одиночестве и чертовски сильно старается совершить какое-нибудь открытие. Из театра доносятся звуки репетиции.

ДЖЕКИЛЛ. Ядрить твою бора муть. Ну, пораскинь уже мозгами, а? Господи, как же муторно выдумывать что-то, до чего еще никто не додумался. Все, о чем я думаю, уже кем-то придумано.

В окне появляется Джерри. Вид у него унылый.

ДЖЕРРИ. Доктор Джекилл, видимо, вам придется спасать колледж в одиночку. Мы не смогли ничего придумать.

ДЖЕКИЛЛ. Мальчик мой, тут, в лаборатории, дела тоже не блестящи. Ну почему всякий раз, как человеку понадобится идея, достойная Нобелевской премии, ее невозможно найти?

ДЖЕРРИ. Пошлю вам немного вдохновения. Может, поможет.

ДЖЕКИЛЛ. Вдохновения?

ДЖЕРРИ. Сами увидите.

Джерри выходит. В дверь стучится Легхорн.

ДЖЕКИЛЛ. Антре.

Входит Легхорн с бутылью зеленого химиката.

ЛЕГХОРН. Я хотел вас попросить провести анализ этой штуки. Один из моих конкурентов добавляет эту дрянь в корм своим курам. Интересно узнать, что там такое. Я хорошо заплачу.

ДЖЕКИЛЛ. Это как просить Альберта Эйнштейна проверить вашу бухгалтерию.

ЛЕГХОРН. Да он шнурки себе не мог завязать, не то что… Это всем известно. (Читает надписи на колбах и бутылях.) Два литра ЛСД! Амфетамины! Барбитураты! Кваалюд! Витамин Е! Для чего вам столько?

ДЖЕКИЛЛ. Отбирал у студентов. Накопилось.

ЛЕГХОРН. Неудивительно, что они себя считают такими талантливыми. Так, я дам вам пять сотен, если представите полный анализ до того, как я отсюда уеду, то есть до завтрашнего полудня. Это, разумеется, на случай, если у вас что-то не выгорит с Нобелевской премией. Спокойной ночи.

Легхорн выходит. Джекилл нюхает содержимое бутылки.

ДЖЕКИЛЛ. Ух, тыыыы! Аж шерсть дыбом стала. Аромат – смесь крема после бритья и солдатских ботинок.

САЛЛИ (игриво). Доктор Джекилл, доктор Джекилл.

ДЖЕКИЛЛ. Антре.

Входит Салли. За ней очередь студенток в просвечивающих ночных рубашках. Они пришли, чтобы вдохновить его.

Среди них Кимберли.

ДЖЕКИЛЛ (остолбенело отступает). Это что, подстава? Я всю жизнь сторонился секса!

САЛЛИ. А это и не секс.

ДЖЕКИЛЛ. Нет?

САЛЛИ. Мы музы. Джерри нарядил нас музами и велел прийти и вдохновить вас.

ДЖЕКИЛЛ. Не хотелось бы объяснять это полиции.

САЛЛИ. Вы просто расслабьтесь и получайте удовольствие.

Звучит музыка. Девушки водят хоровод вокруг Джекилла и с Джекиллом, щекочут его, дуют ему в уши, увивают венками и тому подобное.

Танец заканчивается, оставляя Джекилла в невероятно двусмысленной позе.

Без стука входит Уайтфит, он взбешен.

УАЙТФИТ. Я возмущен! Я поражен! Я взбешен!

ДЖЕКИЛЛ. Это не то, что вы думаете.

УАЙТФИТ. Я думаю, что вижу профессора, который водит хоровод.

САЛЛИ. Это наша вина, доктор Уайтфит.

УАЙТФИТ. Да что вы знаете, глупые девственницы? Вы собственной задницы не сможете найти! Обеими руками!

КИМБЕРЛИ (гордо, искренне). Я вот нашла!

УАЙТФИТ (указывает на Джекилла). Вот кто во всем виноват. Это не просто доктор Джекилл – это доктор Джекилл и мистер Хайд.

САЛЛИ (восторженно шепчет). Доктор Джекилл и мистер Хайд. (Увереннее.) Доктор Джекилл и мистер Хайд! Конечно!

ДЖЕКИЛЛ. Кто такой мистер Хайд?

САЛЛИ. Вот и тема для нашего мюзикла! Доктор Джекилл и мистер Хайд – такого еще никто не делал! Пойду скажу Джерри!

УАЙТФИТ. Минутку! А как насчет развратной сцены, свидетелем которой я только что стал?

САЛЛИ (направляется к двери вместе с остальными студентками). Чувак, просрав уставной фонд на своих фьючерсах, ты потерял моральный авторитет в моих глазах. У тебя мозгов меньше, чем Господь дал глиняной свистульке.

Салли и другие студентки уходят.

УАЙТФИТ. Поделом мне. Вообще полезно время от времени выслушивать о себе такое.

ДЖЕКИЛЛ. Так кто такой мистер Хайд?

УАЙТФИТ. Герой знаменитого рассказа Клэр Бут Льюс «Доктор Джекилл и мистер Хайд».

ДЖЕКИЛЛ. Впервые слышу.

УАЙТФИТ. Тебя зовут Джекилл, и ты никогда не слышал об одном из самых знаменитых рассказов нашей литературы? О рассказе, который назван твоим же именем?

ДЖЕКИЛЛ. Слушай, я же не смешиваю тебя с дерьмом, потому что ты профан в химии. И ты меня не смешивай с дерьмом за то, что я не знаю литературы.

УАЙТФИТ. В рассказе говорится про человека, который открыл некое вещество. Выпив его, он становится другим человеком. Из доктора Джекилла превращается в ужасного мистера Хайда.

ДЖЕКИЛЛ. Сам выпивает?

УАЙТФИТ. И превращается в чудовище.

ДЖЕКИЛЛ. Никому не дает. Выпивает сам.

УАЙТФИТ. Точно.

ДЖЕКИЛЛ (вдохновенно). Надо же! Вот что значит – мужик.

Из театра доносятся радостные крики – Салли принесла хорошие новости.

ДЖЕРРИ (издалека). Ну конечно! Джекилл и Хайд!

ЗАНАВЕС

Картина третья: пустая сцена мемориального театра имени Милдред Пизли Бэнгтри – несколько минут спустя.

Занавес поднимается.

На сцене все студенты, кроме Джерри, Салли, Кимберли и Сэма. Они в восторге от идеи постановки.

Попс наблюдает. Девушки все еще в ночных рубашках.

Под жутковатую музыку они изображают чудовищ, дьявольски хохочут, в общем, пытаются запугать друг друга до икоты.

Появляются Джерри, Салли, Кимберли и Сэмс викторианскими костюмами и реквизитом.

ДЖЕРРИ. Ребята, мы тут нашли кое-что в костюмерной. Разбирайте.

Они бросают костюмы на пол, и труппа, включая Салли, Кимберли и Сэма, начинает одеваться.

ПОПС. А мне можно костюм?

ДЖЕРРИ. Нет. Ты и так идеально одет. Нам нужен комический полицейский.

ПОПС (обиженно). В моем пистолете настоящие патроны.

ДЖЕРРИ. Серьезно? Да тебе игрушечный пистолет со сладкой водичкой доверить нельзя.

ПОПС. Ну, спасибо.

ДЖЕРРИ. Не за что.

Из кулис выходит Легхорн, впечатленный увиденной там машиной.

ЛЕГХОРН. Можно посмотреть на гениев за работой?

ДЖЕРРИ. Располагайся, папа.

Все, кроме Джерри и Легхорна, поворачиваются спиной к аудитории и гримируются. Они становятся Дракулами, Франкенштейнами, вурдалаками и так далее.

ЛЕГХОРН. Перестань меня так называть. Мы с твоей матерью подали на развод.

ДЖЕРРИ. Ладно, как тебя там, усаживайся где-нибудь.

ЛЕГХОРН. Там, за кулисами, стоит здоровенная машина. Похожа на автоматическую курожарку старой модели – у меня были такие.

Джерри уходит за кулисы, возвращается в восторге.

ДЖЕРРИ. Надо же. Дымовая машина – это мы ставили «Макбет» в стиле рок-н-ролл.

ЛЕГХОРН. Там еще паровые гудки.

ДЖЕРРИ. Это мы ставили «Старик и море» в стиле рок-н-ролл. (Выходит на середину сцены.) Так, все смотрим на меня.

Все поворачиваются к нему – с ужасающим эффектом.

ДЖЕРРИ. Ох нет, все не могут быть монстрами!

САЛЛИ. Но монстры всем нравятся.

Начинается номер с песней о том, как все любят чудовищ, но не всем везет, и некоторым людям приходится быть красивыми, и их все ненавидят.

ДЖЕРРИ. Интересно, а что сейчас делает настоящий Джекилл в своей лаборатории?

ЛЕГХОРН. Меня спросить, так он даже бунзеновскую горелку самостоятельно зажечь не способен.

ЗАНАВЕС

Картина четвертая: лаборатория доктора Джекилла – несколько минут спустя.

Занавес поднимается.

Из театра доносится идиотская рок-музыка. Текст состоит из повторения «Джекилл и Хайд! Уоу, уоу, бейби, это Джекилл и Хайд!». Джекилл один в лаборатории, он радостно заполняет большую пробирку ЛСД неизвестной пищевой добавкой для кур и другими веществами.

Пробирка зловеще дымится.

Джекилл закрывает окно, музыка стихает. Он продолжает свое занятие, напевая на мотив «Юморески».

ДЖЕКИЛЛ (поет). Мы гулять ходили в парк, слушали лягушек квак. Если груз выносит лошадь, вытянешь и ты-ы-ы!

Стук в дверь.

ДЖЕКИЛЛ (в сторону). Хммм. Вот и кролик для опытов. (Громко.) Антре, сильвупле.

Появляется жена Джекилла, трагически одинокая немолодая женщина. Он не узнает ее. Глубоким контральто она поет ему завораживающую песню о своей глубокой преданности.

ДЖЕКИЛЛ. Вам кого?

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Генри, я твоя жена.

ДЖЕКИЛЛ. Да, да, да. Я вспомнил.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Когда ты не пришел домой к ужину, я начала обзванивать знакомых, чтобы узнать, что с тобой.

ДЖЕКИЛЛ (озабоченно). Со мной все в порядке?

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Так вот же ты.

ДЖЕКИЛЛ. Слава Богу. Я мог бы сейчас валяться в канаве.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Говорят, что ты нацелился на Нобелевскую премию.

ДЖЕКИЛЛ (возбужденно). Милдред, я стал новым человеком.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ (поправляет его). Гортензия.

ДЖЕКИЛЛ. Гортензия, я стал новым человеком. Может, выпьешь чего?

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. То есть?

ДЖЕКИЛЛ (протягивает пробирку). Вот. От этого у тебя шерсть дыбом встанет.

МИССИС ДЖЕКИЛЛ. Зачем мне шерсть дыбом?

ДЖЕКИЛЛ. Так, к слову пришлось. Почему ты всегда придираешься к разным мелочам? Я не понимаю, как мы умудрились столько прожить вместе.