Текст книги "На земле сингалов и тамилов"

Автор книги: Кумаран Велупиллаи

Соавторы: Кумаран Велупиллаи
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Жизнь обитателей этого многокомнатного особняка, называемого «большое бунгало», была окутана завесой тайны. Однако ходили слухи, что жена перия дораи очень заботится о нем. Было даже суеверное представление, что она не простая женщина, а наделена какой-то странной властью и может водить перья дораи «на шелковом шнурке вокруг бунгало». Кроме того, она умела твердо держать в руках домашнюю прислугу. Штат прислуги состоял из лакея, повара, личной прислуги, садовников, конюха, скотника, псаря, слуги, покупавшего мясо на базаре, шофера и уборщика. Так под бдительным надзором жены перия дораи жизнь в доме текла спокойно и размеренно.

Супруга перия дораи специально отвела дни, когда он мог заниматься своими любимцами-собаками и другими приятными делами. Ему было разрешено видеться с детьми дважды в день, потрепать их по щечкам, посмотреть издали, как они катаются на пони или взлетают вверх на качелях. Во всяком случае, ему не полагалось слишком волноваться по поводу разных домашних дел.

Нелишне рассказать о конторе перия дораи и ее работе. Контора была как бы частью бунгало, но вместе с тем она отделялась проходом, которым пользовался только хозяин. Его кабинет выходил в комнату старшего клерка, за которой находилась главная контора.

Это был нервный центр, щит управления, а старший клерк – главный оператор. Он был всегда начеку, вечно в напряженной работе, безжалостный, вместилище всей информации, как бы таблица с цифрами для перия дораи.

Прием у перия дораи бывал раз в две недели и проводился как настоящий дарбар (заседание совета). Его помощники, служащие и старшие кангани созывались для встречи с ним в два приема. Первыми являлись помощники. Служащие и старшие следовали за ними в установленном порядке. Последние, как говорили, подобно туземным вождям, знали тайные заклинания, которые помогали завоевать расположение перия дораи. Они носили талисманы на теле, но вообще считалось, что только старший клерк может повлиять на общую атмосферу и смягчить неблагоприятное впечатление от других.

Обычно дарбар длился не больше часа. За эти шестьдесят минут многие дела, как-то: покупка одеял-накидок для наступающего дождливого сезона, тканей, зерна, а также всевозможные расчеты и контракты доводились до сведения перия дораи. Получив его одобрение, все эти дела передавались на исполнение старшему клерку.

По обычаю раз в полгода перия дораи отправлялся на охоту. Подготовка начиналась за несколько недель. Все было предусмотрено. Все обязанности были распределены, назначались ответственные за каждое дело. И целый караван с припасами, поварами, загонщиками и псарями предшествовал выезду перия дораи, который обычно отправлялся через два дня в компании соседа и со сворой собак. Обняв на дорогу мужа, жена перия дораи ворковала: «Желаю удачи! Пока!» Перия дораи махал ей рукой и садился в охотничью коляску.

Пока перия дораи находился в Яле или в джунглях Махавелп, охотясь на диких зверей, его жена, преисполненная чувства долга, направлялась в контору и внимательно изучала отчет о работе, составленный служащими. Она тщательно сравнивала все отчеты, выясняя, как шли дела в последнем квартале.

Иногда жена перия дораи предпочитала встречать Новый год в бунгало, а не в местном клубе или в шикарной по тем временам гостинице «Квинс отель» в Канди. Это было целое событие, которое обсуждалось без конца на плантации, и особенно – ее друзьями. Сразу же после рождества каждый уголок в бунгало убирался в соответствии с требованиями момента, когда на смену старому году приходил новый. Корзины и ящики с едой и напитками, а также неизменная индейка доставлялись специальным транспортом. В такие дни жена перия дораи вертелась волчком, давая указания, куда все это разместить.

Накануне Нового года суета в большом бунгало была невообразимая. Кухня превращалась в настоящую фабрику, перерабатывавшую всевозможные продукты и изготовлявшую деликатесы. Ароматы, исходившие из кухни, разносились по всей округе. У хозяйки дома было под рукой несколько молодых помощников перия дораи, готовых выполнить все ее поручения.

В семь часов вечера собирались гости: перия дораи с женами и их помощники также с женами прибывали целыми толпами. Каждому из них хозяйка умела сказать что-нибудь приятное. Подобно воде, стоящей всегда на нужном уровне, перия дораи и их жены составляли особую группу, в то время как их помощники со своими домочадцами, зная свое место, жались в сторонке. Наконец подготовка с помощью прислуги была завершена. Жена перия дораи, словно дирижер, умело руководила всем на зависть своим соседкам. Танцами, едой и выпивкой они проводили старый год. Еды было так много, что не только все наелись до отвала, но и много было выброшено. Напитков тоже было множество и прохладительных, и горячительных. Помощники дораи, придя в самое лучшее настроение, запели веселые песенки «Моя Анни так прелестна» и «Он такой веселый парень». Так пришел Новый год – среди запаха пота и аромата жареной индейки. А один изобретательный помощник дораи ухитрился встретить его лежа на крыше гаража.

Видные люди на плантации, верхушка служащих и старшие кангани имели право принести поздравления и подарки жене перия дораи. У них был свой способ добиться у нее аудиенции. Они приходили особой дорогой к веранде жены перия дораи, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Рядом с ней, как принц-консорт, молча стоял перия дораи до самого конца этой церемонии.

Перия дораи был на все руки мастер и владел всяким добром. Для успокоения своих нервов он иногда ездил ловить рыбу в тихих водах Нувара Элии. Когда он отправлялся с женой как будто на рыбную ловлю, старший помощник брал бразды правления в свои руки. Его считали несговорчивым. «трудным орешком» и т. п. Старший клерк и другие служащие старались не попадаться ему на глаза, но он, как поговаривали, «ловил их и жарил на огне без масла». Тогда появлялся перия дораи, как раз вовремя, чтобы спасти их.

Время шло, и положение перия дораи менялось. Он принимал новое назначение в главную контору компании в Коломбо или же переходил на службу в более крупную компанию.

Еще задолго до этого всюду царило напряженное ожидание. К тому же появились страшные предзнаменования: птица, жившая на одиноком дереве на вершине скалы, в неурочный час издала жуткий крик, а собака конюха завыла. Были и другие знамения, которые не предвещали ничего хорошего. Наконец стало известно, что перия дораи покидает плантации в связи с его назначением в главную контору компании в Коломбо. Эта новость потрясла всех. Старший клерк, главный технолог и старшие кангани пришли на работу мрачные. Некоторые проливали слезы в связи с предстоящей разлукой со своим хозяином. Лишь перия дораи был невозмутим.

За неделю до его отъезда на площади перед фабрикой была проведена прощальная церемония. Помощники, служащие и старшие кангани собрались здесь, чтобы выразить благодарность перия дораи за его покровительство. Кульминационным моментом этой торжественной церемонии был солидный адрес, прочитанный и поднесенный старшим клерком. Затем вся группа сфотографировалась. В центре группы находились перия дораи и его жена с цветочными гирляндами на шее.

Перия дораи уехал. Затем прибыл новый. «Король умер! Да здравствует король!»

В конце концов, перия дораи был некоронованным правителем в этом зеленом царстве.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГРАЖДАНСТВА

Этот день показался Мутхиа очень коротким – его последний день на чайной фабрике. Уйти с фабрики и никогда больше не возвращаться – нет, это было что-то непостижимое, невозможное. Пятнадцать лет его юности зачеркнуто сразу, одним махом. Даже ручки на дверях сортировочного цеха стерлись от постоянного прикосновения его рук. Он пришел и этот цех, когда ему было всего пятнадцать лет… С тех пор фабрика стала его миром и делом его-жизни.

И вот три месяца назад, как раз накануне его паломничества в Мадуру, все вокруг стало действовать ему на нервы. Непрекращающийся грохот колес машины и просеивающие лотки с их монотонным движением угнетали его. Из-за этого работа казалась тяжелой и нескончаемой. Но сегодня он ощущал какой-то странный ритм в общем движении, который соответствовал биению его сердца. Вот уже все женщины и мужчины ушли домой, а Мутхиа задержался, чтобы окинуть все последним взглядом. Сортировочный цех, такой всегда серый и скучный, вдруг показался ему совсем другим. Мутхиа остро почувствовал запах пыли и свежего чая, новыми глазами увидел огромные неподвижные колеса, полные скрытой силы, готовые в любой момент прийти в движение. Пятнадцать лет его жизни прошло под стук просеивающих лотков и грохот колес машины.

«Завтра, – думал он, – другой займет мое место. И вновь в сортировочном цехе будет обычная суета, как будто ничего не случилось. Все будет на своем месте, только меня не будет. Как странно складывается жизнь! В конце концов, любого можно заменить».

С глубокой грустью, как будто он оставлял здесь частицу самого себя, Мутхиа вышел из фабрики на дорогу. Да, вот она, дорога, но без завтра, без будущего. Он смешался с толпой возвращающихся домой рабочих. Бессознательно почувствовал, что потерял ту нить, которая связывала его с этими людьми. Давно знакомая картина утратила для него свой смысл.

Воспоминания проносились перед ним. Он видел тот первый день, когда отправился в Коломбо, чтобы получить разрешение на выезд. Он вспомнил справочный стол в иммиграционном бюро и этого крепыша с бычьей шеей и грозным взглядом, который считал его диким зверем, пойманным в силки. Вспомнил он тоже, как в другой день пошел к этому чиновнику, чтобы продлить свои документы на жительство, а тот разворчался. Другие смертные, которые пришли по своим делам, съежились под его взглядом. Мутхиа протянул свои бумаги и ждал.

– Твои документы нельзя продлить, – прорычал Бычья шея. – Убирайся.

– Сэр, – запинаясь, проговорил Мутхиа, – я только совершил паломничество в Мадуру. Я родился и вырос здесь, на плантации.

– Да, – насмешливо сказал Бычья шея, – каждый нищий теперь цейлонец, а? Если тебе здесь нечего делать, так отправляйся домой и там валяй дурака.

«Отправляйся домой и валяй дурака, – мысленно повторил Мутхиа. – Что за грубая манера разговаривать? Почему эти чиновники такие недоброжелательные? Даже чиновник по гражданским правам отнесся ко мне враждебно. Он имел наглость спросить меня, была ли моя мать замужем за моим отцом».

Возникли новые воспоминания – его мать, всегда полная любви и нежности; эти темные влажные глаза, грустная улыбка. Невыразимая боль сжала его сердце и охватила его всего. Он отчетливо представил себе день ее смерти. Он тогда выплакал все глаза. Даже умирая, она говорила с ним, как всегда:

– Мутхиа, сын мой, не думай обо мне. Ты молод, не надо так сильно убиваться. Я всегда буду с тобой. – И после паузы – Береги себя и нашу маленькую Сути. Это твой отец принес ее в дом.

Сути тогда была полным жизни маленьким созданием. Ее шерстка, плотно прилегавшая к гибкому тельцу, вся переливалась. Трудно забыть, как это крошечное существо прижимало уши и махало хвостом, извиваясь всем телом. После смерти матери Сути стала очень близка ему: прощальный подарок матери, маленький живой комочек, оставшийся от умершей.

Теперь, когда Мутхиа должен был покинуть свой дом, дядю и тетю и даже свою собачку, он был в отчаянии – вся его жизнь рушилась. Он решил отдать собаку фабричному сторожу Раману, и тетушка на это не возразила ни слова. Это трудно было пережить.

Когда Мутхиа добрался до дома, там все было готово к его отъезду. Дядя уже был дома. Тетушка сложила все пожитки в матерчатую сумку и убрала ее в угол комнатушки. И в обычные-то дни Мутхиа не отличался разговорчивостью, а теперь он вовсе, нс мог вымолвить ни слова.

– Мутхиа, – сказал дядя, – я понимаю, это тяжело, тяжело для нас и для тебя. Мы покинули деревню, когда был еще жив твой дедушка. Может быть, ты найдешь там кого-нибудь из дальних родственников. Кто знает? Доверься богу, он единственное прибежище обездоленных. Не забудь документы.

– Да, дядя. Да, дядя, – повторял Мутхиа много раз, как будто эти слова вмещали все, что он хотел выразить в этот момент.

Вот и настало время расставания. Мутхиа взял свою нехитрую поклажу и, подхватив на руки Сути, молча вышел из дома. Пока он проходил по плантации к дому, сторожа, рабочие в бараках обсуждали его вынужденный отъезд. Им казалось, будто одного из них отправляли на бойню.

Сути жалась к Мутхиа, иногда терлась носом о его лицо. Она не знала, что они расстаются навсегда. А Мутхиа задумался, почему от собак не требуют свидетельства о гражданстве? Может быть, у них есть какие-то свои права? Иначе их жизнь тоже была бы в опасности. Он надеялся, что то, что произошло с ним, не случится с Сути.

Мутхиа увидел поджидавшего его Рамана. Времени на разговоры у них не оставалось.

– Я запру ее в той каморке, – сказал Раман, показывая на комнатушку за кухней, – Она скоро привыкнет ко мне. Не беспокойся, я присмотрю за ней.

– Да, хорошо, – сказал Мутхиа, направляясь к двери.

Сути побежала за ним. Он остановился и стал звать ее в комнату. Она съежилась. Он стал ее уговаривать. Она не двигалась и смотрела на него жалобно, как будто ожидала побоев. Он отнес ее в комнату, оставил там и, уходя, закрыл дверь на щеколду. Маленькое существо начало отчаянно царапать дверь и выть. Не говоря ни слова, мужчины, торопливо пошли к железнодорожной станции. Был поздний вечер. Жалобный вой Сути доносился издалека и замирал, подобно плачу ребенка ночью. Мутхиа казалось, что эти жалобы исходят как бы из могилы матери.

На станции была обычная вокзальная суета, шум, крики. Мутхиа направился к окошку железнодорожной кассы и купил билет до Тричи. Последний звонок.

– Иди, Мутхиа. Не беспокойся ни о чем, – сказал Раман.

Мутхиа прошел на перрон. Подали поезд. Тут и там мужчины и женщины всхлипывали, а то и плакали прощаясь. Но никто не оплакивал отъезд Мутхиа. Он вошел в купе и сел в углу около молодой женщины. Он был слишком взволнован и не замечал ничего. Поезд дал свисток и тронулся. Раман стоял, опершись на ограду, подпирая рукой подбородок. Мутхиа выглянул в окно и увидел его. Поезд набрал скорость и пошел с мерным постукиванием. Этот стук колес был пыткой для Мутхиа. Да, вся его жизнь была как бы придатком этой машины, этих колес. В последний раз он выглянул и увидел свет в окнах фабрики. Освещенные фабричные окна, плачущие женщины на станции и вой Сути… Он тяжело вздохнул. Вдруг он увидел, как из тьмы ночи ухмыляется ему Бычья шея из иммиграционного бюро. «Я сказал ему правду, что ездил на паломничество. Сегодня у меня самый длинный в жизни день», – подумал он.

Поезд ускорял ход. Он опять посмотрел в окно и заметил мерцающие звезды. Раньше ему никогда не приходило в голову смотреть на звезды. Но сегодня, сам не зная почему, он загляделся на них. Жалобное поскуливание Сути почудилось ему в свете холодных звезд и проникло в самое сердце. Молодая женщина подвинулась к нему, и он ощутил тепло ее тела. Он взглянул на нее рассеянно… Поезд шел все быстрее. Стук колес… сортировочный цех!

На следующее утро Сути прибежала к своему прежнему дому, мокрая и грязная. Тетушка вскричала:

– Нет, вы посмотрите на эту паршивую собачонку! Она сбежала.

Сути начала тереться о ноги тетушки, когда услышала вновь крик:

– А ну, пошла отсюда, дрянь ты этакая!

Сути подошла к веранде и посмотрела на свой уголок, где было ее место. Теперь там стояла клетка с курами.

– А ну, убирайся, грязнуля! – послышался грубый голос.

Собака улеглась рядом с клеткой. Она ждала Мутхиа. Но он так и не вышел из дома. Она не знала почему.

На следующий день народ с фабрики и плантаций шел домой на обеденный перерыв. Маленькая Сути сидела около дома, глядя на дорогу. Пришел дядя Мутхиа. Она бросилась к нему, обнюхала его ноги и завиляла хвостом. Он молчал, странно взволнованный. Собака жалобно скулила, заглядывая ему в лицо.

День клонился к вечеру. Темнело. Сути сидела по-прежнему около дома, глядя на дорогу.

СТАРШИЙ КАНГАНИ

Старший кангани – важная часть саги о чае. В нем соединялось все, он был той точкой, где все сходилось вместе. Начать с того, что он был правой рукой дораи, руководил всем процессом труда на чайных плантациях, он же был обвинителем, защитником и судьей во всех конфликтах.

Были, конечно, старшие кангани и кангани самые разные, подобно тому как существовали неуклюжие крестьянские лошади и элегантные победители дерби. Они никогда не составляли какой-то класс, они лишь принадлежали к определенному клану. Кангани – большой начальник, в его подчинении находилось свыше тысячи рабочих. Он жил в своем «вигваме», известном как резиденция старшего кангани, со всеми удобствами и атрибутами, положенными большому начальнику. Помещение состояло из залы для приемов с конторой, а также молельни, спален, женской половины, кухни и ванной.

В зале для приемов, окруженный канакапилле^[60]в белых тюрбанах, кангани в черных пиджаках и старейшими служащими со свисающими усами, старший кангани принимал посетителей, мановением руки приглашая их и отпуская. Поэты и певцы, танцоры и фокусники посвящали ему свои песни и танцы… В те времена, когда газеты были еще редкостью;, он хорошо платил им, чтобы они повсюду прославляли его имя.

В холодные вечера, когда он был в подходящем настроении, в назидание подчиненным он вспоминал подвиги былых времен. Это были истории бесконечные, как ряды воловьих упряжек на пыльных дорогах. Во всех этих рассказах дораи был центральной фигурой, а кангани его правой рукой. Он заканчивал с улыбкой: «Это было чудесное время, а дораи – люди суровые, но тверды, как сталь».

Его официальные обязанности были разносторонними и многообразными. Он размещал людей в бараках, раздавал рис, распределял работу, являлся с отчетом к управляющему, обходил плантации, в дни зарплаты получал деньги у дораи и выдавал их рабочим. Он заботился о больных и руководил всеми делами на плантациях.

Он гордился тем, что рабочим не нужно было уходить никуда с территории плантации, они получали здесь все необходимое. Он не допускал, чтобы чужаки обижали его рабочих, и уж ни в коем случае не разрешал забирать без его ведома рабочего в полицейский участок.

Давайте на нескольких примерах посмотрим, как решал он возникавшие житейские проблемы, улаживал конфликты.

Как-то в воскресенье после обеда, вероятно на следующий день после получки, в бараке возникла ссора между Катханом и Мутханом. В то время как перепалка была в разгаре, главный информатор – цирюльник уже рассказал начальнику об инциденте во всех деталях. Он полагал, что обиженный явится с жалобой около 10 часов вечера.

Когда Катхан с его обидой подошел к двери зала для приемов, он увидел, что начальник страшно занят – он как раз отдавал распоряжения своим подчиненным. Он делал язвительные замечания по поводу качества проведенных работ по сбору листа и обрезке кустов. К тому же у начальника было такое каменное лицо, что Катхан, поймав его взгляд, совсем оробел. Когда он собрался уйти, «божество» позвало его:

– Эй ты, иди на кухню, поешь, а потом позови ко мне пандарама, быстро!

Такой оборот дела в общем не разочаровал Кат-хана. Он пообедал, не торопясь, со вкусом расправляясь с различными блюдами, приготовленными под соусом карри, перебирая мысленно все обидные слова, которые наговорил ему Мутхан. Вкусная еда привела его в хорошее настроение. Затем он пошел за нандарамом. На обратном пути Катхан изложил вкратце суть дела, образно расписав все случившееся в бараке, и умолял пандарама все это рассказать начальнику. Пандарам обещал сделать все возможное. Катхан ушел домой довольный.

На следующей неделе ничего не произошло. Когда Катхан снова пришел в приемную, он застал начальника в хорошем настроении. Тот пригласил Катхана сесть на циновку и приказал слуге принести книгу «Вана васам» – часть «Махабхараты»^[61]. Катхану пришлось читать эту книгу нараспев до поздней ночи. Короче говоря, старший кангани не дал возможности Катхану даже рта открыть. Шли недели и месяцы. Время – великий целитель – сыграло свою роль. На очередном празднике Катхан и Мутхан помирились, забыв о своей ссоре из-за бутылки аррака. Это уже казалось им давно забытым сном.

Именно в этот вечер начальник послал за Катханом и Мутханом. Они вошли друг за другом, почесывая затылки.

– Ну, – громко заговорил начальник, – я слышал, у вас там в бараке была крупная ссора?

– Это давно было, свами, – смиренно пробормотал Мутхан.

– Как же это получается, а? Я сижу на этом проклятом месте, а мне ничего не говорят?

– Я приходил, господин, – смущенно улыбаясь, сказал Катхан.

– Ты приходил! Верно?

– Когда змея жалит другую змею, она не выпускает яд, – заявил другой.

– Змея жалит? Я не хочу никаких сумасбродств в бараках. Вы слышите, дурачье?

Он смотрел на них пристально, злобно усмехаясь. Затем внезапно смягчился:

– Значит, все теперь в порядке? Ну ладно, идите.

Оба удалились, почесывая затылки.

В другой раз, когда Паланианди стащил немного чая на фабрике, об этом сразу доложили дораи. Старший кангани был вызван в контору. Войдя, он увидел, что дораи, весь красный, сидит за столом. Паланианди стоял, дрожа, снаружи, под деревом. Для него это был ужасный день. Все думали, что дораи тут же выгонит его с работы. Вдруг дораи затрясся от негодования.

– Ты свинья, грязная свинья! Как ты смел прикоснуться к нашему чаю? – разразился старший кангани, замахиваясь своей тростью. – Получай, ворюга!

Толстая трость несколько раз поднималась и опускалась на плечи Паланианди, иногда проходя от его головы на какие-то полдюйма.

– Ай, свами! Ай, свами! – кричал Паланианди, пытаясь уклониться от сыплющихся со всех сторон ударов.

Дораи был удовлетворен, но несколько расстроен этой сценой.

– Ради бога, оставь этого человека и зайди сюда, кангани! – позвал управляющий. Кангани вошел в контору, отдуваясь.

– Я не хочу держать вора на нашей плантации, сэр.

– Достаточно и этого наказания. Клерк, скажи тому парню, чтобы убирался, – сказал дораи.

Расправа с Паланианди долго была предметом обсуждения у цирюльника. Действительно, было о чем поговорить. Надо отдать должное старшему кангани – он изобрел такого рода «радиоспектакль» задолго до Би-Би-Си.

В день зарплаты старший кангани шел домой с сумкой, полной хрустящих бумажек и серебряных монет. Его обступили с десяток рабочих, жаждавших получить деньги взаймы. Среди них был и Майанди, известный лодырь. Кангани так посмотрел на него, что тот съежился. Но от Майанди не так легко было отделаться. Правда, ему никак не удавалось поймать взгляд начальника.

Не раз Майанди снова появлялся здесь в нужное время. Наконец однажды старший кангани вынужден был спросить:

– Ты чего здесь ждешь, Майанди?

– Сэр, мне нужны деньги в долг.

Старший кангани сделал вид, будто ничего не слышал, и промолчал. Затем он послал его на огород, чтобы помочь садовнику. Так, в течение многих дней, Майанди работал на огороде.

Как-то начальник позвал его, стал говорить о том о сем и похвалил за хорошую работу на огороде. Наконец Майанди смог вновь повторить свою просьбу:

– Сэр, мне нужно взаймы сто пятьдесят рупий.

Тогда начальник дал ему записку к кадаи^[62]. По дороге Майанди прочел эту записку – и раз, и два. Он был доволен, что в записке стояла цифра – 150 рупий.

Но торговец дал ему лишь 45 рупий и велел уходить.

– Дай еще двадцать пять рупий, – умолял Майанди.

Наконец после настойчивых просьб ему дали еще 5 рупий и решительно заявили, чтобы он здесь больше не показывался. Кто знает, какое соглашение существовало между старшим кангани и лавочником. К тому же надо учесть, что Майанди никогда не возвращал долги.

Старший кангани был первым, кто объединил рабочих на плантации. Вообще он представлял собой человека, который как бы олицетворял самобытный мир плантаций Шри-Ланки.

ПАНДАРАМ

В соответствии с традициями жрец-пандарам во все времена оставался пандарамом. Наверняка это о нем говорили: «Люди могут приходить и уходить, а пандарам останется всегда неизменным, несмотря ни на какие перемены». Он – зримая связь между богом и человеком. И он знает мысли и чаяния людей настолько, что всегда в нужный момент поступает, как нужно.

А тогда, в те времена, когда старший кангани был всесилен, пандарам тоже преуспевал под его покровительством. Он был так же близок к нему, как и к божеству в храме.

Пандарам следил, как того требовали религиозные предписания, за чистотой в храме: полировал и подновлял изображения богов и проводил пуджи три раза в день по вторникам и пятницам. Он ухаживал за своим садиком позади храма, срывал цветы и сплетал их в гирлянды для богов. На закате, после вечерней пуджи, он направлялся к старшему кангани.

Если тот был раздражен после неприятного разговора с дораи, пандарам предлагал ему прасатхам (святой пепел и цветочные лепестки), специально захваченный для этого с алтаря богини-матери. Это действовало, как бальзам. В другой раз, когда начальник выглядел усталым после дневной работы и склонен был послушать что-нибудь успокоительное, пандарам читал главу из «Истории чудес» с того места, где они остановились в прошлый раз. А если у старшего кангани было настроение посплетничать, к чему наш жрец имел особый дар, то последний натолкнет кангани на нужную тему, а затем уж сам поведет разговор.

– Ты видел Анди в эти дни?

– Это очень трудно, сэр, – говорил пандарам. – Он так занят теперь. Очень вырос для своих лет. Сейчас ему уже все равно, что на плантации есть люди поважнее его. У него появилась своя манера говорить и вести себя. Он совсем не заходит к простым людям, а про старых друзей и вовсе забыл. И разговаривает он только с помощником дораи.

– О, о! Парень уже становится взрослым!

– Все от того, что он заработал кое-какие деньги.

В таком духе и продолжалась беседа. Еще до того как она стала подходить к концу, пандарам получил от начальника записку к кадаи на доставку ему провизии и тканей.

Если старший кангани или кто-нибудь из членов его семьи заболевал, пандарам устраивал особую пуджу и проводил ее с большим усердием, чтобы избавить их всех от действия злых сил Сатурна. Он проявлял большую заботу об их здоровье и делал это так, чтобы все видели и слышали

Рабочие плантации, конечно, знали, что пандарам был «ушами» начальника, и часто обращались к нему за помощью, чтобы добиться благосклонного отношения к себе в «большом доме». Они, в свою очередь, не оставались в долгу и приносили пандараму свежие овощи и молоко. А молоко, как утверждал пандарам, было необходимо для проведения пуджи.

Теперь, в соответствии с новыми веяниями, пандарам меняет свою тактику. Профсоюзный босс становится современным вариантом старшего кангани на плантации. Поэтому в интересах пандарама установить контакты с новой «силой». Пандарам и его жена в период разногласий между этими двумя ведущими «силами» придерживаются середины. Они не принадлежат ни к какому профсоюзному объединению. Вместе с тем пандарам считает необходимым пояснить возможному лидеру:

– Не беспокойтесь о нашем членстве в профсоюзе, ведь нас только двое. Многие придут к вам по воле божьей, ибо пути богов неисповедимы.

Вечерами, когда молодые люди собираются в храме на репетицию пуджана (религиозных песен), пандарам поощряет их. Он хвалит их пение:

– Давно я не слышал такого чудесного пения. Сами видите, совсем не обязательно приглашать к нам хороших певцов из Лондона.

Затем он неожиданно спрашивает о предполагаемом лидере профсоюза:

– А почему Рамиа не пришел на спевку? Ему бы не мешало порепетировать.

Если реакция на его слова положительная, он продолжает:

– Хороший он человек и очень толковый. Он поет и говорит хорошо. Да, кстати, он дал мне вот эту бумагу, чтобы повесить ее в храме. Вероятно, для того, чтобы вы все ее прочитали.

Таким образом, он очень искусно вручает им обращение, призывающее их вступить в профсоюз, организатором которого является Рамиа.

– В наше время обязательно надо быть в профсоюзе, – продолжает пандарам. – Рамиа знает эти вещи лучше всех на плантации. Он хороший человек. Никто еще не сказал дурного слова о нем.

Так наш пандарам в своем собственном смиренном, но неподражаемом стиле дает благословение кампании по вовлечению в профсоюз новых членов. Если большинство присоединяется к Рамиа, пандарам открыто выступает за него и заставляет даже свою жену вступить в профсоюз.

Если надсмотрщик или канакапилле спросят его о том, что происходит на плантации, он твердо скажет:

– Все идет к лучшему, сэр. Молодые и старые – все поддерживают Рамиа. А я – со всеми. Куда ветер дует, туда и я. Я всегда вместе с рабочими плантации.

В день проведения собрания пандарам старается быть полезным. Своими руками он плетет белые цветочные гирлянды для главных лидеров и добывает нужную сумму денег для проведения пудж и закупки прохладительных напитков. Во время каждого мероприятия он настолько активен, стремясь везде успеть, что создается впечатление, будто именно он организовал все это.

Еще до того как Рампа избран лидером, пандарам называет его тхалейвар^[63]. Этим он дает понять, что боги всецело на его стороне. При случае он скажет большим боссам из штаба профсоюза, что Рамиа – «самый подходящий человек».

В эти дни профсоюзного соперничества значение пандарама и опасность, которой он подвергается, велики. Если пандарам полезен, профсоюз поддерживает его. В противном случае профсоюз может потребовать замены пандарама. Однако до сих пор ни одно профобъединение не могло выдвинуть против пандарама никакое серьезное обвинение. Чиновники же из департамента труда, как правило, считают пандарама «кротким и мягким».

Если же проводится заседание или обсуждаются возникшие проблемы по поводу религиозных дел, пандарам появляется в белоснежном дхоти, с накидкой на плечах, с неизменными полосками на лбу из священного пепла, смешанного с сандаловой пастой. Его тонкие руки сложены в приветствии. Его крайнее смирение уничтожает всякое, даже малейшее подозрение. Любое выступление против этого служителя богов немыслимо. Когда обсуждение заканчивается, пандарам удаляется в храм. Он вновь садится скрестив ноги в помещении для молитв и начинает плести цветочные гирлянды, а вместе с ними и новые планы на будущее.

Вероятно, это одна из причин, почему профсоюзные объединения заискивают перед пандарамом. В конце концов, они же понимают, что пандарам – самый близкий к богу человек.

МАНИККАМ

Маниккам был тысячеликим – редкая разновидность человека. Незабываемый характер. Его одежда, манера держаться, красноречивость его замечаний – все свидетельствовало о его мудрости. Этот человек открыл в себе целый мир, и этот мир отражался в его изменчивых настроениях и поведении.