Текст книги "Доказательство (СИ)"

Автор книги: Ксения Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Понимаем, но дело спешное.

– Все нынче с ног на голову, – Ман улыбнулся. Казалось, его вовсе не озадачило подобное стечение обстоятельств. Его душа просто потребовала срочно свернуть с дороги в «таверну», куда направлялись преследователи мальчика. Ничего не стоило сказать, что слышит напряжение, и отлучиться уладить проблему очередной недовольной души. Пёс даже не обернулся на слова Мана, только ускорил шаг, а профессор после нескольких поворотов оказался на детской площадке. Ему приятнее было оказаться в компании мальчика и его души, чем рядом с Гончим, настолько суровым после произошедшего, что и камень мог бы треснуть от одного его взгляда. К тому же, авантюриста в профессоре было куда больше, чем послушного приказам алкоголика. – Куда направляемся, неужели же туда?

– Нам нужна бумага.

– А грифель-то не стерли? – Ман выхватил циркуль из рук Володьки, внимательно осматривая хрупкий кончик карандаша. Убедившись в его сохранности, профессор облегченно вздохнул. – Вот теперь можно попытаться. Идемте.

Приобняв мальчишку за плечи, Ман повел его с тихой площадки, которую Володька уже начал считать неприступной крепостью, отчего, уходя, боязливо ежился и смотрел только под ноги, словно опасаясь, подняв глаза, увидеть какое-то чудовище. Куда и как долго они шли, Володька не взялся бы определить. Переулки и дворы скрывали маршрут. Изредка отрывая взгляд от запыленных кроссовок, Вольский замечал, что время близится к рассвету. Всю дорогу он молчал, слушал сопение Мана и никак не мог собрать разбегающиеся мысли. В конце концов, он не спал всю ночь, с ним приключилось столько всего, что ни в одной книге не опишешь, за ним гоняется чокнутый… Разве в такой ситуации может радовать восход, розовой дымкой протирающий город?

Неожиданно сопение прекратилось, мальчик остановился и оглянулся. Они стояли у небольшого особняка, окруженного грязными маленькими лачугами. Весь двор был окутан дымом, таким плотным, что разглядеть что-либо можно только с большим трудом.

– Китаец!!!

– Аюшки? – худой и низенький старичок материализовался через несколько мгновений прямо перед ними. Его надломленный скрипучий голос пронизывала хитреца: – Чего, батюшка, желаете-с?

– Уведи с улицы, а там поговорим. – Ман явно был утомлен, слова давались ему с трудом, прорываясь сквозь хриплое дыхание.

– Милости прошу, милости прошу, да не спотыкнитеся, у меня тут ковры своеобразные-с, – он кончиками пальцев указал на дымку, стелящуюся у ног. – Камушки-с, выбоинки, ать – и не устоишь!

Осторожно ступая, посетители прошли по двору, поднялись на крыльцо и вошли вслед за хозяином в дом. Володька позволил себе вздохнуть, да и Ман расправил плечи, усаживаясь на стул у входа в крохотную гостиную. Вольскому показалось, что каждый предмет здесь покрыт кружевной салфеткой или на ней располагается. Парнишка потоптался у чистенького диванчика и осторожно присел на край.

– Ай, батюшка! Сюда нельзя! – на удивление не слабой рукой старичок в секунду поднял Вольского с дивана и почти бросил на ближайший стул. – Это реликвия, нельзя-с. – Китаец любовно погладил обивку. – Так, еще раз… – он задумался и изобразил точно такое же выражение лица, с которым встречал их. – Аюшки?

– У нас, Китаец, видишь ли, какое дело… – и Ман рассказал о событиях последних суток.

– Как? Вот так взял и закричал: «А как же чай?!» – это, видимо, показалось старичку самым знаменательным в долгом и обстоятельном повествовании профессора, которое он слушал, как подумалось Володьке, вполуха, тщательно сметая пылинки с фарфоровых дракончиков всех мастей и размеров.

– Точно так и закричал, – Ман вздохнул.

– Вот ведь какой импульсивный, – скрип из легких Китайца, скорее всего, стоило расценивать как смех. – А дальше-с?

– Он замолчал, пожевал кончик своего карандаша и приказал выудить.

– Выудить? – Китаец умиленно хлопнул в ладоши.

– Выудить, – профессор почти виновато буравил взглядом ковер.

– Ай да Геометр! Только вот почему ты выуженных ко мне привел-с? – взгляд старика блеснул совсем не старческой острой синевой, полоснув по Володьке.

– Понимаешь ли, что он задумал?! Из живого мальчишки душу вытряхнул, чтобы себе забрать. Я, конечно, много чего повидал тут, но такого преступления не могу потерпеть. Помоги ты им объединиться, всё лучше будет.

– Как только это случится, мальчик окажется дома, а что мы потом-с будем делать?

Ман тяжело вздохнул:

– Ума не приложу.

– А вот стоило приложить, батенька, коль скоро решения ищете. Я вот как себе полагаю-с, – старик погладил тонкую бородку пальцами, – бумагу я, конечно, дам, но не сразу. Тебя ведь циркулем позвали, Ман?

– Им самым. Надоумили парнишку. – Китаец снова резанул Вольского взглядом, однако тени рядом с парнишкой будто бы не замечал. – Я слышу, что зовут, вот и пошел по нити. Работает циркуль. Даже не помню, когда в последний раз испытывали его вот так. Нашел, а они: «Веди к Китайцу». Привел.

– Вижу, привел-с. Ну что, мальчик, делать с вами?

Володька буркнул что-то неразборчивое. Его неумолимо клонило в сон, ноги гудели, а веки наливались свинцовой тяжестью.

– Спать, я полагаю?

– Вы правы, профессор, хотя сон – вопрос почти не филологический. Помогите-ка.

Вольского оттащили в соседнюю комнатку и уложили на тахту. Володька даже не пытался выкарабкаться из дремы, осмотреться или сопротивляться, просто провалился в темный и будто бы влажный сон. Он брел по пустынным улицам города, большого и раскаленного жарой. Никого и ничего вокруг, ни звука, кроме боя сердца, ни одного знакомого места, но ощущения потерянности не было, только цель – синий двухэтажный дом, зажатый в асфальт. Там должно выясниться всё. Что «всё», Володька не знал, не понимал, не спрашивал себя, просто шел по улицам, углубляясь в утробу городских кварталов. «Таверна» появилась неожиданно, будто вынырнула из грязного переулка совершенно не там, где должна находиться. Вольский остановился: из окна второго этажа, отчаянно хохоча, высунулся Геометр, размахивающий чайником на манер дирижерской палочки. Раму к картине сумасшествия очерчивал пластиковый оранжевый циркуль, уводя видение по кругу в тугую спираль, стягивая до размеров точки, бешено смеющейся точки…

Профессор что-то доказывал Китайцу, не поднимая голоса выше громкого шепота. Мальчик спросонья никак не мог разобрать слов. В голове его после сна несколько прояснилось, однако видений он вспомнить не мог, да и не пытался. Желудок сворачивало от голода. Он поднялся и приоткрыл дверь.

– Ты просто не понимаешь, что твой план почти не имеет шансов.

– А отсутствие твоего плана-с прибавляет нам шансов существенно.

– Нужно все еще раз обдумать.

– Нет у нас времени думать, сам сколько раз изволил сказать-с.

– Нет.

– Значит, будем действовать.

– И да поможет нам…

– Утка! – Китаец вскочил со стула, заметив проснувшегося Володьку: – Как ты смотришь, мальчик-с, на то, что на ужин у нас будет утка?

Глава восьмая. Кристаллическая

«Таверна» снова ожила. Ёл шумно переводил дух, вновь развернув свой чертеж. Он глядел на пересечение линий рассеянно и грустно. Пес стоял у двери, задумчиво наблюдая за калекой. Время от времени его правая рука доведенным до автоматизма движением опускалась в карман, секунду пальцы пытались ухватить циркуль, но не находили. В этот момент он, словно обжегшись, выдергивал ладонь из складок ткани и озадаченно моргал.

Оба молчали. Ожидали ли они застать мальчика здесь? Это было бы слишком просто. Но именно сюда они торопились, испытывая совершенно неоправданную надежду. Оказавшись под крышей дома N 39, преследователи разочарованно вздохнули. И замолчали. В дороге они перебрасывались редкими фразами, но теперь слова казались лишними. Каким образом искать беглецов в Теневой, не уступавшей размерами огромному городу и, кроме того, хранящей тысячи закоулков, укрытых тайной этого места, ни один из них не мог понять. Без циркуля такие поиски могли растянуться на долгие дни.

– Куда запропастился Ман? – Пёс первым нарушил тишину.

– Я так и не понял, когда он отстал. Сказал, что должен с кем-то поговорить…

– Это я слышал, – Пёс задумался, почесал кончик носа, прищурился. – Уж не вызвали ли они его?

– Да ну! Как догадаются, что с циркулем делать?

– Эта душа не так проста. Всё это не так просто, старик. Ты не понял еще? Что-то с этой душой не так, необычная, больно самостоятельная. Сам подумай, какой выкрутас выкинула. Думаю, что и парень не сам додумался бежать – это всё она.

Ёл рассеяно пожал плечами, почти утыкаясь носом в свой чертеж, ему вовсе не хотелось размышлять об этой душе. Если бы всё прошло нормально, то он был бы уже дома, а не здесь. Кто виноват в случившемся? Геометр, душа Володьки, обстоятельства? Какая теперь разница?

Пёс же задумался. Он вообще больше думал, чем разговаривал. Каждая фраза давалась ему с трудом, будто слова не желали соединяться в предложения. Он мог говорить долго, обстоятельно, язвить и завуалировано высмеивать, но не делал этого потому лишь, что не интересно и лень. Ему гораздо больше нравилось размеренное скольжение циркуля, ровный ход времени и долгие рассказы Геометра о математике. В свое время, еще до того, как Гончий получил столь не любимое им прозвище, он изучал физику, энергетические потоки, взаимодействия крошечных частиц, создающих Вселенную, – атомов. Сейчас он почти не вспоминал о них, но когда-то эти крохи составляли всю его жизнь. И четкая структура всего сущего завораживала его. Как завораживало и хитрое сплетение генома его болезни, медленно убивающее начинающего физика. В тот момент он не задумывался ни о чем, кроме идеальной конструкции, разъедающей неидеальное тело, – и писал. Писал ту научную работу, которую от него ждали. Не скулил, не тиранил, не умирал, но сгорал медленно, продолжая дело, начатое до него и продолженное уже не им. Только когда тело пронзал новый спазм боли, он отрывался от измерений, долго смотрел на стену и рассуждал о том, что производимые им вычисления помогут многим, а сам он может и подождать… Еще немного подождать.

Однажды он уснул – и проснулся в совершенно незнакомом ему мире, лежа на кушетке в комнате со сводчатым потолком. Над ним склонялся темноволосый мужчина и придирчиво осматривал физика:

– Ну-с, друг мой, как вам поживается? – упор был сделан на последнее слово, а мягкий голос убаюкивал и успокаивал мгновенно.

– Спасибо, пока… – физик недоуменно моргал, пытаясь приподняться на локтях, но оказался тут же уложенным обратно и заботливо накрытым пледом.

– Не «пока», друг мой, а «уже». Вам, чтобы сразу всё встало на места, уже не надо думать о «пока», – незнакомец гаденько хихикнул и тут же протянул чашку чая. – Ну, вы меня понимаете, мы же с вами натуры в некотором смысле родственные. Точные науки уважаем. Уважаем ведь?

– Уважаем, – физик растерялся. Он никак не мог понять, где же находится, и кто этот человек, произносящий слова с такой несусветной скоростью, однако чашку чая принял. Пить лежа было крайне неудобно, поэтому молодой человек только разместил блюдце на животе, впился в тонкий фарфор пальцами и выжидательно уставился на человека напротив. Страха нет, только удивление и ожидание – будто физик так давно знал об этой встрече, что уже перестал к ней готовиться, напрочь забыл о ней, а она случилась в самый неподходящий момент.

– Исходя из этого вашего постулата, я делаю вывод, что трижды вам объяснять ничего не придется, – между тем продолжал неизвестный, – атомы, знаете ли, а-то-мы. Атомы располагают к тому, чтобы все понимать с первого раза. Я так полагаю, что мы общий язык найдем. Ведь найдем? Мы не можем не найти! Мы же математики! И не какие-нибудь там, а с большой буквы! Ах, да! Я Геометр. – физик понял, что в глазах говорящего само слово «геометр» уже подтверждало большую букву «м» в «математиках».

Цепкая память Пса почти дословно сохранила повествование Геометра о Теневой, судьбах и чертежах. Даже выражение лица своего нового учителя в те часы Пес мог бы вспомнить без каких-либо усилий. Молодой человек на лету схватывал основы, но когда Геометр объяснил ему круг задач, стоящих перед Хранителем душ, Пес наотрез отказался. Ему казалось, что его знаний недостаточно для такого рода поручений: кто он такой, чтобы блюсти баланс едва ли не наравне с Геометром? Гончий отлично уловил саму суть существования этого места – баланс. Он прекрасно понимал, чего может стоить нарушение меры: его наука слишком точна и не терпит упущений. Как можно охватить всё то, о чем говорил математик, простому человеку? Простому ли?.. Тут физик задумался, впервые задумался о себе самом, как о мыслящей, творящей единице. Ведь не случайно он оказался здесь, не просто так именно ему доверено звание Хранителя. На каждый довод приходилось несколько «но», и молодой человек продолжал отказываться. Однако едва не взбесившийся от такой неуверенности Геометр вылил столько словес о важности физики и физиков для всего сущего, что Пес постепенно утвердился в мысли, что всё может получиться.

– Слушай, а как ты с ними управляешься?

Пёс вздрогнул, голос Ёла выдернул его из размышлений.

– С кем?

– С душами, – Ёл наконец оторвался от своей бумажки и посмотрел на Хранителя.

– Как? – молодой человек задумался на несколько секунд. – Всё не так сложно, как может показаться. Техника, да и только. Другое дело, что все они требуют понимания, снисхождения, интереса к себе. Самостоятельные слишком, а всё как дети.

– А ты? – калека спрашивал осторожно. Его немного смущала такая разговорчивость обыкновенно молчаливого Пса. Он был опасен: Ёл понял это как только впервые увидел темный взгляд и прямую напряженную линию губ. Мужчина съеживался всякий раз, когда Хранитель появлялся поблизости. Сейчас рядом нет Мана, который обычно легко сворачивал силу Пса на себя, а Ёл пронзительно ощущал одиночество и безнадежность, хватаясь за разговор с Гончим, чтобы хоть как-то смягчить нахлынувшие эмоции.

– А что я? Послушаю, покиваю, иной раз и помогу: бывшим родственникам передать что-нибудь, о новом теле позаботиться, график с Геометром прояснить…

– А бунтующие?

– С теми и разговор короткий. Если Ману не удается утихомирить, то циркуль в дело идет. – калеке вовсе не хотелось знать, что происходит с душой, если «циркуль идет в дело», а вот Пёс говорил обо всем так, словно рассуждал о походе за грибами или покупке нового пиджака. Лишь сначала он пугался обязанностей, старался не применять силу, но затем осознание собственных возможностей раскрылось перед ним. Гончий спокойно смотрел на бунтующих, ловко справлялся с неуравновешенными, иногда даже улыбался по вечерам. – А если Там что не нравится, человека в сон, а душу на ковер. Пусть с Геометром объясняется. Мое дело маленькое – доставить, но если что серьезное, то это не ко мне, к нему. Ответственность – дело хлопотное, Геометр это любит, а я – нет.

– А ты не знаешь, где та, моя?.. – Ёл наконец задал вопрос, который так давно волновал его.

– Знаю, – Пёс внимательно посмотрел на калеку. – Подробности не разглашаю, но она развивается вполне мирно. Быстро тело нашла. Растет. Ты ей хороший запал дал.

– Я?

– Ну, ты, – Пёс вздохнул так, словно ему приходилось объяснять урок первокласснику. – Чего удивляешься? Ты ведь не одиночкой в жизни был. Не то, что сейчас, – тут Хранитель хмыкнул. – А те, кто не одиночки, для души полезны.

– Правда? – Ёл медленно свернул лист с чертежом.

– Правда. Отдаешь много. Много приобретаешь. Закон.

– Расскажи, а?

Пёс снова вздохнул. Хотя он не любил говорить, сейчас чувствовал необходимость как-то помочь этому потерянному человеку. Быть может, потому что и себя ощущал потерявшимся в выходке учителя? Хранитель постарался отогнать от себя такие мысли:

– Душа сына о тебе не забыла. Да выразить не может, пока не сольется с твоей кровью в его теле. Щуплый он у тебя какой-то, – пёс поморщился. – А душа сильная у него. Да я не о ней, а о твоей. Ты же семью любил, работу свою, жизнь. Такие графики, как твой, редкость. Чтобы всё так мирно шло до перехода. Потому, видимо, ты здесь до сих пор. Если бы жизнь ломала тебя, так и не желал бы ее вернуть, верно?

– Да, так.

– Так. И отдавал ты любимым много. Это ты и без меня знаешь. Постоянно только о том и говоришь. Только сейчас. А тогда делал это неосознанно. Просто потому, что любил их. Вкладывал душу, как люди говорят. И отдавая, только приобретал, потому что любовью тебе и воздавалось. Такая душа, как твоя бывшая, – настоящее сокровище. Любви в ней много, веры. По новому графику, если всё правильно пойдет, отличный человек получится. А тебе о ней жалеть нечего. Всё одно не вернуть. Успокоился бы, отпустил… А ты уперся желанием – и хоть ты что делай!

– Так ведь как иначе? Я домой хочу попасть. К жене, детям.

– Ой, калека, говорили тебе, говорили, как об стену горох. Нельзя так. – гончий резко замолчал, в который раз запуская руку в пустой карман плаща. Циркуль давал чувство уверенности. Нет, он не был необходимым инструментом – сила Пса высока настолько, что запросто могла разрешить необходимые вопросы лишь усилием духа, однако Хранитель не спешил высвобождать свои способности, постоянно повторяя, что еще не время для них… Еще не время.

Ёл поднял глаза на молодого человека. Сколько уже лет этот парнишка не старится, живя под сенью Теневой и служа Геометру и его прихотям? Десятки. И вот морщинки пролегли в уголках прищуренных глаз и на переносице – Пёс вечно хмурится. Деловой. Серьезный. Когда-то и Ёл выглядел так. Он был строителем. Работа ответственная, но домой Ёл всегда возвращался с улыбкой. Сейчас он не мог вспомнить, но тогда его звали Андреем, он был смешливым и баловал детей. Тонкая и звонкая, старшая, визжала: «Папка!» и бросалась на шею, а Володька из детской тащил, едва не надрываясь, большущий грузовик – показать. Жена, смотрела, улыбаясь, прислоняясь плечом к дверному косяку, а он ловил ее взгляд, подмигивал и уходил мыть руки.

Это воспоминание было единственным из сохранившихся. Раз от раза оно всплывало, стоило только развернуть чертеж. Но краски постепенно смывались, чувства притуплялись. С ожесточением и упрямством бывший строитель хранил его, бережно восстанавливая ускользающие детали. Он не помнил, почему любил жену, не знал, когда родилась его дочь, утрачивал понимание привязанности к сыну, но одно секундное воспоминание стало для него идеалом, который нужно воссоздать в точности, и никак иначе. А еще был страх. Темный проулок. Несколько мужчин. Острейшая боль. И чернота. Он понимал, что так погиб, но желание вернуться оказалось сильнее осознания. Нет, нет, он не мог позволить кому-то сломать то, что настолько важно. Важно и, как оказалось, хрупко. Поэтому нужно вернуться, укрепить, насытить новым каждую минуту, что можно выторговать у Геометра, у самого течения жизни. Ёл не отдавал себе отчета в желаниях, а окружающие его товарищи никак не могли найти слова, чтобы донести до него смысл происходящего.

– Нельзя, нельзя, все так говорят, а вот Геометр…

– А что Геометр? – в голосе Пса все же прозвучала обида и не прошедшее изумление. – Видел сам, зачем он за всё это взялся.

– Подумать только…

– Он и не планировал ничего делить. – Пёс никак не мог поверить в то, что наставник, обычно столь откровенный, не рассказал ему, не спросил совета, да хотя бы мнения. Всё-таки вместе они шли рука об руку не один десяток лет – пусть и похожи годы в Теневой на быстро летящие дни. – А уж как всё спланировал! Да только не проста душа у парнишки, не проста, – молодой человек пожевал губу. – Как она надоумила его циркуль стащить? Похоже, связь у них сильная. И в Теневую протолкнула… И дерзит… И оберегает на расстоянии… – взгляд Пса начал метаться по комнате. – Такая связь с телом только у Кристаллических и бывает…

– У каких? – Ёл с трудом улавливал ход мысли Гончего.

– Так вот почему она так сильно Геометру понадобилась! – глаза Пса блеснули.

– Да ты о чем?

– Душа у твоего сына Кристаллическая!

– Это что значит? – калека никак не мог взять в толк, что происходит и отчего так переполошился хранитель.

– А то и значит! У нас с тобой, Ёл, большие проблемы. Вот что это значит.

Ёл подобрался поближе к Псу, медленно съезжающему по стене на пол.

– Да что с тобой? Что за Кристаллические?

– Они особенные. Состоят не только из энергии. Как же я не усмотрел? Как же я пропустил? Спешил. Спешил. Вот всегда говорит Геометр «не надо спешить», а я поспешил. Не увидел. А он увидел. Увидел и ничегошеньки не сказал. Как опасно. Опасно.

– Да что опасно-то?!

– Кристаллические не просто так в мир приходят. Они вообще не приходят. Они испокон века существуют. Крупицы силы Создателей. На них нанизывается весь опыт жизни. Ничего не стирается. Всё сохраняется. Такими душами гении живут. Если могут вынести. Всё зависит от графика. Передавать такую душу вообще нельзя. Она крепче алмаза, сильнее урагана. Ох, опасно, как опасно, – Псу показалось, что он наконец понял задуманное Геометром. Гончий сглотнул подступающую панику.

– Да объясни же толком! – Ёл чувствовал, как ладони постепенно становятся влажными, а по коже пробегают мурашки, не сулящие ничего доброго.

– То-то даже самые ярые успокоились. Кристаллическую учуяли. Тихонько сидят. Как бы она их не схавала. А если на ее энергопотоки сбегутся, то…

– А?

– Вот тебе и «а». Не место ей в Теневой. Совсем не место. И надо скорее вернуть ее. Скорее, старик, скорее! – Пёс поднялся, предательская дрожь в коленях побуждала бежать, несмотря на хромоту. Ёл во все глаза смотрел на Гончего.

– И куда же мы теперь? Где искать-то ее?

– Там, где тише всего, – они уже покинули стены «таверны». Пёс ежеминутно замирал, напряженно вслушиваясь. – Там, где тише всего.

Глава девятая. Исключение

– Когда придет время, ты займешь мое место. Время всегда приходит, мальчик, – рука плотным кольцом пальцев сжала запястье. – Ты станешь Геометром через несколько дней.

– Но как же? Я, конечно, многому научился, но Хранитель…

– Ты найдешь нового Хранителя, молодого, выучишь его, как я тебя, и потом он тебя сменит, найдя смену и себе.

Семьдесят четыре часа. Легким лиловым свечением душа Шестнадцатого Геометра покидала Теневую. Она отдала все, что могла, знала и умела, растворяясь теперь в Силе, опоясывающей и защищающей миропоток.

Семнадцатый Геометр устало смотрел в окно. Два чертежа, выделенные из хаотично разбросанных по столу бумаг, он сжимал в пальцах. Он едва ли дышал, глядя на опускающиеся на город тучи, серые стены зданий, застывшие зеркальными осколками лужи. Профессор и физик ему помогут. Хороший выбор сделал Геометр. Теперь пора идти навстречу своему выбору. Потому что больше некому идти на эту встречу. Потому что «мальчик» остался в далеком прошлом. Да и был ли он мальчиком? Когда-то давно. Настолько давно, что память стерла почти все воспоминания. Остался холодный снег и вьюжная зима. Он настолько юн, что усы, которыми так гордились некоторые из врачей, видны еще только ему одному, а вот нитки седины уже вплелись в волосы – или это просто иней? Когда всё началось? В какую минуту он понял, что ему не выжить, поэтому нечего бояться, кроме разве что… того, поправиться ли та светленькая девочка из седьмой палаты, если вынести её сейчас на мороз, в метель. И старик Марков, у него чахотка… Не переживет старик ни пожара, ни этой жуткой ночи, но оставить его одного, прикованного болезнью к узкой кровати, никак нельзя… А где-то на границе с утром взрываются и взрываются снаряды, заливая кровью вспышек всё вокруг, всё вокруг… Ах, девочки-санитарочки, что же вы, глупые, не захватили фуфаек?! Вот, возьми, дурочка, мне уже ни к чему… Уже ни к чему…

– Ты разумный мальчик. Импозантный, самовлюбленный, но разумный. Я без тени сомнения доверяю тебе чертежи.

– Спасибо.

– Много лет пройдет, прежде чем ты по-настоящему осознаешь свое предназначение, но до того момента я с тобой оставаться не могу.

– Я понимаю.

– Никогда не оглядывайся на прошлое. Ошибки ждут тебя и в будущем. Но прошлые не должны на тебя давить.

– Да, учитель.

И Геометр, не оглядываясь, пошел вперед. Оба разговора были проведены удивительно быстро. Профессор и вовсе оказался уникальным созданием, жадно тянущимся к новой деятельности, мастерски находя контакт с самыми строптивыми. С физиком пришлось повозиться, да и по чертежной части придется его поднатаскать, как когда-то и самого Геометра, который вовсе не был математиком, когда попал в Теневую, но он справится. Спокойный юноша, ровный. Конечно, Геометру хотелось бы видеть рядом кого-то поживее, но раз уж полного идеала предыдущие чертежники не удосужились создать, то он, Семнадцатый Геометр, поддержит Пса, оставив идеальных помощников на будущее.

– Есть много непреложных Законов Теневой. Мы говорили о них долго. Я хотел бы только напомнить тебе, Хранитель, что всё должно находиться в балансе. Недовольные были, есть и будут. Ты должен делать всё для того, чтобы довольных было больше. Чтобы не оставались души в Теневой дольше положенного срока.

– Разумеется.

– Ты это понимаешь, но не понимаешь еще всю силу Исключений. Исключения могут разрушить баланс. Исключения зачастую сильнее Законов.

– Но их не так много…

– Совершенно верно. Только вот если хоть одно Исключение сместит что-то в Теневой или Там, всё может рухнуть. Хаос, мальчик, нам ни к чему, правда?

– Хаос – это не порядок.

– Точно так. А главная цель Геометра – порядок.

День за днем небо тоскливо тянулось облаками по горизонту. День за днем всё новые и новые чертежи стремились к воплощению. Поначалу Геометру сложно давался контроль, затем он понял, выстроил на остатках былых воспоминаний работающую теорию о том, что черчение сродни операции: идеально заточенные инструменты, верная линия надреза, спасенная или искалеченная жизнь… Через десять лет он полностью погрузился в черчение и уже не допускал ошибок, полагаясь на своих помощников, изучая и расплетая путаные штрихи, выводя новые и новые линии, сминая бумагу и разглаживая повороты чьей-то судьбы столь часто, что собственная перестала существовать. Врач постепенно стерся, исчез, уступая место резкому, вспыльчивому, сумасшедшему гению, запершемуся в кабинете и хранящему баланс. День за днем, пока некий инвалид не проник в слабый круг света от небольшой настольной лампы, и Геометр не увидел чертеж, сохраняемый Шестнадцатым Геометром в особой папке.

Нет, чертеж называющего себя Ёлом был самым обычным. Душа мирная, течение жизни спокойное, обрывается несчастьем, с кем не бывает – и несчастья должны происходить, они лишь подтверждают равновесие, – но новый путь для такой богатой души уже избран. Там она разворачивалась уже несколько лет в новом теле – в Теневой сорвалось лишь несколько календарных листков. Но вот чертеж того, кого калека называл своим сыном, заставил Геометра похолодеть – Кристаллическая направлена не тем потоком. Геометр явно видел ошибку. Недогляд. Неверное сочетание. Минус, а не надлежащий плюс.

Исправлять чертежи Кристаллических ему еще не доводилось никогда. Он вообще не был уверен, что хоть кому-либо доводилось их исправлять: подводить к ним иные графики, да, подкрашивать пробелы, да, но исправлять сам график с неверным расчетом… Так можно и Кристаллическую загубить… Либо она сама погубит себя, если сейчас же не начать что-то делать. Попытки как-то осознать, что происходит, и как можно остановить надвигающееся крушение баланса, ни к чему не приводили. Тем более, Ёл всё еще находился в кабинете и что-то бурчал, сотрясая воздух абсолютно бестолковыми требованиями. Геометр долго смотрел на просителя, молчал, а потом в голове его начал созревать план.

– Знаешь, почему я выбрал именно тебя?

– Нет, учитель.

– Ты был одним из самых буйных. Логика важна для Геометра. Сила важна для Геометра. Верность принципам важна для Геометра. Честность важна для Геометра. Но и яркость. Едва ли не более, чем всё остальное. Потому что серость, ровные линии, черное и белое – наша судьба, наш путь. Уверенность. Яркость же дарит еще и надежду.

– Надежда?

– Да, мальчик, надежда. Она связывает тебя и те души, что находятся в Теневой. Даже самые пропащие надеются. И ты, взбалмошный, будешь дарить им веру.

– Да, Геометр.

Никому говорить нельзя. Ошибку Шестнадцатого Семнадцатый исправит сам.

Он почувствовал натянувшееся напряжение, едва только взяв в руки тонкую бумагу. Каждая точка этого чертежа казалась совершенной, но ошибка в вычислениях приводила к катастрофе. Такого пути для Кристаллической нельзя допустить.

Изменять что-либо, пока она находится в теле, значило бы оставить душу без Избранника. Последний не выдержал бы вмешательства, слишком сильно влияние Кристаллической на все человеческое естество, тем более, до пятнадцатилетия носителя она сама себя еще не осознаёт. Геометр решился.

Извлечение. Присоединение к себе. Исправление. Возвращение души Избраннику. Идеально просто. Теорема. Доказательство. Чисто. Потом он объяснил бы всем, что произошло, но сейчас надлежало действовать, а не размышлять о будущем, а то разведут, как водится, панику, начнут жаловаться, жалеть, не дай Создатели, советовать. Нет. Он справится сам, как когда-то давно. Один. Для неё.

– Ты можешь доказывать, что угодно, главное, чтобы твои доказательства не навредили душе или человеку.

– Но если есть необходимость…

– Ни одна необходимость не оправдывает вреда. Мы работаем, мальчик, с очень тонкими материями. Тут нужна осторожность и точнейший расчет всех вариантов.

– А если всё же случится ошибиться?

– А что я говорил об ошибках? Ошибка – тоже Исключение.

– Ненавижу я эти ваши Исключения!

– Не спеши, мальчик, никогда не надо спешить. Ошибка может помочь, если ты вовремя ее заметишь и исправишь.

– А если нет?

– Тогда делай то, что от тебя требует твой Чертеж.

Кристаллической такой силы еще не было в Теневой. Геометр поражался воле Пса, умудрившегося всё же вернуть душу под шпиль. Разумеется, стремительно растущей силе ученика можно доверять, но как объяснить ему необходимость? Зачем? Пусть лучше не знает… А если и немного притупить чутьё, то ничего не поймет, но всё равно справится… И Пёс справился. Очевидно, это произошло только потому, что временные расчеты не подвели математика, как и выбор ученика.

Души быстро ускользали к окраинам. Геометр чувствовал волнение каждой, как и всё реже нарушаемую тишину. Ему не было страшно. Он знал теорию назубок. Он отчетливо представлял свою цель. Он вычленил все составляющие и собрал их в простейшее уравнение, которое не могло не сработать.

– Нет, мальчик, об этом нельзя даже думать!

– Но почему?