Текст книги "Доказательство (СИ)"

Автор книги: Ксения Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Вот! Ну я же говорил тебе! – Геометр уже не просто говорил на повышенных тонах, он кричал. – Я говорил, что это попросту невозможно! И ты – Доказательство!

– Я?

– Нет, я, конечно! Я Геометр, и я доказал!

– Что?

Геометр восторженно присвистнул, взмахнул листком, испещренным математическими формулами, крутанулся на одной ноге и провозгласил:

– Что душу нельзя отделить!

Глава третья. Теневая

– Ну что, доставил мальчишку?

– Да. – Ёл опрокинул стакан портвейна в горло и стукнул донышком по столу, требуя снова его наполнить, что и было немедленно выполнено хозяином голубого дома N 39 по улице Некрасова.

«Таверна» была, как обычно, пустынна, грязна, пыльна и темна. Сумерки за крохотными окошками не добавляли прелести запущенному интерьеру. Измятое подобие шторок на толстой леске, которое Ман, человечек с отвратительным лицом, время от времени одергивал, выглядывая будто с опаской во двор, скрывало комнату от постороннего мира. Хозяин хлопал белесыми ресницами, беззвучно двигал тонкими губами и возвращался вглубь помещения. Скрюченные пальцы чуть дрогнули, когда Ман, подсаживаясь к Ёлу, смахнул несуществующие крошки с поверхности стола в ладонь:

– Спокойно все?

В глазах невысокого человека сквозил неподдельный интерес. Он егозил на стуле, поглаживал ладонями столешницу, ерошил редкие волосы и усиленно кивал.

– Да пытались какие-то пробраться, но я стены строить умею, – Ёл самодовольно хмыкнул, лицо его приобрело в этот момент хоть какое-то выражение. Обычно же крупный мужчина сохранял настолько невозмутимую мину, что впору было думать, будто он лишен эмоций в принципе: широкие брови чуть сведены к переносице, водянистые глаза сохраняют одно и то же выражение равнодушия, сухие потрескавшиеся губы сложены в линию жесткой решимости.

– Да-а-а, только одному и удалось проломить. – Ман хлебнул портвейна прямо из бутылки, и в глазах его зажглись непривычно теплые искорки, как если бы он вспомнил что-то приятное или достойное улыбки.

– Ты меня, дружище Ман, не выдавай, тут полно всякой мрази, – Ёл поморщился и допил очередной стакан отвратительного на вкус пойла. Увы, изысканными напитками тут разжиться нельзя, а вот портвейн каким-то загадочным образом имелся в изобилии и никогда не заканчивался. Только благодаря его туманящей разум приторности удавалось не лишиться рассудка.

– Да знаю я. Только в Теневой меня, да и тебя, никто не тронет теперь. Вон как поистрепали. На мальчишку-то, поди, пораскрывали рты. А я на себя в зеркало смотрю – кому я такой нужен?

– Твое лицо уж точно лучше моей тележки, – усмехнулся Ёл, плеснув в стакан коричневой жижи из бутылки. Он не чувствовал ни малейшего дискомфорта, связанного со своей инвалидностью. Ему плевать на то, как передвигаться: на колесах или на своих двоих. Ему вообще плевать на всё. Только изредка накатывала тоска такая, что впору повеситься, вот только невозможно в этом мире лишить себя жизни – потому что нельзя лишить себя того, чего не имеешь. Вот и спасался Ёл портвейном да взаимными с Манном шуточками на тему их внешности. – А вот наш дружище Геометр таких стен настроил, что я едва прошел под шпиль.

– А как же Та за них проникла?.. – Ман приподнялся со стула, облокотившись на стол.

– Ее нет здесь…

– А где? – лицо Мана удивленно вытянулось. Конечно, он понимал, что Она могла от него укрыться, а он по незнанию – не различить её среди прочих; мог просто не почувствовать присутствия – слишком взволнован был, но вот так… Чтобы Её здесь не было…

– Так, видать, Там осталась, – Ёл вздохнул, в который раз пожимая плечами.

– Там? – карие глазки недоверчиво уставились на калеку.

– А чего, ты думаешь, мальчишка такой шальной?

– Дочертился Геометр…

Ман тяжело поднялся со стула и направился за очередной бутылкой: необходимо выпить, иначе невозможно разобраться. Уже давно он перестал хоть что-либо понимать без рюмки алкоголя. Слишком спуталось всё. Атмосфера накалялась. Ману с трудом удавалось выполнять возложенные на него обязанности. Отдых приходил только после нескольких бутылок, а похмелья не бывало никогда. Погребок «таверны» был той тихой гаванью, где удавалось выдохнуть: никто не зайдет сюда, никто не тронет за плечо осторожно, но заставив вздрогнуть; можно просто приложить к разгоряченному лбу холодное зеленое стекло, вобрать в легкие побольше стылого воздуха – и подняться по узкой скрипучей лесенке наверх…

Ёл, воспользовавшись отсутствием товарища, достал свернутый листок. На смятой бумаге, стертой по краям и замятой по складкам, был вырисован ровный чертеж, простой и изящный – пересеченная тремя кривыми дуга, скользящая вниз, и короткая разметка.

– Все хранишь? Люди фотографии хранят, а ты чертеж? – Ман вернулся. На губах его плясало нечто похожее на улыбку, но слишком растерянную и нервную, чтобы поверить в нее.

– Так ведь… – Ёл хотел что-то сказать, но промолчал.

– Да пусти ты уже кого-нибудь. Тебе тут долго нельзя. Тут люди вообще никогда не жили, а ты уже который год… – Ман с мягким «чпоком» откупорил бутылку, подогнул под себя ногу, садясь, и наполнил стаканы. Взгляд его выражал глубокую, но порядком уже пьяную, задушевность.

– Пока мальчишку не вернем, никак не могу. Да и Геометр не пустит раньше. – Ёл повертел в руках чертеж, помедлил и убрал его в карман. Он не смотрел на собеседника, усиленно разглядывая дверь.

– Ты душу свою оставил, ушла она. Прими новую. Отдай ей устремление – и иди в покой… Сколько ж можно? – обиженный таким упрямством Ман сматывал в жгут полотенце, которое едва не трещало в пальцах. Голос его пронизывали укоризненные нотки: – Вот и Геометра нашего до одури довел. Чудит все, чудит для тебя, а ты…

Ман умолк, вздохнул и снова приложился к стакану. Он знал мрачного калеку хорошо, даже слишком хорошо для такой неподходящей пары, как они; и Ман так же ждал обещанного Геометром Гипотетического Возвращения, как и сам Ёл. Потому и не мог обижаться или слишком уж корить своего друга за то, что сам воспринимал, как наивысшее чудо. Покачивая уже полупустую бутылку, Ман вспоминал, как Ёл впервые попал в бирюзовый дом. Странный, измученный, испуганный Ёл даже имени вспомнить не мог, словно бредил, и все говорил, что потерял свою душу и должен ее вернуть.

– Вы не могли бы… – Ирина достала из сумочки платок, приложила его уголок к нижнему веку, откашлялась, не узнавая свой голос, – вы не могли сказать нормально… я не совсем понимаю, что вы хотите сказать… Пожалуйста.

– Видите ли, – врач спокойно смотрела прямо в глаза Ирине, та терялась, сжимала губы в ниточку и сосредоточенно слушала, – этот мужчина не ваш супруг… Изначально была определена неверная группа крови. Сами понимаете, скорая помощь… Судя по описанию, нам показалось, что мужчина – ваш пропавший муж, но нет. Приносим свои извинения.

– А где же Андрей?

– Не могу знать. – Врач взглянула на часы, ей давно пора быть на совещании, а не объяснять очередной «брошенке», что мужа её не нашли пока, и вообще всё это – дело милиции. Раздраженно вздохнув, добавила: – Идите домой, выспитесь, я уверена, как только у милиции появится новая информация, вам позвонят. Простите, мне пора.

Женщина в белоснежном халате быстро зашагала по гулкому коридору. Где-то выла сирена. Из крана в близком санузле капала вода. Кафельная плитка била холодом. Ирина прислонилась к ней спиной. Еще один шанс, еще одна надежда уничтожена вновь… А ведь уже забыла, когда точно пропал Андрей: год, или месяцев десять тому? Сердцем чувствовала, что с мужем беда, а органы правопорядка только разводили руками – нет тела, как ни искали. И вот опять… Сорвали с работы. На собрание к Володьке тоже уже не успевает. Что же делать? Как теперь жить? Вопрос пульсировал обрушившимся понимаем – мужа не вернуть и никогда не увидеть. Никогда…

– Ты пойми, – много дней втолковывал Ман пришельцу. – Теневая – мир особенный. Это не рай, не ад и даже не иной мир.

– А что, если не ад? Так не бывает, чтобы после смерти… Ну не рай же тут…

Прозванный Ёлом никак не мог прийти в себя, глядя на лиловое небо, полупрозрачную вязь арматуры и ковки, острые до уродства силуэты углов и шпилей. Всё здесь казалось Ёлу неправильным, слишком колким, слишком четким до того, что резало глаза.

– Теневая – сердцевина. Шпиль – связующая нить с тем миром, откуда ты пришел. Наш мир почти не требует управления, всё здесь послушно логике… Почти все, – поправился Ман, но тут же закашлялся и умолк на мгновение, словно собираясь с мыслями: – И всё здесь направлено на то, чтобы души, тела, устремления и сама жизнь находились в балансе. А его хранит Геометр и он же выправляет судьбы душ.

– Кто? – Ёл был изрядно удивлен. Не то чтобы он считал, что бога нет, но то, что существующий правитель носит такое дурацкое прозвище, прилично смущало толстяка. А чего не «Архитектор» или «Профессор», на худой конец «Учитель», а то – «Геометр»… Выдумают же!

– Ге-о-метр. В Теневую попадают устремления и души умерших, тут они обретают новый чертеж жизни, составленный нашим математиком, и возвращаются в известный им мир, только уже совсем иными, новыми судьбами. Геометр просчитывает пути душ скрупулезно, до крохотной доли миллиметра, прежде чем отпустить их, поэтому кое-какие души задерживаются тут дольше положенного срока. То, что твоё устремление притянуло сюда тело, вовсе не значит, что твоя душа сможет к тебе вернуться… Мне не известен ни один способ, чтобы сделать подобное. Геометр, конечно, умен, но он едва справляется с тем, что делать необходимо…

– Пусть просчитает, как мне вернуть мою, – упрямился Ёл, – Мне слишком дорого то, что я оставил!

– Ты пойми, устремления сливаются с новыми душами. Рождаются в новой жизни. И свою прежнюю душу вернуть уже никак нельзя, как бы ни была она привязана к кому-то в прошлой жизни. Такого просто не может быть. Душа получает новый график, идет по новым тропам, она не может вернуться к тому, кто уже…

– Мертв? Мертв?! К чертям эту твою теорию! Отведи меня к этому своему Геометру. Отведи. Я верну то, что любил. И если уж я попал сюда, я никуда не уйду, пока не добьюсь своего, пока не верну хотя бы кусочек своей души!

Стен, которые строил вокруг Ёла Ман, явно не хватало для того, чтобы пройти по городу без нападения нежелающих ждать решений Геометра так долго, как того требовала дотошность чертежника. Он всё чертил и чертил, почти не покидая своего кабинета, зарываясь в бумаги, ломая карандаши, выверяя подсчеты, сводя параллельные линии, высчитывая счастье, слёзы, встречи. Изо дня в день его время текло так быстро, что никто не мог заметить проносящихся лет, и в то же время так медленно, что один, играющий десятую роль замер, мог занять десятилетия. Случалось, что Геометр сутками не вставал из-за стола, но души ждали нового чертежа часы, дни, месяцы… Каждая из них рвалась к жизни настолько, что ждать еще хоть какое-то время для получения чертежа не было никаких сил. Такие души облепляли темные углы, шушукались в тишине, бормотали невнятно, сгустками энергии меняя само пространство Теневой, создавая миражи, тупики, провалы – всё, что могло бы привлечь внимание Геометра к ним. И чертежник видел – чувствовал потребности каждой из них: они вжимали его глубоко в кресло, они не позволяли спать, они стягивали время, как покрывало с трясущегося в леденящей лихорадке. А Геометр чертил. Чертил. Чертил. И всё же не успевал. Баланс нарушался чем-то, что он упускал, но времени на то, чтобы выяснять происходящее, никак не находилось. Что-то раздражающе неправильное, искривленное, ужасающее присутствовало, казалось, во всей его работе и вне её тоже. Искореженное пространство вопило скрежетом старых деревьев, но вслушиваться времени не было. Замкнутый круг. Волнение. Отложенная разумом истерика. Идеально белый отглаженный воротничок и острейшие иглы грифеля. Только в хаосе можно найти тень порядка. Только порядок разрешит хаос. День за днем, минута за минутой, чертеж за чертежом.

И нападение на сильнейшее устремление, да еще и облаченное в физическое тело не могло не последовать. Был ли график у этого тела, не было ли, почему оно оказалось здесь, не волновало желающих вырваться из Теневой. Казалось, нужно лишь объединиться, слиться с телом воедино, подчинить устремление своим установкам – и Геометр не сможет игнорировать Живого Человека в Теневой. Если их будет достаточно много, то сконцентрированной энергии должно хватить, чтобы проломить стену… Переговорщик не смог успокоить десятки разгневанных, Ёла серьезно потрепали, пытаясь ворваться в телесную оболочку, надрывая нервные окончания, стремясь сломать и подчинить отчаянно сопротивляющегося вмешательству – мужчина не смог больше ходить. Ман чудом смог удержать хотя бы часть стены и вернуться в «таверну». Там, в темном и холодном подвальчике, можно было не опасаться вторжения, можно пить портвейн и лечить человека, который так мечтал вернуть свою душу.

Только поправившись, перебравшись с узкой койки в кресло, неизвестно где раздобытое Маном, Ёл уже требовал научить его строить стены – он попытается снова, и его стены смогут удержать любую бурю, любой ураган. И Ман научил. Способ неприкосновенности был не сложен, нужно лишь напрячь силы тела и стремление сохранить самого себя – никто не сможет даже прикоснуться к тончайшей ткани стены: словно электрическим разрядом била она силой, не позволяя ни малейшего прикосновения. Ман объяснил, что кое-кто из людей в мире, откуда пришел Ёл, тоже умеет делать подобное. Только неосознанно. Для защиты от воздействия иных душ.

А еще уродливому невысокому человечку было интересно общаться с кем-то, кто так горячо верил в возвращение своей души. Хотя желание и абсурдное, но верить в то, что Геометр изобретет что-нибудь новенькое – а уж Ман повидал на своем веку всяких его парабол, – азартно.

И вот однажды Ёл выстроил стену и направился к Адмиралтейству. А вернулся окрыленным. Ман не знал, как же угрюму удалось убедить строптивого и обычно осторожного Геометра рискнуть, но идея блеснула новой надеждой.

И с треском провалилась, как теперь понял Ман.

А тогда, много дней назад, Ёл рассказал Геометру, что в прошлой жизни так много отдал своим жене и детям, что в их душах наверняка можно найти хоть что-то, чтобы вернуть и его к прежней жизни. Очевидно, поставленная задача заинтересовала Геометра. Он долго и хмуро смотрел на пришельца, который посмел оторвать его от дел поважнее, а затем полез сверяться с чертежом. Разыскать что-то в кабинете чертежника не представилось бы возможным кому-то, кроме него. Геометру не нужен сейф или путаные пароли – беспорядок его вещей стал лучшим в мире шифром. Потому что был беспорядком для кого угодно, кроме Геометра. Папка нашлась. Затем еще одна. Взгляд математика загорелся. Скучная необходимость избавиться от бормочущего на одной ноте Ёла превратилась в настоящее приключение – и время понеслось вскачь, одновременно вытягиваясь в длиннейшую ленту. Высчитывая день за днем, он, наконец, решил вывести теорему, которая и была провозглашена сидящему на диване Ёлу самым что ни на есть гордым и величественным тоном. Приобретая отданную объектом X часть души, материал усваивает ее в N раз больше, чем изначально дано ему в Теневой. Следовательно, излишек Y можно изъять без вреда для исходника, если тому не исполнилось в теле пятнадцати лет, когда душа окончательно сливается с телом и её график невозможно изменить.

Решили действовать незамедлительно. Только сынишка Ёла, четырнадцатилетний подросток, подходил для отделения и тянуть время не имело смысла.

Выверив все особенно тщательно, Геометр задумчиво покачал головой. Что-то было не так во всей этой его затее, снова возвращалось противное чувство тревоги, казалось, на время отступившее, однако новая теория слишком увлекла импозантного ученого, чтобы он мог позволить себе хотя бы еще один, уже практический, но эксперимент. Гипотетическое Возвращение состоялось росчерком тончайшего карандашного грифеля.

В секунду падения мальчика его душа высвобождалась и вместе с телом должна была перенестись в Теневую с помощью Циркуля. Самостоятельные способности души проникать за грани и существовать в Том мире не принимались в расчет – такого никто не мог и помыслить. Уже в Теневой душе следовало быть мягко разделенной Геометрической Правкой. Часть ее вернулась бы обратно в тело, а вторая, меньшая, передалась бы Ёлу. Вернувшийся за секунды мальчик, конечно, оказался бы в легком шоке – но рядом ведь проходили линии судьбы врача и трех спасателей, так что все прошло бы гладко. А вот возвращение пропавшего без вести несколько лет назад отца могло стать огромной радостью для семьи. Все складывалось идеально, графики подходили, пересекались, и чистота линий заворожила Геометра. Закравшейся ошибки он не заметил.

Пёс задержался. Высвобожденная душа, избавившись от притупляющей восприятие оболочки тела, мгновенно поняла, что собрался сделать Геометр: его почерком она жила уже не одну сотню лет, и чтобы остановить невозможное деление, вытолкнула мальчишку в Теневую, не отправившись за ним следом. Рассеяно глядя на рассыпающиеся линии связей, – боль, пустота, черно-белый оглушающий мир и ранящие звуки вдыхаемого людьми воздуха – тень осталась на перилах моста, в то время как мальчик оказался в мире прозрачных теней.

Растерянный Геометр отчаянно чертил и чертил что-то, но нить графика, составленного для извлечения этой души, спуталась, неестественно вывернулась и никак не приводила к той упорядоченности, что так любил Геометр.

– Не рискуй понапрасну. Никогда не рискуй понапрасну, – повторял и повторял чертежник, выводя формулы одну за другой, зачеркивая и выстраивая новую прогрессию, стараясь не упустить более ничего.

Выкрашенный бирюзой дом снова вздохнул разговором.

– Ты бы не пил, а?

– Да я немного.

– Тревожно?

– Да чего уж теперь? Тревожно. Сам затеял, а теперь и сына без души оставил.

– Так ведь ты как лучше хотел.

– А получилось что?

– А Геометр?..

– А что он? Вычертит чего-нибудь.

– Не сомневайся. Он хоть и математик куцый, но тоже не дурак.

– И что он сделает?

– Снова попросит о помощи Пса.

Глава четвертая. Пёс

Молодой человек шел к мосту. Когда-то он очень неудачно оступился и сломал ногу, теперь неверно сросшийся перелом заставлял чуть прихрамывать. Светлые волосы с редкими седыми прядями стянуты в хвост. Полы плаща развевались на ветру. Молодой человек спешил. Это было заметно даже по его сосредоточенному выражению лица – словно он считал минуты, отделяющие его от цели. Он что-то теребил в кармане плаща и беззвучно шевелил губами. Гончий не любил город. Город был шумным и диким, завязанным на бесконечном переплетении линий. Иногда Хранителю казалось, что он видит те самые линии: красные, синие, бледные и плотные, прерывающиеся и бесконечные; такое видение было лишь секундным, в мгновение стирающимся за голосами, звуками, самим течением бестолковой человеческой жизни. Гончий вздохнул и продолжил движение по одному ему понятной траектории среди извилистых потоков людской массы, заполонившей северную столицу. Люди сновали слишком быстро, суетились, входили и выходили, наполняли и опустошали, толкали и просачивались, замирали у светофоров и оживали с трелью сигнализаций. Город дышал человеческими вздохами, криками, взглядами, жестами, город внимательно следил за людьми, которые были его душой. Шаг – и Пёс ступил на мост. Еще несколько шагов – оказался на тугой его спине. Остановился и задумчиво посмотрел вслед уплывающему катерку с шумными пассажирами. Город уходил стрелкой канала куда-то далеко, пространство медленно сужалось, делая Хранителя точкой отсчета.

– А вот и ты, – душа почувствовала приближение Гончего задолго до того, как он оказался на мосту. Все души чувствовали его появление, почти все старались спрятаться от его пронзительного взгляда, почти все покорно подчинялись движениям его пальцев, почти все… но не эта.

– Да. – Пёс подошел, облокотился о перила моста, глядя прямо перед собой. Он не отличался многословием.

– Не хочется. Что-то недоброе может случиться, – тень говорила тихо, ни один даже самый чувствительный прибор не уловил бы вибрации звука.

– Ничего не случится, – молодой человек зевнул, не отводя взгляда от горизонта, изгрызенного крышами домов.

– Он хороший.

– Ну, еще бы, – как-то презрительно прозвучали слова хромого.

Легкая тень покачнулась и готова была вот-вот сорваться с перил.

– Прошу тебя, – лениво растягивая слова, молодой человек повторил движение тени, медленно переведя взгляд на неё. Он потянулся. Казалось, ситуация доставляла ему удовольствие. Пёс улыбался, но голос его стал опасно тихим и в то же время будто бы тугим, как натянутая тетива. – Не заставляй меня ругаться с тобой. Просто расскажи-ка мне про свой кульбит.

– Я сама не очень понимаю, как это получилось, – душа пожала бы плечами, если бы имела хоть какое-то подобие тела. Недоумение же выразилось мягким переливом тепла, излучаемого полупрозрачным размытым силуэтом.

– Не сомневаюсь, что Геометр все объяснит, – Гончий явно давал понять, что более не намерен задерживаться на мосту, он выпрямился и опустил руку в карман.

– А тебе он много чего объясняет? – душа обдала посланца холодком, любой другой поежился бы, а Пёс улыбнулся шире.

– Нет. Да мне это и ни к чему. Я просто ловец тебе подобных. Ты же знаешь, что охотник учится сам… в процессе охоты.

– Охотник. Это ты себе польстил, Пёс. Ты просто носишься туда-сюда по мелким поручениям, травишь ни в чем не повинных, кусаешься и показываешь клыки… Ты думаешь, что я боюсь тебя, но ты глубоко ошибаешься. Мне совершенно безразлично, что вы с Геометром затеяли, я знаю только то, что вы без нас ничего не стоите… Ты прямолинеен и жесток, но ты можешь пугать кого угодно, только не меня.

Хранитель едва заметно поморщился: было в этой душе что-то неправильное, слишком большое и сильное, наверное, упрямство, а впрочем, сейчас некогда об этом думать. В голосе зазвучала ирония:

– Как вы меня умиляете, право. Бестелесные – всё знаете, всё понимаете, всё видите, а стоит только попасть в оболочку, как вы становитесь тихими и непроходимо глупыми. Редкая душа проблеском вычленит что-то в понимании мира, а так… – Пёс махнул рукой, и глаза его недобро сверкнули – или это просто движение воды канала отразилось в них. – Что, вырваться захотелось? Думаешь, Геометр тебе позволит?

– Ничего я не думаю. Твоя стена не располагает к размышлениям. Правда тебе стоит задуматься о совершенстве «охоты». Я почуяла тебя еще до того, как ты начал стягивать стену вокруг меня, – могла и вырваться, если бы пожелала. Конечно, силки твои хороши, но кое-что не мешает поправить. Твоя сила уводит мою, но не лишает меня воли вовсе, ты об этом не думал?.. Я могла бы…

– Не хватало еще, чтобы ты самовольничала и… «могла». – Хранитель хмыкнул. – Ну-с? Мы говорили о кульбитах…

И снова воздух пришел в движение. Пёс сильнее сжал пальцы в кармане плаща.

– Понимаешь, я ведь просто…

– Тебе и пятнадцати в теле не исполнилось! – он слишком эмоционально высказался и тут же одернул себя.

– Вот потому и случилось всё.

– Ты порадовалась бы, что Геометр тебя без очереди пустил, а то шаталась бы в Теневой со своим графиком еще тыщу лет, – ступил Пёс на путь увещеваний.

– А я радуюсь, радуюсь, только делить себя не дам!

– Посмотрите-ка! – таким голосом можно как успокаивать душевнобольных, так и преспокойно вколачивать сваи: – Что это мы протестами кидаемся?

– А где это видано, чтобы душу делили?

– Видано, не видано, но если Геометр сказал…

– Вот именно! А кто сказал, что если Геометр сказал, то всё?

Холодная волна окатила Пса, и показалось, что он на долю секунды задумался:

– Знаешь, давай-ка на ковер. У меня дел еще сто и одно. Да и стену держать, чтобы человеки не болтались под ногами, – занятие тоскливое.

Тень словно сжалась, пока Пёс вынимал из кармана небольшой позолоченный циркуль, ловко проворачивая его в пальцах. Изящная дуга вокруг души, еще одна, еще – закручивая спиралью быстрый поток, охотник возвращал беглянку в Теневую. Через несколько секунд он выдохнул, с щелчком сложил циркуль и провел пальцами по перилам, разрушая стену, возвращаясь в мир спешащих людей и теряясь в толпе.

– А! Вот и ты! – Геометр радостно хлопнул в ладоши. Что-то грохнуло где-то под потолком, Володька вздрогнул. – Что? Не ожидал что так быстро, а? Геометр вот не ожидал, что так долго. Подумать только, подумать только, почти полночь!

Геометр распахнул дверь, словно бы впуская кого-то в комнату, прошел к своему креслу, опустился в него и воззрился на Володьку с таким видом, словно сейчас будет корить трехлетку за неправильно собранную пирамидку. В интонациях его сочувствие сменялось поучительностью:

– Надо предупреждать.

– А?

– Помолчи, мальчик, я не с тобой говорю, – отмахнулся чертежник, продолжая с интересом рассматривать что-то над головой Вольского.

– А с кем?

– Вот что за молодежь?! Просто закрой рот, хоть на минутку. Ты такой утомляющий! Все балаболишь и балаболишь без умолку. А я должен выслушивать все это! За что мне такой крест? За что? – приложенная ко лбу ладонь показалась Володьке очень уж театральным жестом, но он предпочел умолкнуть вовсе, потому что сумасшедший его почти пугал. – И что же дальше? Вот объясни, что же дальше?! Я чертил для тебя изумительную дугу, а ты? И не надо сейчас! Вот не надо! Я предупреждал!

– Послушайте…

Володька отчаянно моргал, пытаясь увидеть того, кому принадлежит последняя фраза, оглядываясь в поисках того, кто ее произнес. Запрокинув голову, он увидел силуэт, устроившуюся на спинке дивана, но ничто в этой комнате не могло отбрасывать тени на эту стену. Мальчишке на мгновение показалось, что он еще и чувствует тепло, излучаемое полупрозрачным пятном, – ему стало хорошо и спокойно, так, словно он нашел давно потерянную вещь, которую долго искал.

– Не пугайте ребенка, Геометр.

«Говорящая тень, а почему бы и нет, – подумал Вольский. – В этом мире всё не как у людей. Тут и людей-то нет, похоже. Интересно, а как же она так разговаривает, у нее ведь даже языка нет…» Володька зачем-то пытался вспомнить всё, что знает о голосовых связках, между тем Геометр продолжал:

– А что я должен делать?! У меня все четко прописано…

– Вот и делайте, как прописано.

– Нет, сначала ты мне объяснишь, как это произошло! Как так произошло, что мне пришлось ждать тебя и будто особое приглашение делать? Нет, я, конечно, понимаю, что бывали случаи, когда души прорывались из Теневой, им всё хочется то позабавиться, то на родных посмотреть, но чтобы такое!..

– Вы не должны были угрожать, – в комнате резко похолодало, Володька поежился.

– Я?! Я угрожал?! Да я тебе, смотри, какое диво начертил, а ты, неблагодарная!

– Вы хотели меня делить.

– И что? Вполне обоснованное действие, ведь с точки зрения…

– Никаких точек, Геометр, не должно быть. Я же не функция.

«Ага, я тень», – добавил про себя Вольский, вполуха слушая разговор, ничего не понимая и всё еще вспоминая анатомию.

– Это смотря как взглянуть на развитие…

– Не надо смотреть на развитие, надо смотреть на меня.

Геометр уставился на Володьку, но смотрел словно бы сквозь:

– Вот я и говорю, что невозможно сие. – Геометр подобно долговязому человекоподобному смерчу взвился, поднимаясь из кресла, и заходил по комнате, пиная листы бумаги. – Я доказал!

– Доказали, только после того, как я не позволила.

– А вот о том, какое право ты имела…

– Я имела все права. Я создана добровольно, и добровольно мне отдавали любовь, так почему меня вынуждают насильно отдавать часть меня?

– Знаешь ли, о силе никто не говорил, сила – это физика, сила – это не ко мне. – Геометр, кажется, обиделся, и хоть Володька почти ничего не понял из загадочного разговора, но все же попытался снова вставить словечко:

– А с кем вы всё же?..

– Вот опять ты! Опять! Она своевольничает, а тебе и невдомек! Вот почему все это валится на мою голову, почему? Кто объяснит, кто даст ответ? График не выдает ошибки. Не выдавал. И что теперь? Что?!

Дверь в комнату отворилась. Молодой человек в темном плаще неспешно вошел и остановился посреди комнаты, сложив руки на груди. Он почти повелительно осмотрел интерьер, презрительно смахнул какую-то папку со стула, опуская на него, только потом кивнул Геометру и Володьке. Затем его взгляд остановился на тени, чуть сжавшейся, но все же хамоватой, как показалось Вольскому, когда он услышал её слова:

– Как там сотня и одно?..

– Спасибо, закончены. – Пёс потуже затянул волосы в хвост, всем своим видом показывая пренебрежение.

– А похоже, тебя не просто так прозвали Гончим, такая скорость! Ты что, коллайдер раздобыл?

– А ты что, давно не видела циркуль?

– Тише, тише! – Геометр возвел к потолку руки, усмиряя начинающуюся ссору. – Друг мой, сколько раз я говорил тебе, что они не подвластны пониманию тонкого ума, а мы с тобой обладаем слишком чувствительной логикой, чтобы тягаться с первобытной справедливостью сих созданий. Мы можем лишь направлять, но не поддаваться провокациям.

– Да, Геометр, я согласен, но эта… – Пёс оторвал взгляд от тени, принявшись внимательно рассматривать Володьку. Со временем и его взгляд стал корить мальчишку «за пирамидку». Вольскому захотелось попасть в детский сад и собрать все-все пирамидки правильно.

– Совершенно несносна, я знаю, но хорошо, что ты ее вернул, – зачем-то Геометр хлопнул в ладоши и как-то нелепо улыбнулся.

– Еще не совсем, – растягивая слова, произнес Пёс и поднялся со стула.

– Это верно, верно, верно. – Геометр заплясал вокруг стола, выкладывая готовальни, листы бумаги, тонкие карандаши. – Но мы быстренько все поправим, поправим, поправим, а пока, быть может, чаю?

Глава пятая. Литературовед

– Почему люди всегда стремятся что-то узнать? Почему учатся, вступают в отношения с окружающим миром? Очевидно, выброшенный в реальность хрупкий младенец изначально стремится защитить себя. Поэтому растет, идет в школу, общается – всё это только для того, чтобы выработать в себе идеальный механизм, способный выстроить линию обороны. Так хрупко то, что связует человека с реальностью. Всего лишь тонкая оболочка сердца, тень, незаметная даже для самой чувствительной техники, – душа. И человек неосознанно ищет всю свою жизнь средство для того, чтобы охранить эту тень, ищет настолько усиленно, что, в конце концов, теряет тело, но душа остается.

– Вам не кажется, милый профессор, что вы углубляетесь куда-то не туда? – пронзительный взгляд поверх очков. Небольшой человечек с некрасивым лицом, сидящий напротив девушки, как-то рассеяно потер подушечку указательного пальца об острый нос: