Текст книги "Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника [litres]"

Автор книги: Константино д'Орацио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Похоже, Винсент остался доволен видами ночного Арля: в письмах, которые сопровождают полотна, он даже позволяет себе ноту самоиронии.

Не знаю, что бы сказал о моем творении господин Терстеег, который, глядя на полотно Сислея – самого умеренного из импрессионистов, – произнес следующее: «Меня не покидает мысль, что художник, написавший эту картину, был нетрезв». Мою картину он наверняка счел бы следствием белой горячки.

Ван Гог вдруг начинает ощущать себя великим художником, которому не под стать караулить людей за столиком в кафе и стучаться в дверь борделей, посещаемых зуавами. Он как будто впервые обернулся и, глядя на пройденный путь, осознал, что забросил огромное количество картин, которые на самом деле доказывают, что он настоящий, серьезный живописец.

Осознание, однако, омрачается горестной мыслью: почему никто не хочет покупать его произведения? Почему он по-прежнему существует только лишь за счет поддержки Тео? Винсент с нетерпением ждет прибытия Гогена, он жаждет поскорее услышать его мнение – ожидание постепенно превращается в тревогу.

Я прямо-таки сгораю от нетерпения узнать, что будет делать Гоген. Самое главное – не разочаровать его; впрочем, я убежден, что для него весь план – лишь пустой каприз.

Ван Гог опасается, что Гоген принял приглашение только из стремления к финансовой стабильности, что интерес к проекту южной мастерской с его стороны – лишь притворство. Их совместное существование, таким образом, начинается под знаком неопределенности.

Странная ролевая игра

Поль Гоген прибыл в Арль 22 октября 1888 г.

Первую ночь он остановился в «Кафе де ла Гар», где обратил внимание на мадам Жину. Затем он отправляется в Желтый дом, разбирает привезенные вещи и приспособления для живописи. Дядя радуется как ребенок: он буквально прыгает от счастья, говорит без умолку о местных красотах, обсуждает планы совместной работы. Теперь Винсент может гордо смотреть в лицо арлезианцам – отныне он не одинок!

Ван Гог предчувствует, что в его жизни грядут перемены, ему не сидится на месте. Дядя понимает, что после работы с Гогеном его живопись уже никогда не будет прежней. В какой-то мере Винсента можно назвать мистиком. Он считает себя гением-аутсайдером, чей талант вот-вот вспыхнет, как яркая звезда. Своего рода непризнанный пророк, подобный Христу, – скоро весь мир заговорит о нем.

Тео Ван Гог продал от моего имени керамику за 300 франков, – пишет Гоген своему другу Клоду-Эмилю Шуффенекеру незадолго до отъезда на юг. – В конце месяца я планирую отправиться в Арль и, возможно, задержусь надолго – работа там позволит мне не беспокоиться о деньгах, по крайней мере до тех пор, пока я не стану знаменит. Пока что мне обещали ежемесячное жалованье.

Первые дни недели вместе обещали быть настоящей идиллией. Осень принесла в Прованс новые краски – теплые, ностальгические. Холода пока еще не настали, так что можно было спокойно проводить время на природе. Некрополь в Алискампе пылает закатными красками, жители не спеша бродят по парку под сенью высоких кипарисов и ветвистых тополей. Сады оживились от новых, совершенно невероятных фиолетово-голубых оттенков. В полях работают женщины среди шпалер, похожих на призраки. Такой Прованс – меланхоличный, нерадостный – мы находим на полотнах Гогена. Своей тоской он заражает Ван Гога, который вместе с другом возвращается к прошлым сюжетам и находит совершенно иные решения.

Сколько недоумения во мне вызывали разные версии «Сеятеля»! То, что за образец была взята картина Милле, я усвоил от матери еще в детстве, однако совершенно непонятно было, что так сильно изменило облик засеянного поля в ноябрьской версии по сравнению с первоначальной, написанной в сентябре. В первом варианте яркое солнце оттеняет красно-голубое поле, герой полностью слит с пейзажем; во второй версии регистр меняется кардинально. Фигура сеятеля изображена против света: он вырезан на переднем плане, словно тень, задавленная болезненным солнцем, которое окрашивает горизонт зеленым. Снизу изображено дерево: плоское и угрюмое, оно врастает в пейзаж, как на мрачном японском эстампе.

Все суета и тлен. Природа не рождает, а убивает. Как так получилось, что присутствие Гогена столь сильно омрачило душевное состояние Винсента?

В действительности Поль уже давно мечтал о поездке в тропики и видел в Арле лишь запасной вариант. Он заставил Ван Гога ждать и мучиться от неизвестности не один месяц – приехав же, не выказывает никакой радости. Напротив, он ведет себя высокомерно и грубо, обвиняет Винсента в том, что тот затащил его в провинциальную дыру, где неоткуда черпать вдохновение. В странной ролевой игре Гоген командует, а Ван Гог – смиренно подчиняется. Временами ситуация доходит до абсурда: Винсент пытается успокаивать и опекать Поля, тем самым вызывая еще большее раздражение.

Их отношения хорошо иллюстрирует портрет, который Гоген посвятил Ван Гогу: на нем Винсент показан сверху вниз, будто втоптан в землю. Дядя изображен работающим над «Подсолнухами»: его лицо напряжено, лоб нахмурен от усилий, рука неуверенно держит кисть – он похож на карикатуру самого себя.

Моя мать объяснила мне их отношения лучше, чем кто-либо другой, словно сама была свидетельницей тому, что происходило в Арле:

Дело в том, что Винсент, у которого и так нервы были на пределе, оказался в подчиненном положении перед лицом холодной логики Гогена. Между ними завязался конфликт: они постоянно спорили, сидя в тесном Желтом доме и куря трубку, – разумеется, это не добавило Винсенту уверенности и спокойствия. «Ваш брат слишком распаляется – надеюсь, мне удастся его успокоить со временем», – пишет Гоген Тео вскоре после прибытия в Арль.

На деле же его отстраненное и высокомерное поведение только усугубляет создавшееся напряжение.

Расстроенный и обескураженный, Ван Гог делится с Тео переживаниями по поводу того, что все пошло не так, как задумано.

Похоже, у Гогена вызвали разочарование провинциальный Арль и Желтый дом, где ему приходится работать, но больше всего его разочаровал я. На самом деле ему тоже приходится нелегко, не меньше, чем мне. Но трудности – скорее внутри нас, нежели вызваны внешними обстоятельствами.

У Винсента даже в мыслях нет обижаться – напротив, он смотрит на своего товарища с каким-то слепым обожанием. Гоген приехал – мечта наконец сбылась, и дядя даже вообразить себе не может возможность разрыва. Но уже к началу декабря совместное существование становится невыносимым.

В Арле я чувствую себя чужим, – пишет Гоген моему отцу. – Мы с Винсентом плохо ладим, особенно когда разговор заходит о живописи. Его кумиры – Доде, Добиньи, Зим, великий Руссо, а я их всех терпеть не могу. Те же, кем восхищаюсь я – Энгр, Рафаэль, Дега, – вызывают в нем презрение. Я вынужден отвечать: «Да, господин мой, вы правы», – только чтобы он не злился. Моя живопись ему нравится, однако, когда я работаю над картинами, он всегда находит, к чему придраться. Винсент – романтик, я же в большей степени – примитивист. Что касается цвета – он ищет случайность в смешении красок (как Монтичелли), я же, со своей стороны, решительно отвергаю всякого рода мазню.

Разве после таких слов между двумя людьми может быть что-то общее? Во мне закипает гнев, когда я вижу, с каким презрением относится Гоген к дяде – будто считает его болваном, наивным простаком. Его совершенно не интересует, что у Винсента в душе, он даже не пытается понять его странности.

Слушая рассказы моей матери, перечитывая письма, пересматривая картины, написанные в Арле, я прихожу к выводу, что все художники – законченные эгоисты, не способные поставить себя на место другого. Для них существует только их дело, личный успех, они готовы что угодно принести в жертву своей карьере, даже нарушить спокойствие близкого человека – лишь бы не нарушали их собственное. Между Ван Гогом и Гогеном сложились отношения на грани садомазохизма, в которых Поль доминирует, задает правила игры, выбирает, что, где и как рисовать, фиксирует результат и выносит свои безапелляционные суждения, в то время как Винсент прогибается под волей товарища, довольствуется тем, что украдкой рисует своих бывших натурщиков в профиль, пока те позируют для Гогена, адаптирует палитру под его вкусы. Порой дядю угнетает подчиненное положение, он пытается возражать, высказывать собственные мысли, но в ответ получает только пренебрежение.

В середине декабря, после двух месяцев, проведенных в Арле, Гоген не выдержал.

Дорогой господин [Тео] Ван Гог,

Я был бы вам очень признателен, если бы вы выслали мне часть денег, вырученных от продажи моих картин. Я вынужден вернуться в Париж; мы с Винсентом совершенно не можем существовать мирно – мы решительно не сошлись характером, а между тем нам обоим необходимо спокойствие для дальнейшей работы. Он – человек незаурядного ума, я его очень уважаю и уезжаю с сожалением, однако повторяю вам: отъезд совершенно необходим.

Тео, в свою очередь, пишет дяде, пытается убедить его быть посговорчивее – в результате ему удается помирить двух художников.

Однако это было только затишье перед бурей.

Кризис

В прошлое воскресенье в 20:30 мужчина по имени Винсент Вангог [sic], художник, родом из Голландии, явился в дом терпимости № 1, спросил некую Рейчел, а затем вручил ей […] свое ухо, сказав следующее: «Храните этот объект с любовью», – и ушел. О данном действии, очевидно совершенном в состоянии аффекта, сообщили жандармам, которые на следующее же утро отправились домой к вышеупомянутому мужчине. Его обнаружили лежащим на кровати без каких-либо признаков жизни. Беднягу срочно госпитализировали.

Все случилось вечером 23 декабря. Что на самом деле произошло в Желтом доме – мы никогда не узнаем. Известна только версия Гогена, которую Ван Гог подтвердил на допросе в полиции.

Таким был финальный аккорд в бесконечной череде ссор.

Поль заявил Винсенту, что уезжает навсегда, и вышел из дома, хлопнув дверью. Тот последовал за ним, бормоча что-то себе под нос. Неровные шаги за спиной насторожили Гогена – он обернулся и, увидев в руках своего товарища бритву, бросил на него испепеляющий взгляд.

Дядя повернулся и побрел домой в отчаянии. Он не злится, он напуган. Больше всего боится, что Гоген его оставит.

За несколько дней до того Винсент узнал о предстоящей свадьбе Тео и Йоханны. Бегство Поля и свадьба брата спровоцировали в его голове что-то вроде короткого замыкания, которое окончательно расшатало психику. Давая показания полицейским, художник сообщил следующее: вернувшись домой, он решил отрезать себе мочку правого уха.

Ничто уже не будет, как раньше. Ван Гог достиг дна.

Великодушный и мягкий по характеру, он не нашел другого выхода, кроме как обратить гнев против себя самого. Он злится на Гогена и на моего отца, но ощущает чувство вины и решает наказать себя.

Я не разделяю мнение о том, что Винсент лишил себя уха, чтобы заглушить воображаемые голоса, которые раздавались в его голове той ночью. Я не врач и не могу научно объяснить подобную реакцию; скорее всего, желание дяди отрезать себе ухо связано с тем, что этот орган выступает в роли канала, через который он воспринимает резкие слова Гогена, произнесенные той ночью, так же как и слова Тео из писем. Примечательно, что пострадала часть тела, не участвующая в процессе живописи. Ван Гог никогда не поставил бы под угрозу работу – она была для него всем. Весьма вероятно, что в тот вечер он сильно перебрал и уже не мог контролировать свои действия.

Не стану отрицать: вместо того чтобы регулярно и обильно питаться, я поддерживал в себе силы с помощью кофе и алкоголя. Однако, чтобы дойти до пронзительной желтой ноты, которой я достиг в ту ночь, мне пришлось изрядно потрепать себе нервы.

Изнурять свое тело, доводить себя до состояния, близкого к галлюцинации, – все это, конечно, способствует творческому процессу, но сильно расшатывает психику.

Однако возникает вопрос: зачем отдавать отрезанную мочку уха проститутке?

На мой взгляд, этот жест – свидетельство высокого самомнения Винсента. Он не считает себя лузером, ничтожеством: он – художник с большой буквы, в каком-то смысле пророк. Ван Гог уверен, что в один прекрасный день его полотна будут стоить бешеных денег, а потому убежден, что какую-то часть его тела необходимо сохранить как реликвию. Вручая ухо Рейчел, он произносит слово «объект». Дядя считает, что в будущем оно станет объектом восхищения для его поклонников. Надо сказать, он не ошибся.

В момент глубочайшего одиночества, совершив предосудительный в глазах общества жест – членовредительство, – Ван Гог ищет принятия среди женщин легкого поведения, которые, он знает, его не осудят и не будут ничего требовать. После долгих дней путешествия по следам дяди я наконец начинаю понимать его, и именно душевный кризис и сумасбродный поступок Винсента позволили мне поставить себя на его место: когда правила здравого смысла перестают работать, даже мой ум, привыкший рассуждать логично, теряет всякую точку опоры.

Вот что рассказывала мама.

В канун Рождества (мы с Тео были помолвлены и собирались вместе отправиться в Голландию; пока что я жила в Париже у моего брата Андриса Бонгера, с которым были дружны Тео и Винсент) пришла телеграмма от Гогена, который просил Тео немедленно прибыть в Арль. Вечером 23 декабря в состоянии сильного нервного возбуждения после очередной ссоры с Гогеном Винсент отрезал себе часть уха и принес его в дар женщине легкого поведения по имени Рейчел.

Тео срочно садится в поезд и едет в Прованс. Рождество он провел в больнице с Винсентом.

Они не виделись много месяцев, с того самого момента, как дядя покинул Париж. Находиться с ним рядом после нервного срыва было непросто: отец сильно переживал и волновался за него. Я вижу, как Тео обнимает Винсента, пытается успокоить, вытирает ему слезы и своим присутствием старается дать понять, что тот не одинок.

Я побывал в арльской больнице Отель де Дьё, куда госпитализировали Ван Гога: атмосфера там неуютная, можно сказать, спартанская; больные лежат на деревянных койках с высокими бортиками, так что они не могут ни упасть с кровати, ни нормально пошевелиться.

Пока я был рядом, у него периодически наступали моменты просветления, но затем он вновь погружался во мрак теологических и философских кошмаров. На Винсента было больно смотреть, особенно когда он, раздираемый страданиями, пытался плакать и не мог. Он слаб в борьбе и столь же слаб в страдании. На данный момент ничего нельзя сделать, чтобы как-то облегчить его болезнь, которая кажется неизлечимой […] Надежд мало; но за свою жизнь Винсент сделал достаточно, он страдал и сражался слишком долго. Если пришел его конец, то на все воля Божья, но при одной мысли об этом у меня разрывается сердце.

В первые дни в больнице состояние Ван Гога только ухудшается: он преследует медсестру, никого не пускает к своей кровати и натирается углем^[4]. Больница достаточно хорошо оснащена, чтобы решить проблему с ухом, но совершенно не рассчитана на пациентов с психическими недугами. Единственное решение, которое предлагает доктор Феликс Рей, чтобы избежать новых прецедентов, – поместить Винсента в изоляцию, а затем перевезти его в Марсель или Экс-ан-Прованс, где есть специализированные больницы для людей с психотическими расстройствами.

Впервые Ван Гогу поставлен диагноз «ментальное расстройство» – теперь это уже не просто подозрения близких, но научно засвидетельствованный факт.

Тео покидает Арль с тяжелым сердцем. Его несколько утешает лишь то, что персонал арльской больницы готов заботиться о Винсенте, а почтальон Рулен обещал посещать его каждый день. Его также часто навещает уборщица Тереза Бальмуассьер – женщина сорока девяти лет, мать восьми детей и бабушка большого количества внуков. Внимательная и заботливая, именно она помогла Ван Гогу с перевязкой в ночь ссоры с Гогеном.

Все против одного

Винсент воспользовался периодом временного спокойствия в больнице, чтобы написать портрет доктора Рея – они провели вместе несколько часов в приятной беседе.

Четвертого января дядя чувствует себя уже достаточно хорошо, чтобы написать письмо Тео.

Пишу из кабинета доктора Рея, с которым тебе довелось познакомиться лично.

Я пробуду в больнице еще несколько дней, а после всерьез намерен вернуться домой. Я совершенно спокоен, прошу тебя только об одном – не волнуйся за меня, потому что тем самым ты сильно меня обеспокоишь.

Неожиданно дядя пошел на поправку, и уже 7 января его выписали.

Он возвращается в опустевший Желтый дом – Гоген сбежал, оставив после себя лишь несколько книг. Винсент кладет их на стул, где обычно сидел его товарищ во время творческих сессий, и пишет одну из самых трогательных своих картин. Обыкновенный колченогий стул, стоящий на красном ковре, превращается в аллегорию внезапно нахлынувшего одиночества.

На какое-то мгновение Ван Гога посещает мысль о том, что его проект создания содружества художников провалился, что связь с Гогеном потеряна безвозвратно. И все же он не может злиться на товарища за то, что тот его покинул. Остается лишь ощущение внутреннего дискомфорта, да и оно пропадает быстро.

Скажи мне про нашего друга Гогена – я его сильно напугал? Интересно, почему он так больше и не появился? Вы, должно быть, уехали вместе.

Наверное, он соскучился по Парижу – там он чувствует себя как дома, не то что здесь. Передай ему, что я жду от него письма и по-прежнему думаю о нем.

Вот наивный! Еще спрашивает, почему Гоген больше не объявлялся! Кто знает, может, сумасбродный поступок Винсента – попытка обратить на себя внимание?

Если действительно все было так, я бы не удивился: подобное поведение под стать эгоцентричному типу, каким он был.

На следующий день Ван Гог отправляет письмо Гогену, в котором умоляет своего коллегу не говорить в Париже плохо о нем и о том, что произошло в Желтом доме. Дядя боится, что их раздор навсегда испортит его репутацию – возможно, он надеется, что если не Гоген, то еще кто-нибудь примет его приглашение, и мечта о «тропической мастерской» в один прекрасный день все-таки воплотится.

Оправившись после нервного срыва, дядя словно забывает о случившемся и начинает жить заново: он строит планы на будущее как ни в чем не бывало.

Уважаемый господин,

Позвольте добавить пару слов к письму вашего брата и успокоить вас относительно состояния его здоровья, – пишет доктор Рей Тео. – Я счастлив сообщить, что мои прогнозы оправдались: состояние нервного перевозбуждения оказалось временным. Уверен, что через несколько дней он окончательно поправится. Для меня было очень важно, чтобы он сам написал вам о своем здоровье. Я вызвал его к себе в кабинет, мы поговорили: что было полезно и ему, и мне.

К сожалению, доктор ошибался. Ментальное здоровье дяди по-прежнему крайне нестабильно.

Сидя дома в одиночестве, Ван Гог вновь впадает в состояние психоза. И теперь Гоген совершенно ни при чем.

В почтовом ящике Винсент находит приглашение на официальную помолвку Тео и Йоханны, запланированную на 9 января.

Должно быть, приглашение было отправлено еще до Рождества, когда мои родители думали, что он сможет принять участие в церемонии. Теперь же слишком поздно, чтобы ехать в Амстердам, плюс ко всему новость вновь вызывает в дяде тревогу: он вспоминает объятия брата и боится того, что после помолвки лишится этого права и потеряет любовь Тео навсегда.

И без того напряженную ситуацию усугубляют арльские мальчишки: они собираются толпами вокруг Желтого дома, карабкаются по подоконнику, подглядывают за Винсентом в окно, как за диким зверем. Слухи о том, что произошло, разлетелись быстро, и местные жители стали проявлять к дяде нездоровый интерес. Еще в ту октябрьскую ночь, когда он вышел на улицу рисовать, увешанный свечами, как ходячий фонарь, арлезианцы решили, что за странным типом нужно приглядывать.

Уже три дня, как он одержим мыслью, что его хотят отравить. Повсюду ему мерещатся отравители и отравленные, – жалуется Рулен в письме Тео. – У меня сердце не на месте от слов Винсента. Как бы мне хотелось уберечь его несчастную, измученную душу!

Несмотря на все проблемы, второй приступ длится недолго, и Ван Гога довольно скоро выписывают. Однако не прошло и двух недель, как к нему домой явилась полиция. Дядю препроводили в участок, где ему пришлось провести под наблюдением несколько дней. Полицейские вынуждены прибегнуть к неприятной и весьма сомнительной процедуре, так как получили специальное распоряжение мэра. Дело в том, что тридцать жителей Арля направили главе города петицию против художника.

Местные чувствуют себя в опасности, зная, что Винсент свободно разгуливает по улицам. Он совершил насилие над собой, а значит, вполне может покалечить и других.

Он предается пьянству, в результате чего пребывает в состоянии перевозбуждения и не понимает, что делает и говорит. Особенно опасность угрожает женщинам: он распускает руки и позволяет себе непристойные разговоры в их присутствии. Господин Винсент Ван Гоге [sic] всерьез болен; однако констатируем, что у умалишенного случаются моменты просветления. Пока что Ван Гоге не представляет опасности для общественного порядка, но мы опасаемся, что рано или поздно он сотворит что-нибудь.

Письмо завершается просьбой выдворить Винсента из города, дабы все могли вздохнуть спокойно, и поместить его в психиатрическую лечебницу, где за ним будут ухаживать должным образом.

Какое разочарование для Винсента: он мечтал стать уважаемым человеком, чей талант вызывает восхищение, а в результате превратился в изгоя, угрозу общественному спокойствию. Сложно сказать, как я бы себя повел на месте арлезианцев, – возможно, я тоже испугался бы за безопасность женщин и захотел бы избавиться от непредсказуемого элемента, разгуливающего на свободе. Нужно побывать в их положении, чтобы понять их мотивы. Дядя оказался в изоляции, так что ему ничего не остается, кроме как подчиниться воле местных властей и отправиться на лечение, пусть даже в отсутствие обострения.

Ван Гог сам попросит перевести его в психиатрическую лечебницу Сен-Поль-де-Мозоль в Сен-Реми-де-Прованс. Он узнал о клинике благодаря Саллю, протестантскому пастору, который помогает ему в тот период по просьбе Тео.

Рисовать, рисовать и еще раз рисовать

Хотя болезнь обостряет ощущение неуверенности, в эти недели Винсент создает несколько шедевров – одни из любимых моих картин, в особенности потому, что они являются частью большого замысла.

Сдается мне, я не душевнобольной. Как видишь, картины, которые я написал в период между обострениями, проникнуты спокойствием и ничуть не хуже прежних.

С неожиданным хладнокровием Винсент вновь взялся за полотно «Колыбельная», начатое незадолго до первого приступа. На портрете изображена мать, держащая в руке веревку, с помощью которой она качает ребенка в колыбели, – в ее чертах узнается Августина Рулен, жена почтальона. Винсенту удалось передать характер женщины – простой и полный человечности. Покорное и мягкое выражение, взгляд опущен, руки сложены на животе. Ван Гог, во власти собственных видений, делает из нее земную Мадонну, утешающую и заступающуюся за одиноких рыбаков. Он ищет образы, которые помогут преодолеть людские страхи, в первую очередь его собственные.

За год он создает пять версий картины, варьируя оттенки красного и зеленого и по-разному реализуя цветовой контраст. Сам образ воспроизводится почти без изменений, уверенно, как будто вырезан из картона. Дядя выбрал необычное пространственное решение: одной лишь черной горизонтальной линией обозначен переход между полом и стеной с элегантными обоями в цветочек. Винсента не сильно беспокоит тот факт, что уровень пола не выровнен слева и справа от фигуры. Он позволяет себе ошибки в композиции: не в форме сила его произведений, а в цветовой гамме, которая становится все более свободной и энергичной.

Женщина, одетая в зеленое, с оранжевыми волосами, выделяется на зеленом фоне с розовыми цветами. Верхние ноты сырого розового, сырого оранжевого и сырого зеленого разбавлены бемолями красных и зеленых оттенков. Эти полотна я бы разместил напротив подсолнухов, чтобы те служили своего рода канделябрами или лампадами равной величины, – таким образом, весь ансамбль состоял бы из семи или восьми полотен.

Настоящее откровение, гениальная идея, в точности соответствующая психоделическим экспериментам художников – современников Ван Гога конца 1940-х.

В эскизе, намеченном Ван Гогом в письме, одна из версий «Колыбельной» представлена в окружении двух ваз с подсолнухами, а по замыслу их должно было быть аж двенадцать штук: планировалось, что они составят фриз, который мог бы украсить интерьер ресторана или гостиную жилого дома. Кто угодно впал бы в бредовое состояние перед таким цветочным изобилием. Ван Гог уже находится во власти бреда, однако ему удается чудесным образом сохранить ясность в момент конструирования образа.

У зрителя чаще всего возникает соблазн трактовать «Подсолнухи» как неправильные, искаженные образы, плод больного воображения – в действительности же в основе их создания лежат точный расчет и переплетение форм, неестественное только на первый взгляд. Исследователи разглядели в расположении цветов (речь о варианте с бо́льшим количеством бутонов) спиралевидную линию, соотносящуюся с последовательностью Фибоначчи^[5]. Я не устаю удивляться: находясь в острой фазе болезни, Винсент изобретает самые сложные, самые выверенные композиции из всех, что когда-либо создавал.

Болезнь не путает его ум, а толкает на все более радикальные художественные решения. Погрузившись в бездну своего безумия, он создает шедевр, не уступающий по популярности «Джоконде» Леонардо.

Этап седьмой. Сен-Реми-де-Прованс. Внешнее спокойствие

Папа с мамой решили пожениться спустя неделю после того, как начали встречаться. Первым шагом к их новой, супружеской, жизни был поиск подходящего жилья: квартира Тео на Монмартре находится слишком далеко от работы, чтобы иметь возможность заходить домой в обеденный перерыв. Бесконечно влюбленный в жену, отец тут же начинает искать место, где они могли бы свить свое семейное гнездо. Довольно скоро он нашел квартиру у подножия холма, номер 8 по улице Сите Пигаль.

Йоханна, находившаяся на тот момент в Амстердаме, и Тео, не имевший возможности уехать из Парижа, регулярно обмениваются письмами, обсуждают идеи относительно ремонта, покупки мебели, выбора тканей (у меня до сих пор хранится письмо, к которому Тео приложил кусочек ткани для занавесок). Все их мысли посвящены тому, как обустроить уютное жилище, куда они переберутся после свадебной церемонии, состоявшейся 18 апреля 1889 г. После медового месяца в Брюсселе, что длится всего сутки, они приезжают в Париж, где Тео уже подготовил новый дом, украсив его цветами. Йо была в полном восторге.

Тео так добр и галантен со мной, – пишет она тете Виллемине, – нам так хорошо вместе. С самой первой встречи мы поняли друг друга, словно были знакомы всю жизнь […] Все отлично, и я прилагаю все усилия для того, чтобы содержать дом в чистоте и порядке.

Должно быть, семейная идиллия внушала отцу чувство вины. В те дни он шлет Винсенту послание, в котором пытается утешить его, дать понять, что они по-прежнему близки. Однако эффект получается прямо противоположный.

Как же мучительно – думать о тебе, запертом в четырех стенах в окружении умалишенных, да еще и когда за окном весна. Мне больно сознавать, что, пока я наслаждаюсь счастьем, ты, должно быть, переживаешь самые ужасные моменты в своей жизни.

Зачем он это пишет? Разве такие слова могут принести утешение?

Читая его строки, я задумываюсь о том, насколько неоднозначно вел себя порой мой отец: он мог быть заботлив и вместе с тем удивительно циничен.

В психиатрической лечебнице

На следующий день после свадебной церемонии, прошедшей в его отсутствие, Ван Гог добровольно ложится в клинику, поддавшись давлению полиции и местных жителей Арля. Спустя неделю он прибывает в Сен-Поль-де-Мозоль с официальным письмом от Тео. Винсент, всю жизнь мечтавший о том, как, вооружившись рекомендательным письмом от брата, предстанет перед известными коллекционерами или владельцами крупной галереи, направляется сквозь сад к входной двери психиатрической клиники, держа в руках следующее послание.

Прошу допустить моего брата Винсента Виллема Ван Гога, 36 лет, рожденного в Гроот Зюндерте (Голландия) и ныне проживающего в Арле, к лечению в вашу клинику. Указанная персона выражает согласие на госпитализацию. Прошу вас поместить его среди пациентов третьей категории.

Пока Тео и Йоханна вкушают первые моменты счастья супружеской жизни в новом доме, Винсент, находящийся за шестьсот километров от них, покидает Желтый дом, с которым было связано столько надежд и стремлений, и едет в приют для душевнобольных.

Восьмого мая в 8:51 дядя в компании преподобного Салля садится на поезд, идущий из Арля в Тараскон – первую остановку на железнодорожной линии Арль – Париж. Там они пересаживаются на узкоколейку, поезд не спеша пыхтит среди возделанных полей. Хотя расстояние до Сен-Реми всего пятнадцать километров, поездка занимает полдня.

Расположенный на фоне крутых скалистых холмов, городок Сен-Реми-де-Прованс выглядит очаровательно: вдоль покрытых булыжником улочек здесь и там примостились небольшие домики. Исторический центр окружен зеленым бульваром, а за ним простирается характерный для юга Франции пейзаж, сотканный из оливковых деревьев, перемежающихся виноградниками и кипарисами. Воздух наполнен ароматами дикого тимьяна и розмарина, повсюду стрекочут цикады. Выйдя за пределы города, я направляюсь пешком к древнему монастырю Сен-Поль-де-Мозоль, на протяжении тысячи лет являющемуся местом паломничества.

Сегодня внутренний дворик в романском стиле открыт для посещения: все больше и больше поклонников Ван Гога хотят увидеть собственными глазами то место, где художник написал самые известные свои картины в период с 8 мая 1889 г. до 16 мая 1890 г., незадолго до смерти.

Рекламный плакат конца XIX в. описывает Сен-Поль как maison de santé – «дом здоровья». На нем изображена обрамленная зелеными деревьями группа зданий с церковью посередине, стоящая на фоне сельского идиллического пейзажа под сенью Малых Альп. Текст рекламы восхваляет местный климат, благодаря которому Сен-Реми не уступает Ницце и Каннам, – создается ощущение, что перед нами первоклассный курорт.

На самом деле это приют для пациентов, которых в ту эпоху называли aliénés – «помутившиеся умом», и жизнь здесь сильно отличается от описанной на рекламном постере, в чем Винсент вскоре убедится. Я думаю, что в будущем заведение должно приспособиться под нужды все растущего потока туристов, что ищут в здешних стенах след Ван Гога и горят желанием побывать в комнатах художника и лицезреть пейзажи, увековеченные на его полотнах. Это довольно сильное впечатление, которое я испытал на собственном опыте.