Текст книги "Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника [litres]"

Автор книги: Константино д'Орацио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Мы рисовали пейзаж на реке, затем пообедали и вернулись в Париж бульварами Сен-Уэн и Клиши. Ван Гог был одет в синий комбинезон, как у сантехника, на рукавах виднелись мелкие пятна краски. Он шел рядом, громко разговаривал и энергично жестикулировал еще не просохшим полотном, которое держал в руках. В итоге он заляпал и себя, и прохожих.

Ну и тип же был мой дядя! Иногда я понимаю людей, которые старались держаться от него подальше.

Как-то раз они встретили по дороге Камиля Писсарро, который возвращался из Аньера с сыном Люсьеном. Винсент был вне себя от восторга: перед ним самый уважаемый художник в Париже. В итоге он повел себя по меньшей мере странно.

Он так хотел, чтобы мой отец увидел его этюды, – рассказывает Люсьен, – что начал расставлять их вдоль стены прямо на улице, чем вызвал немало изумления у прохожих.

В воспоминаниях друзей о Ван Гоге чувствуется нежность.

Жаль, что несколько лет спустя Винсент разрушит и эти отношения: назовет новую картину Бернара кошмаром, не найдет ей лучшей оценки, чем «отвратительно». После чего молодой человек перестанет с ним общаться – он увидит друга только на похоронах.

Нужно иметь много терпения, чтобы принимать Винсента с его буйным и несдержанным характером.

Вместо отца

Одним из немногих, кто мог терпеть дядину резкость, был Жюльен Танги, торговец материалами для живописи, человек весьма известный среди молодых парижских живописцев. В нем столько любви к искусству и столько щедрости, что он готов кредитовать художников и экспонировать их работы внутри своего магазина. Некоторые из них Танги даже выставляет на витрине: он не особо разбирается в современной живописи, однако надеется, что картины найдут своего покупателя.

Нетрудно догадаться, почему в Париже все зовут его Père Tanguy, Папаша Танги.

Несмотря на анархическое прошлое и увлечение идеалами Парижской коммуны, он сохранил в душе человеколюбие. Он свято верит, что его магазин должен быть не просто местом покупки холстов, красок, кистей, но своего рода клубом, где художники обмениваются идеями и поддерживают друг друга на творческом поприще. Танги вешает на стенах своей лавки в числе прочих также несколько картин Винсента, и, по-видимому, ему даже удается продать одну из них – знак того, что в городе уже на тот момент находились ценители творчества дяди, хотя мой отец и продолжал упорно не верить в его успех.

Очарованный мягкостью и душевностью Танги, любезностью и старомодными идеями, Ван Гог посвящает ему три портрета, чтобы как-то отплатить за оказанное внимание и хотя бы частично покрыть накопленные долги. Дяде хорошо удалось передать сдержанность движений и флегматичность во взгляде.

Я сделал портрет господина Танги (он хранит его до сих пор), госпожи Танги (его удалось продать) и одного из его друзей (за последний мне было заплачено 20 франков), но при этом я приобрел у него красок на 250 франков без какой-либо скидки, и он, разумеется, заработал. Так что я был для него другом ничуть не в меньшей степени, нежели он для меня. У меня есть более чем веские основания сомневаться в том, что он имеет право требовать с меня деньги, учитывая, что я расплатился этюдом, который до сих пор у него хранится. Тем более что мы ясно условились: продажа моих картин покроет оставшиеся долги.

Самый удачный портрет Танги – тот, на котором он сидит, сложив руки, на фоне стены с японскими эстампами. Фигура выглядит настолько плоской, что гора Фудзи, висящая сверху, сливается со шляпой торговца. Палитра Винсента становится светлее, цвета ярче, контрасты более подчеркнутые. Мазки указывают направление, в котором лучше рассматривать образ, и перекликаются с безмятежным характером Танги. Линии больше не искривляются, не бороздят пространство, не изрезают фигуру модели. Создается эффект очевидности, открытости изображаемого.

Дома я обнаружил китайскую шкатулку с клубками цветной шерсти. Дядя использовал их для изучения цветовых решений: он соединяет разные нити, чтобы понять, какие можно получить оттенки. В некоторых клубках нить одноцветная, в других – комбинации двух контрастных цветов, например желто-фиолетовый или сине-оранжевый, в третьих – сочетания похожих оттенков вроде светло-желтого и темно-желтого, розового и фиолетового. Ван Гог экспериментирует с комбинациями на холсте, чтобы ощутить взрывную силу цвета, воспринятую из японских картинок, которые его чрезвычайно увлекают.

В японском искусстве есть что-то первобытное, как у древних греков и древних голландцев, как у Рембрандта, Поттера, Хальса, Вермеера, Остаде, Рёйсдала. Это искусство вечно.

Познакомившись с японскими гравюрами в Антверпене, в Париже Винсент собирает целую коллекцию, в основном покупая их у Зигфрида Бинга – торговца произведениями китайского и японского искусства. Практически ежедневно он заходит в нему в лавку, долго рассматривает стопки картинок во дворике и выбирает понравившиеся. Вместе с Тео они соберут коллекцию около четырехсот пятидесяти штук.

После участия во Всемирной парижской выставке 1867 г. Япония вышла из культурной изоляции; эстампы являются визитной карточкой японской культуры и образности, которая сильно отличается от европейской. Вольность композиции, буйство красок, оригинальность художественных приемов и простота выразительных средств – все это делает японское искусство чрезвычайно популярным среди европейских художников. Постепенно оно проникает в передовые буржуазные салоны, обитатели которых восприимчивы ко всему новому: они носят кимоно, украшают гостиные ширмами, устраивают чайные церемонии.

Ван Гога привлекают смелые диагонали и волнующие диспропорции: они создают эффект вихря, затягивающий вглубь изображения.

Японское искусство окончательно освобождает Винсента от гнета традиционных правил, его творчество открывается навстречу миру.

Моя работа, так сказать, зиждется на работе японских мастеров.

В Париже Ван Гог достигает синтеза Запада и Востока: он реализует копии японских эстампов и вешает их у себя в студии.

Из всех картинок он предпочитает пейзажи, позволяющие играть с глубиной пространства, переплетая ветви деревьев и смешивая планы, и изображения гейш, рождающиеся из пересечения кривых линий и спиралевидных знаков. От стиля укиё-э^[1] он усвоит идею превращения образа в волнообразные движения кистью, где цвет живет своей, отдельной жизнью.

Мне не очень импонируют попытки искать в картинах дяди одушевленность – гораздо интереснее, на мой взгляд, исследовать структуру фигур, секреты техники. Но в данном случае невозможно отрицать, что Винсент сумел проникнуть в самое сердце произведений Хокусая и Хиросигэ. Они как будто иллюстрируют процесс становления природы: бегущая вода, распускающиеся цветы, слепящее солнце. Только благодаря японскому искусству Ван Гогу удалось преодолеть свою страдальческую живопись и темные тона голландской палитры.

Я завидую той необычайной прозрачности и ясности, которую обретают предметы у японских мастеров. Ничто у них не кажется скучным или написанным наспех. Их работа подобна свежему дыханию, для создания фигуры им достаточно всего лишь пары уверенных штрихов – для них это такой же пустяк, как для нас застегнуть пуговицы жилета. Ах, если бы я мог написать фигуру несколькими мазками!

Поразительно, что дядя одинаково естественно воспроизводит как жидкий мазок Рубенса, так и хроматическую приблизительность японских художников. Ван Гог впитывает, как губка, все, что наблюдает, и с удивительной непосредственностью воспроизводит увиденное.

Винсент настолько увлекается японизери^[2], что даже устраивает выставку собственных эстампов в кафе «Тамбурин» весной 1887 г. В Париже он открывает в себе новые грани, становится деятелем культуры, вдохновителем интеллектуальной жизни и смелым организатором мероприятий.

Провальная стратегия

«Тамбурин» – ресторан-кабаре на Монмартре, весьма популярный у молодых художников. Для холостяка есть в ресторане – обычное дело, к тому же цены здесь не слишком высокие. Ван Гог нередко захаживает сюда поужинать с Бернаром, Тулуз-Лотреком и Андрисом Бонгером, моим дядей по материнской линии.

Винсент знаком с владелицей заведения – итальянкой Агостиной Сегатори, у них даже была недолгая любовная связь. Именно ее портрет я предпочитаю всем остальным картинам парижского периода, которых в общей сложности дядя создал около двухсот тридцати.

Она выглядит совсем как посетительница: на голове шляпа с красными перьями, белый зонтик лежит на табуретке. На столе кружка пива – должно быть, далеко не первая, если судить по количеству пустых тарелок. На ней пиджак с воротником и черная юбка в цветочек. Это самое размытое произведение, которое Винсент создал на тот момент, – только наш взгляд восстанавливает формы фигур, намеченные лишь быстрыми штрихами. На стене позади женщины можно разглядеть японские эстампы Ван Гога. Агостина выглядит спокойной, взгляд устремлен в пустоту – она сидит, скрестив руки на столе и держа сигарету.

Она вовсе не красавица, эта косоглазая итальянка.

Но в ней есть шарм.

Ван Гог настолько доверяет Агостине, что даже передал ей несколько полотен, надеясь, что кто-то их купит. Идея оказалась не просто бесполезной – желающих не нашлось, – но и убыточной для художника: летом 1887 г. ресторан обанкротится, и женщина вынуждена будет закрыть его, а картины продаст с аукциона. То, что они украсили чей-то дом, – слабое утешение для Винсента, он страшно зол оттого, что не получил за них ни гроша.

После инцидента с «Тамбурином» дядя и его друзья-художники облюбовали новое заведение – «Гран Буйон-Ресторан Дю Шале», где тоже подают блюда по умеренным ценам. Конечно, смешно превращать мою поездку в гастрономический тур по ресторанам, но любое место, где бывал Ван Гог, хранит в себе след художника и помогает лучше понять его личность и произведения.

Становясь клиентом магазина или ресторана, дядя каждый раз пытается использовать новый опыт для творческого роста. Он пишет лица посетителей, увековечивает хозяев заведения и, если есть возможность, устраивает выставки своих работ.

В Шале он решает выставить не только собственные картины, но и произведения друзей – Анкетена, Бернара, Конинга, Тулуз-Лотрека. Он умудрился даже представить кучку разрозненных людей как сплоченную и смелую творческую группу, которой даже дал название – художники petit-boulevard – Малого бульвара. Этим именем Ван Гог хочет показать, что они выставляют свои полотна в маленьких заведениях, кафе и ресторанах, однако заслуживают не меньше внимания, чем художники Большого бульвара – Дега, Моне, Ренуар, Сислей, Писсарро, чьи творения продаются на роскошных улицах вокруг Парижской оперы, в галереях Бульвара де Клиши, таких как «Дюран-Рюэль», «Жорж Пти» и, наконец, «Буссо, Валадон и Ко», где Тео служит управляющим. Винсент и его друзья вступают в открытую полемику с художниками, которых поддерживает мой отец.

Дядя вовсе не такой наивный, как кажется, он прекрасно понимает: для того чтобы заявить о себе, необходимо объединиться с другими коллегами и вместе бросить вызов – в точности как импрессионисты на Салоне отверженных. В голове Винсента зреет план создания сообщества художников: каждый из участников свободен работать в своей индивидуальной манере, но может рассчитывать на поддержку коллег в творческих исканиях. Такое вот собрание молодых живописцев – исследователей природы. Он всерьез озаботится проектом в ближайшие несколько лет.

Некоторым из художников удалось продать кое-что во время выставки в ресторане «Шале», Винсент же ограничился тем, что обменял одну из своих картин на картину Гогена, однако обмен, который казался поначалу таким удачным, в конечном счете приведет к провалу. Выставку пришлось закрыть раньше из-за того, что Этьен-Люсьен Мартен, владелец кафе, начал сетовать, что картины отвлекают клиентов от еды.

Дядя ужасно обиделся, упаковал холсты и ушел прочь. Он написал портрет Мартена в знак благодарности, но так и не вручил ему подарок. Это все, что осталось от мероприятия в «Шале», не считая четырех набросков, сделанных Винсентом на обороте меню.

В зеркале

В Париже Ван Гог выставляется не только в ресторанах и магазинных пространствах: ему удается поучаствовать также в выставках мелких галеристов и ни разу – в галерее Тео.

Гоген рассказывает, что в 1887 г. дяде удалось продать картину за пять франков – гроши, которых хватило бы разве что на кусок хлеба. По дороге домой он встретил женщину, только что вышедшую из женской колонии Сен-Лазар; бывшая заключенная привлекла его внимание – в итоге он отдал ей все заработанные деньги и, сконфуженный, ушел, так и оставшись голодным.

Винсент испытывает чувство вины оттого, что выручил средства только благодаря картине.

Поистине странный человек: постоянно жалуется, что ничего не может продать, а как только получает оплату, пусть даже копеечную, за свою работу – испытывает неловкость.

Подобные эпизоды из жизни Ван Гога наводят на мысль, что его мировоззрение и отношения с другими людьми исследованы недостаточно полно. Душевная организация моего дяди сложна и извилиста – то и дело выходят на поверхность чувство вины и призраки прошлого. Даже теперь, когда Винсент активно пытается пробиться в мире искусства и получает первый положительный опыт, он по-прежнему ощущает груз страданий мира, за которые чувствует себя в определенной степени ответственным. Его эго безмерно, и оно проецируется на все события, на всех людей, которые его окружают.

Не случайно именно в тот период Ван Гог начинает писать автопортреты.

Возможно, толчком стало в том числе шаткое материальное положение, которое не позволяло оплачивать работу моделей.

За неимением моделей я решил купить хорошее зеркало, чтобы работать с самим собой.

За четыре месяца он создает двадцать автопортретов: это по сути двадцать разных людей, которых объединяют только рыжая борода и направление мазков – они начинаются в центре и, как лучи, расходятся во все стороны. Винсент использует себя как материал для исследования цветовой гаммы: он все увереннее комбинирует основные цвета, получая новые оттенки, и более тщательно прорабатывает фон.

Я абсолютно убежден, что на данном этапе желание повторить свой образ в зеркале лишено психологической направленности. Дядей руководит исключительно практическая необходимость, связанная с художественным экспериментом. В течение довольно длительного периода предпринимались попытки интерпретировать произведения Ван Гога в психоаналитическом ключе – я бы хотел, чтобы мои путевые заметки и выставка, которая готовится в США, помогли восстановить аутентичность его творчества. Он пишет сам себя не для того, чтобы выплеснуть внутреннее отчаяние – по крайней мере не это является основной задачей в Париже. Французская столица подарила Винсенту один из наиболее радостных периодов в его жизни: он оказывается в самом сердце того мира, о котором так мечтал. Взаимодействие с коллегами, споры, столкновение идей помогают ему почувствовать себя живым.

Автопортреты передают самоощущение: они являются не столько средством прославления себя, сколько инструментом для отработки техники, особенно в те дни, когда писать на воздухе представляется затруднительным.

После того как Тео снял для них новую квартиру на рю Лепик, у Винсента появляется достаточно пространства и возможностей, чтобы сконцентрироваться на изучении собственного лица. Моя мать, которая как раз тогда знакомится с отцом, вспоминает:

Новая квартира на третьем этаже состоит из кухни, трех больших комнат и одной маленькой. Гостиная выглядит уютно и укромно: красивое старинное бюро Тео, диван и огромная печка – оба брата очень чувствительны к холоду. Рядом с гостиной расположена спальня Тео. Винсент спит в маленькой комнате, к которой примыкает студия, довольно просторная и светлая.

Помимо автопортретов дядя рисует также то, что видит из окна – Мулен де ла Галетт, витрину маленького ресторанчика мадам Батай – еще одно пристанище художников – и небольшие виды Монмартра, который на тот момент еще фактически был деревней.

Когда друзья узнают о денежных проблемах Ван Гога, они начинают слать ему цветы, чтобы тот мог упражняться в натюрмортах.

Я написал ряд этюдов в цвете – красные маки, полевые цветы, голубые незабудки, белые и розовые розы, желтые хризантемы. Изображая такие простые цветы, я пытался работать с контрастами – синий и оранжевый, красный и зеленый, желтый и фиолетовый, искал мягкие и нейтральные тона, которые помогли бы сгармонизировать крайности.

Так вот откуда дикие букеты, которые я годами созерцал в родительском доме!

Они всегда казались мне просто бесформенными пятнами, где цвета смешаны как попало: только повзрослев, я понял, что Ван Гог вдохновлялся работами Адольфа Монтичелли – предшественника импрессионистов. Этот художник, подобно волшебнику, соединял цвета на своих холстах в единую, густую, выстраданную субстанцию.

Дядю Винсента можно обвинять в буйстве, эгоизме, можно осуждать его за отвратительный характер, но в чем ему нельзя отказать – так это в упорстве. В любой, даже самой сложной ситуации он всегда находит выход и продолжает уверенно двигаться к своей мечте.

Я спрашивал у мамы, почему дядя испытывал нужду в деньгах в Париже – ведь он жил вместе с Тео. Мать, которая имела обыкновение приукрашивать рассказ, сглаживая самые неприятные и острые ситуации, не смогла скрыть, что отношения между братьями в последние недели пребывания Винсента в столице были крайне напряженными.

Кризис и бегство

Финансовые неудачи, которые сопровождают Ван Гога из месяца в месяц, не делают его жизнь легче: он и так с трудом переносит городскую суету, вереницу встреч и вихрь новостей – очень важно быть в курсе последних событий. Бурлящая столичная жизнь превращается в настоящее испытание для умственного и эмоционального состояния дяди. Город – место конкуренции, где каждый день нужно демонстрировать талант и доказывать другим свою ценность. Сравнивать себя с коллегами – прекрасный интеллектуальный опыт, однако для ранимой души он может обернуться настоящим кошмаром. Первоначальная эйфория от парижской жизни прошла, и Винсент впал в раздражительность. Его настроение с каждым днем ухудшается, своим поведением он делает жизнь Тео невыносимой.

Дядя не может смириться с тем, что его собственный брат продает импрессионистов, но не может пристроить ни одну из его картин.

Обстановка дома стала невыносимой, – пишет папа тете Вил в декабре 1887 г. – Люди боятся приходить ко мне, потому что Винсент только и делает, что ищет повод для ссоры. Кроме того, он настолько неряшлив, что дом наш превратился в свинарник. Я бы очень хотел, чтобы он поскорее съехал. Пару раз он сам намекал на эту возможность, но если я заговорю о переезде – у него возникнет лишний повод, чтобы остаться, хоть мое общество и не приносит ему радости […] Такое впечатление, что в нем живут два разных человека: один – мягкий и чувствительный художник; другой – безжалостный эгоист. Личности периодически сменяют друг друга, поэтому сейчас он рассуждает так, через несколько минут – совершенно иначе, каждый раз приводя за и против – против другого своего «я». Меня очень огорчает такой внутренний конфликт, потому что он очень осложняет ему жизнь, не говоря уже о жизни окружающих.

Безграничная доброта Тео, осознание того, что после смерти отца только он может позаботиться о непутевом брате, не позволяют выгнать его на улицу.

Винсент сам решает уехать, маскируя неудовлетворенность необходимостью нового творческого поиска.

Японская живопись великолепна, она много дала импрессионистам. Так почему бы нам не отправиться в Японию или в какое-нибудь место, которое может быть альтернативой, – например, на юг?

Ван Гога манит свет, с которым он наконец освоился. Светлые и яркие оттенки ворвались в его палитру, вытеснив мрачные, темные тона. Он понимает, что силу цвета можно черпать не только в собственном воображении – важно увидеть взрыв красок вживую. Париж дает мало возможностей, с его редкими солнечными днями и влажной туманностью.

Наметив новый путь, Ван Гог желает исследовать его по максимуму. Он с радостью окунается в яркие краски южной Франции.

Винсент уехал на юг. Он собирается сначала в Арль, а затем, скорее всего, в Марсель. Годы волнений и борьбы не закалили его характер: он чувствует непреодолимое желание побыть какое-то время в мягком климате […] Его глубокие познания и чистота восприятия мира поистине невероятны. Я убежден, что, если ему даровано еще несколько лет жизни, он станет знаменитым.

19 февраля 1888 г. Ван Гог отправляется на юг, выбирая в качестве цели город Арль, где ему суждено в очередной раз обжечься.

Этап шестой. Арль. Японская мечта

Я приехал в Арль совершенно утомленный – должно быть, Винсент тоже испытывал нечто подобное. Столичная суета осталась позади, ты вдыхаешь свежий воздух, взгляд отдыхает. Кафе не переполнены, не нужно отходить в сторону, чтобы пропустить бегущих по тротуару людей, машины не сигналят каждые две секунды. Мой лимит терпения исчерпался всего за пару дней – можно себе представить, насколько сильно дядя нуждался в спокойствии после двух лет изнурительной парижской рутины. Устраивать выставки, встречаться с продавцами, спорить с художниками, уходить на километры от своего дома в поисках подходящего места для написания пейзажа – такая жизнь может выбить из колеи даже психически устойчивого человека, не говоря уже о чувствительном Винсенте.

Не только он осознает необходимость перемен, мой отец тоже воспринимает отъезд как спасение.

Модели больше не хотели позировать ему, а рисовать на улице было запрещено – последнее обстоятельство в сочетании с его вспыльчивым характером породило немало неприятных сцен и настолько расшатало его нервы, что с ним просто невозможно было находиться рядом.

Сегодня, глядя на эту ситуацию по прошествии стольких лет, я могу сказать, что мне понятны чувства обоих братьев. Париж подлил масла в огонь дядиных амбиций, разжег в нем жажду исследования, показал, что путь, намеченный в последние годы, – единственный верный для него.

Было бы неправильно упрекать Винсента в том, что он недостаточно дипломатичен с коллегами, что плохо контролирует свои реакции, так же как несправедливо осуждать его за желание получить одобрение любой ценой – даже рискуя выглядеть нелепо. Все его проявления, включая даже самые нелогичные поступки, являются частью индивидуального пути, который он сам избрал и в котором был последователен до конца, не сильно заботясь о потребностях тех, кто его окружает.

Он родился эгоцентричным.

Именно поэтому я также не склонен осуждать отца за его реакцию: кто угодно на его месте вздохнул бы с облегчением. К тому же на тот момент Винсент не подавал признаков сумасшествия или психического расстройства. Его странные слова и неожиданные реакции можно приписать скорее эксцентричности, оригинальности, типичной для художника – человека чувствительного и в чем-то гениального, каких в Париже было немало.

Однако есть одно обстоятельство, которое делает уникальным опыт Ван Гога: за желанием уехать скрывается вполне определенная цель. Он отправляется в Прованс не только в поисках спокойствия. Юг Франции для Винсента – венец его мечты, доказательство того, что место, которое он так долго себе воображал, действительно существует, в каких-то паре часов езды от Парижа.

Прежде всего скажу тебе, что это место ничуть не уступает Японии: атмосфера столь же прозрачна, цвета столь же насыщенные. Потоки воды образуют в пейзаже пятна великолепного изумрудного и глубокого синего – в точности, как на японских гравюрах. На фоне бледно-оранжевых закатов поля кажутся синими – ах, эти прекрасные желтые солнца […] Одежды женщин элегантны, и особенно по воскресеньям на улицах можно встретить сочетания простых и благородных оттенков. Летом, я уверен, цвета заиграют еще больше.

Так Винсент странным образом нашел в Провансе свою Японию: то же богатство красок, то же спокойствие. Свет и образы, которые в Париже ему довелось созерцать лишь на бумаге, наконец материализуются, оживают у него на глазах и ведут его в выборе оттенков и линий для создания новых шедевров.

Очарование природы

Винсент прибыл в Арль 20 февраля 1888 г. Он проведет там девятнадцать месяцев, и этот период будет отмечен трансформацией его отношений не только с природой, но и со всем окружающим миром.

Первое знакомство с югом оказалось болезненным. Пейзаж далек от ожиданий художника, цвета напоминают скорее Голландию, нежели Японию.

Для начала скажу, что тут выпало как минимум шестьдесят сантиметров снега, и он все продолжает падать […] Еще до прибытия в Тараскон [последняя крупная остановка перед Арлем. – Прим. авт.] передо мной открылся чудесный пейзаж: огромные скалы желтого цвета, внушительных форм и весьма интересно очерченные. В маленьких скалистых долинах – ряды деревьев с круглой кроной и листвой оливкового или серого цвета, судя по всему, лимонные рощи. Здесь в Арле поля кажутся плоскими. Моему взору предстали великолепные поля с красной землей, возделанные под виноградники, а позади – гряда гор мягко-фиолетового оттенка. Снежные пейзажи, с белыми вершинами на фоне яркого, как снег, неба, очень похожи на зимние пейзажи с японских эстампов.

Несмотря на то что в природе пока что доминируют белый и холодные тона зеленого и серого, чередующиеся с коричневым цветом еще голых виноградников, Винсент все же умудряется найти соответствие между пейзажем Прованса и японскими картинками из его коллекции. Он не собирается унывать из-за зимней погоды.

Первые дни после приезда он посвящает натюрмортам, дабы не выходить из дома и не страдать от аномально низких температур, которые удивляют даже местных крестьян, не привыкших к морозам. Когда снег начинает таять, Винсент совершает вылазки на окрестные холмы и делает несколько акварелей: в них желтый, красный и зеленый проглядывают под слоем белого снега, в котором отражается ясное небо^[3].

Ван Гог доходит пешком до равнины Ла-Кро, которая представляет собой возделанные поля в устье Роны, поднимается по заснеженным тропинкам Мон-Мажура, холма у подножия Малых Альп. Его прогулки длятся целыми днями: с собой художник берет паек из хлеба и молока, краски и мольберт с колышками для его закрепления во время сильного ветра.

Довольно скоро Винсент убеждается в необходимости обзавестись надежными приспособлениями, чтобы холст не раздувало, а листы не уносило. Пейзаж настолько очарователен, что он готов выносить любые тяготы, даже мистраль, дующий с северо-запада с такой силой, что невозможно удерживать в руке кисть.

Я уже говорил тебе о том, что мне приходится бороться с мистралем: на ветру довольно сложно управлять кистью, потому-то мои этюды и кажутся несколько «дикими».

Поток ветра хлещет по лицу, а если повернуться к нему – становится невозможно дышать. Стоя посреди равнины, я испытываю умиление, представляя дядю, борющегося с той самой природой, которую желает изобразить. Яркий пример упорства Ван Гога, его несгибаемой силы воли, стойкой перед любой критикой. Те немногие жители, которых я встречаю на улицах Арля, помнят, как Винсент решительной походкой направляется за город холодным февральским днем: он шагает легко, как будто не чувствуя за спиной веса инструментов.

Проходит несколько недель, и зима уступает дорогу мягким весенним температурам и солнечному свету, в окрестных садах начинают распускаться цветы. Гуляя среди них, Винсент радуется, как ребенок.

Временами на меня находит какое-то внезапное озарение […] И вот, я уже не помню себя и рисую, будто во сне […]. Да и жизнь вокруг – просто сказка.

Ван Гог торопится запечатлеть эти цветущие поля, ведь через какие-нибудь пару недель они отцветут. Над его головой зеленеет ветка на фоне синего неба. Он срывает ее и приносит домой, где ставит в воду, чтобы иметь возможность получше рассмотреть почки и нарисовать их, когда будет плохая погода.

Из писем, которые дядя отправляет отцу из Арля, я узнаю, что увлеченность весенними садами продиктована желанием создать как можно больше полотен, чтобы затем устроить выставку в Голландии. Несбыточный проект, который, однако же, позволяет художнику сделать колоссальный шаг вперед в исследовании форм и цветов – то, что совершенно невозможно сделать во время обучения в студии.

Ты же понимаешь, что палитра Мауве не годится для изображения южной природы. Мауве – человек севера, он был, есть и будет мастером темных тонов. Но современная палитра гораздо богаче в плане цвета, в ней есть небесно-голубой, оранжевый, киноварь, кислотный желтый, винный красный, фиолетовый. Многообразие цветов возвращает к спокойствию и гармонии.

Юг – настоящий рай для Ван Гога, Аркадия, успокаивающая все тревоги. Узнав о смерти своего кузена Мауве, Винсент решает посвятить ему картину, которая изображает одно из самых прекрасных весенних деревьев – розовый персик, просыпающийся от зимнего оцепенения. Полотно он назвал «Воспоминание о Мауве». Персиковые деревья – поистине символ возрождающейся природы. Мой глаз инженера сразу уловил, что дядя пишет их, сидя или даже лежа под ними. Написанные с позиции снизу-вверх, деревья приобретают монументальность, превращаются в самый настоящий памятник. Олицетворение жизни.

В данный момент меня очень занимают фруктовые деревья в цвету – розовый персик, бело-желтая груша. Моя кисть не следует какой-либо системе. Я расплескиваю по холсту неравномерные мазки и оставляю все как есть. Тут жирные пятна цвета, там совсем голый холст, какие-то части незавершенные, где-то есть повторения – дикость, одним словом […] Работая все время на улице, я пытаюсь зафиксировать в своих рисунках самое главное, а затем пространство, намеченное контурами – более или менее выраженными, но так или иначе ощутимыми, – я заполняю простыми тонами. В результате вся поверхность земли имеет одинаковый фиолетовый оттенок, небо – синий, растения – зеленый, который может быть сине-зеленым или желто-зеленым, тогда я делаю более интенсивным желтый и синий, соответственно.

На протяжении последующих недель Ван Гог продолжает идти по пути интенсификации цветов, доводя их до крайности – семя попало в нужную почву. А пока что он потрясен новыми открытиями: никогда дядя не видел настолько радостную природу. Фруктовые сады заражают его жизненной силой, которая находит отражение на палитре. Пока что нет и намека на выгнутые стволы и искривленные ветки, которые появятся на полотнах художника в период нервного расстройства. Я наблюдаю прекрасные поля и узнаю изображения, созданные Ван Гогом: такое ощущение, будто ты действительно попал в рай, где даже самые жестокие вещи кажутся возвышенными.