Текст книги "Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника [litres]"

Автор книги: Константино д'Орацио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Все это колоссальная подготовка к созданию «Едоков картофеля».

Я должен написать пятьдесят голов, чтобы набить руку. Теперь как никогда я чувствую, что вошел в нужную колею.

Существуют две версии картины. Во второй версии – единственной, носящей автограф Винсента, – пространство выглядит у́же и глубже. Дядя выводит движения сотрапезников на первый план, смещает взгляды Гордины и ее брата так, чтобы они пересекались – это создает эффект театральных кулис, – и помогает вывести из глубины круговое движение, которое смыкается на фигуре девочки, изображенной к нам спиной. Члены семьи расположены асимметрично вокруг стола, но наша фантазия может начертить между ними воображаемый круг.

Саму картину я написал относительно быстро и почти целиком по памяти, но до того потратил целую зиму, рисуя этюды голов и рук. Несмотря на то что я создал полотно за несколько дней, это была настоящая борьба, но я сражался с удовольствием. Хоть и боялся все время, что у меня не получится. Но рисовать означает также «действовать-создавать».

Пар поднимается от еще горячего картофеля и сгущается в треугольнике света от висящей над столом лампы.

Каждый раз, когда смотрел на картину, висевшую у нас над камином в Бюссюме, я испытывал чувство неловкости оттого, что проник в чужой дом без приглашения.

Видишь ли, я хотел, чтобы зритель мог почувствовать людей, поедающих картофель при свете лампады, чтобы он осязал, как руки, еще с утра копавшие землю, теперь тянутся к тарелке. Эта картина – о ценности ручного труда, о том, как крестьяне честным трудом зарабатывают себе на жизнь.

Складывается впечатление, что Винсент не случайно выбирает золоченую раму для картины – она лишний раз подчеркивает контраст между светом и тенью, потому что очаг и отражающееся на белой стене пламя остаются за кадром: свет исходит со стороны смотрящего, как будто проникая в изображаемую сцену из нашей с вами реальности. Дядя долго вынашивал это произведение, не щадя ни пальцев, ни зрения, не говоря уже о нездоровом воздухе в помещении, где ему пришлось бывать подолгу.

Он не просто написал картину. Он ее выстрадал.

Когда полотно было на стадии завершения, Винсент покрывает его защитным лаком, чтобы вносимые им поправки не повредили уже сделанную работу. Если добавления окажутся неудачными, их можно будет убрать в любой момент.

Что касается моей работы, я думаю, что изображение крестьян, поедающих картофель, созданное мной в Нюэнене, – самая удачная моя картина.

Дядя даже хочет сделать по ней литографию – настолько он доволен результатом и убежден, что сюжет будет пользоваться успехом у покупателей.

Увы, он ошибался.

Первый критический отзыв он получит от своего близкого друга Антона ван Раппарда.

Надеюсь, ты согласишься со мной, что произведение такого рода нельзя воспринимать как серьезную работу. К счастью, ты способен на большее – зачем же тогда подходить к делу так поверхностно? Сам видишь – движения не проработаны, позы неестественны. Кокетливая рука женщины по ту сторону стола выглядит совершенно ненатурально! И вообще, какая связь между кофейником, рукой, его держащей, и столом? Что вообще там делает кофейник? И почему мужчина, сидящий слева, не имеет ни колен, ни живота, ни груди? Может быть, они у него на спине? Почему рука у него на метр короче по сравнению с нормальными пропорциями, а носа и вовсе нет? Зачем, скажи мне, у женщины, сидящей рядом слева, вместо носа рукоятка курительной трубки со шляпкой от гвоздя? И ты с таким методом хочешь назвать себя последователем Милле и Бретона? Да полноте! Искусство, говорю тебе я, – слишком высокая материя, чтобы обходиться с ним так небрежно.

Это был полный разгром, безжалостная атака со стороны молодого художника, который сам ищет свой творческий путь в традиционных формах. Это самый нелицеприятный отзыв, который когда-либо доводилось слышать Ван Гогу о своей работе.

Самолюбие дяди сильно ранено, но он даже и не думает последовать рекомендациям своего уже бывшего друга. Прочитав письмо, Винсент навсегда сжигает мосты между собой и ван Раппардом. И все больше и больше погружается в одиночество.

Новое потрясение

Довел даму до суицида, опозорил свою натурщицу, завел нездоровую дружбу с нищими крестьянами.

Терпение отца Шафрата, у которого квартировал дядя Винсент, было на пределе – от былых доверительных отношений между ними не осталось и следа. Сплетни, ходившие в городе, сделали свое дело: священника начинает раздражать присутствие Ван Гога, так что он даже готов платить местным, лишь бы те больше не приходили позировать художнику.

Неудовлетворенность овладевает дядей все сильнее, и даже удачная картина «Едоки картофеля» больше не скрашивает его существование.

Тяжелое испытание ожидает Ван Гога вечером 26 марта 1885 г.

Утром папа ушел из дома абсолютно здоровым, а вечером, возвратившись, он едва успел переступить порог дома, как рухнул замертво, – рассказывает тетя Виллемина одному из друзей. – Это было ужасно. Я никогда не забуду ту ночь. Все произошло около семи вечера. Кор был в Хелмонде и вернулся домой только на следующее утро; Боже, как же мне было страшно. Надеюсь, тебе никогда не доведется испытать подобное.

Винсент еще больше замыкается в себе, он не может принять внутренне потерю отца, с которым всю жизнь ссорился и к которому в то же время был глубоко привязан. Он становится все более молчалив и ощущает еще бо`льшую потребность в поддержке брата, которому пишет в тот период по два раза в день.

Шлю тебе натюрморт с открытой Библией: я изобразил ее в кожаном переплете, в грязно-белых тонах на темном фоне; на переднем плане – коричнево-желтые оттенки, с вкраплением лимонно-желтого. Я написал картину за один день, одним рывком. Видишь, я не зря говорил, что мой упорный труд последнего времени не прошел даром: теперь мне гораздо легче писать сюжетные картины, вне зависимости от формы и цвета.

Священное Писание покоится на подставке посередине стола; справа – огарок уже догоревшей свечи. Рядом с Библией, почти на самом краю, лежит книга Эмиля Золя «Радость жизни». Метафорический смысл картины очевиден: две книги, Библия гигантских размеров и роман карманного формата в мягкой обложке, олицетворяют собой два разных взгляда на жизнь.

«Радость жизни» – гимн борьбе с невзгодами, выпавшими на долю главной героини: она не теряет оптимизма и надежды, несмотря на все превратности судьбы. Храбрость, а не вера – вот источник духовных сил.

Этой картиной Ван Гог постулирует веру в возможности человека, ставя ее превыше веры в божественное вмешательство.

Натюрморт с Библией отражает процессы, происходившие в душе художника: разрыв с отцом и постепенный отход от религии. Тяжелое Священное Писание вот-вот захлопнется, уступив место легкому и изящному роману – источнику житейской мудрости.

Отныне из писем Винсента исчезнут библейские реминисценции. Живопись станет для него единственной религией.

Смерть отца спровоцировала смену парадигм и обозначила необходимость перемен. 24 ноября 1885 г. художник навсегда покидает Голландию – крестьянский пейзаж Нюэнена исчерпал для него свой потенциал.

Он переезжает в Антверпен.

Погрузиться в хаос

Я иду вдоль каналов, пересекающих почти весь город, в сторону порта. Антверпен – крупный торговый центр, оказаться здесь после спокойствия деревенской жизни, после песчаных дюн и верещатников – все равно что очутиться в Дантовом аду. Можно представить себе, насколько сильное впечатление город произвел на Винсента.

Дядя снимает за двадцать пять франков в месяц крохотную каморку на втором этаже лавки торговца красками. Большинство вещей он хранит на складе в порту, куда часто ходит забрать то, что в данный момент необходимо. Он с восторгом погружается в городской хаос.

Кого здесь только не встретишь: молоденькие китаянки и фламандские матросы, турецкие грузчики под ручку с французскими проститутками – люди всех рас и национальностей протискиваются по узким улочкам среди высоких домов, складов, ангаров.

Посетители трактиров, мужчины и женщины разного возраста снуют возле заведений, сбивая меня с ног. Волна толпы подхватывает меня и несет внутрь пестрых магазинчиков, продающих еду и одежду для моряков. Я становлюсь свидетелем погонь, скандалов, бегства из публичных домов: Антверпен и впрямь похож на девятый круг ада: он ужасен и одновременно притягателен. Особенно для художника в поисках новых сюжетов.

Ван Гога ожидают три месяца плодотворной работы. Городская суета захватывает его.

Он с удовольствием гуляет по улицам, заходит в церкви, проводит много времени в музеях. Дядя даже налаживает связи с торговцами живописью, но безрезультатно: он пытается продать два рисунка замка Стен (они до сих пор хранятся в папках у нас дома), но коммерческие вопросы угнетают его. В основном Винсент предлагает галеристам нейтральные пейзажи, как будто стараясь проникнуть в мир живописи аккуратно, на цыпочках. На самом деле больше всего он жаждет новых сюжетов: Антверпен воодушевляет его, несмотря на новые расходы и лишения.

Когда у меня в руках оказываются деньги, то я первым делом думаю не о голоде, хотя уже несколько дней ничего толком не ел: желание рисовать во мне гораздо сильнее, и я тут же отправляюсь на поиски моделей – и так до тех пор, пока вновь не остаюсь без гроша.

Ван Гог питается в основном хлебом, макая его в пиво. Когда у художника начинают выпадать зубы, он решает заменить их стальными. Антверпен кишит странными персонажами, и депрессивный художник с металлической челюстью ни у кого не вызывает удивления. Здесь дядя спокойно может предаваться своей страсти – рисованию, не заботясь о том, что о нем подумают окружающие.

Винсент предпринимает очередную попытку поступить в Академию изящных искусств: это позволило бы завязать знакомство с местными художниками и одновременно дало бы возможность писать обнаженную натуру.

Для внутреннего конкурса в академии Ван Гог пишет рисунок со статуи императора Германика. Художник нарушает все академические нормы, намеренно отказываясь от принципа совершенства форм, – и, естественно, занимает последнее место.

Я видел рисунок, который сочли самым лучшим, то есть самым правильным. Он в точности соответствует ожиданиям, но он абсолютно мертв, так же как и другие изображения, которые я здесь видел.

В те дни Ван Гог создает картину, которую я всегда считал наиболее абсурдным его творением. Когда я впервые наткнулся на нее у нас дома – она лежала за диваном, – я не мог сдержаться от смеха. На темном фоне изображена голова скелета. Череп размером три четверти, как на античных портретах. Можно было бы счесть это экзерсисом в анатомии, если бы не одна деталь – скелет держит в зубах зажженную сигарету. Похоже, он только что втянул дым – мы видим, как пепел на конце сигареты зажегся желтым.

Дядя Винсент, должно быть, вдоволь повеселился, создавая такой образ!

Его работа может показаться издевательством над коллегами из академии, часами упражняющимися в копировании головы скелета, – такой ироничный и лихой вызов учителям-традиционалистам. Но, если присмотреться, череп расскажет нам гораздо больше.

Если учитывать высокий уровень образованности Винсента, неизбежно напрашивается аналогия с пляской смерти – сюжетом, получившим распространение в Европе с конца XV в. Художник Ганс Гольбейн, чьи полотна Ван Гог видел во многих музеях, посвящает этой теме серию сцен, которые в течение веков не теряют популярности. Смерть задает ритм влюбленным, сопровождая их в любовных утехах, ждет в засаде солдата, чтобы пронзить его копьем, сталкивает старика в канаву, помогает даме прихорашиваться, подавая ей одежды, участвует в пиршествах. Очевиден сатирический подтекст изображений: он угадывается в жесте отчаяния, который делает богач, видя, как смерть крадет у него монеты, или в непристойной сцене, где скелет застиг врасплох монашку, читающую молитвы перед алтарем, – за занавеской у нее прячется любовник.

Смерть в своей непрекращающейся пляске увлекает за собой всех: старых и молодых, богатых и бедных. Она врывается, нарушая жизненный уклад, не щадит императоров и пап, епископов и синьоров, крестьян и купцов. Она двигается и действует как обычный человек, приглашая живых на танец и становясь их двойником, олицетворяя собой посмертный образ, – часто скелет несет с собой регалии, признаки социального статуса. Оказавшись перед лицом неизбежности, человек ведет со смертью диалог, в котором обнаруживает свое истинное лицо, подлинные чувства. В этом диалоге воплощается так называемая мрачная ирония: покойник вовлекает живого в хоровод, высмеивает его страхи, ухмыляется его привязанности к жизни и земным благам, его неуклюжим попыткам уйти от неизбежности рока.

Скелет запутывает в свои сети, затягивает мужчин и женщин, заставляя их взглянуть в глаза собственным слабостям. С улыбкой – точно так же, как герой картины Винсента. В переписке дяди периодически возникает этот персонаж: он всегда саркастически насмешлив и готов бросить вызов общественным устоям. Скелет не страшится смерти и готов наслаждаться жизнью каждую минуту.

Меня всегда поражало, насколько быстро Винсент пишет картину: пара энергичных мазков – и фигура обрела объем; блики света уподобляют ее античным мраморным статуям.

Гротескный прием – дань живописи Рубенса и Франса Хальса, которых он регулярно приходит посмотреть в Музее древнего искусства в Антверпене.

У этих художников Ван Гог учится также работать с яркими оттенками, которые находят применение в портретах девушек, подкарауленных им на улицах Антверпена. Он часто посещает кабаре, наблюдает головы женщин, моряков, солдат. Вход стоит двадцать-тридцать центов, и художник часами потягивает пиво, наблюдая, как веселятся люди вокруг него.

Дяде недостаточно делать карандашные наброски – он хочет писать картины на увиденные сюжеты, как делали великие художники прошлого. В лицах персонажей он стремится уловить сладострастие и одновременно страдание.

Это девушка из кафешантана. Я, конечно, искал в ее лице выражение в духе Ecce Homo. Однако поскольку я хочу передавать образ натурально, особенно в том, что касается выражения лица, то, хоть и добавляю что-то из собственных домыслов, в первую очередь стараюсь заглянуть в душу девушки.

Я знаю, что ты понимаешь, как важно сохранять верность оригиналу, так что буду откровенен. Когда я рисую крестьянок – мне важно показать в них крестьянок; если же я пишу проституток – то хочу, чтобы они выглядели, как проститутки.

Я вижу, как с каждым днем линии на его картинах становятся более уверенными. Винсенту уже недостаточно просто имитировать выражение лица, он желает проникнуть в тайны души своего персонажа. Когда он рисовал крестьян в деревне, то это были по большей части просто фигуры, занимающие место в пространстве. Завсегдатаи антверпенских кабаре – совсем другое дело: они несут в себе историю, которую художник стремится донести до зрителя.

Ван Гог смешивает на палитре новые оттенки, пробует более густые, усложненные и резкие линии. Городской хаос словно врывается в его картины.

Здесь я могу писать все что угодно: городские ведуты, фигуры самого разного рода, прежде всего корабли на фоне мягкого серого неба, и особенно картины в японском стиле. Люди здесь находятся в постоянном брожении, их можно застать в самом необычном контексте.

Очарование повседневной жизни Антверпена приводит дядю к изучению японских иллюстраций. Мне трудно понять логику подобной ассоциации, но именно в тот период на его полотнах появляются образы, которым он сам придавал огромную ценность.

Винсент впервые знакомится с японскими изображениями в портовых магазинчиках, куда корабли доставляют товар в том числе с Дальнего Востока, и влюбляется в них. Чтобы визуально расширить размеры своей комнатки, дядя декорирует ее стены японскими эстампами, на которых люди, пейзажи, предметы расположены в одной плоскости, формируя единый поток форм и цветов, – все это приводит художника в необычайный восторг.

Вырвавшись за пределы родной деревни, окончательно порвав связи, неизменно возвращавшие его в родительский дом, Винсент открывается миру, давая себя увлечь совершенно незнакомым образам.

Именно с такими настроениями 28 февраля 1886 г. Ван Гог приезжает в Париж к Тео – тот принимает его с трепетом и беспокойством.

Мой отец не видел дядю уже много месяцев, но главное – он не готов к совместному существованию, которое рискует превратиться в кошмар для обоих братьев.

Этап пятый. Париж, дорогой мой Париж!

Дорогой Тео,

не сердись, что я приехал без предупреждения, я долго думал и решил, что так мы выиграем время. Я буду в Лувре в полдень, может, даже раньше, если захочешь. Пожалуйста, дай мне знать, во сколько ты сможешь быть в «Квадратном салоне». Насчет расходов не волнуйся. Вот увидишь, мы все уладим.

Приходи как можно скорее.

Это письмо было доставлено на имя моего отца утром 28 февраля 1886 г. в офис «Буссо, Валадон и Ко», одной из самых престижных парижских галерей. Послание написано на листе блокнота для эскизов, почерк не оставляет сомнений – писал дядя Винсент.

Он выехал из Антверпена на рассвете, оставив все свои работы в качестве залога за неоплаченное жилье (многие из них, увы, впоследствии оказались утеряны). Прибыв в Париж, Ван Гог сразу отправляется в свое излюбленное место – Лувр. В «Квадратном салоне» музея, среди шедевров Рембрандта, Караваджо, Леонардо, Веласкеса и Рубенса, он чувствует себя в безопасности, как дома. Они были хорошо ему знакомы с тех лет, когда он работал в Париже.

Естественно, Винсента мало заботит, что брат не готов к его приезду: он уверен, что мир вращается вокруг него и его потребностей, решений и капризов. Он понятия не имеет, как организовать свою жизнь, ничего не знает о делах моего отца, не считается с его советами. Тео просил Винсента повременить с переездом в Париж: в июне он планировал перебраться на новую квартиру, так как нынешняя слишком мала, чтобы поселить в ней брата. Тот же поступил упрямо и эгоистично, не дождавшись указанного срока и понадеявшись на обещанное гостеприимство.

Я долго думал и решил, что так мы выиграем время.

Время для чего? Похоже, Винсент убежден, что его благополучие принесет пользу им обоим. В то утро он спокойно ожидает, пока брат приедет за ним, потому что решил, что сейчас им самое время поселиться вместе.

Я всегда считал этот период поворотным в судьбе дяди, в том числе в том, что касается его отношений с моим отцом. Одно дело поддерживать связь на расстоянии – переписываться ежедневно, делиться своими взглядами на жизнь, – и совсем другое – жить под одной крышей, делить вместе пространство, которое раньше принадлежало тебе одному.

Все, что мне известно о двух годах совместной жизни братьев в Париже, я почерпнул из немногих свидетельств их друзей и из переписки с сестрой Веллеминой – единственным членом семьи, с которым они поддерживают связь. Живя вместе, Винсент и Тео, само собой, перестают обмениваться посланиями, однако даже за неимением писем легко предположить, как развиваются их отношения: мелкие поводы для зависти и растущее недопонимание приводят их к кризису, выйти из которого они смогут, только вновь расставшись.

В Париже у Винсента впервые появляется возможность обмениваться опытом с другими людьми. Прежде единственным ориентиром для него был Тео: только с ним он делился собственными исканиями. Теперь же ситуация изменилась: в игру вступают новые лица, и Ван Гог в своем творческом самосознании отходит от суждений брата.

Я в какой-то мере ощущаю себя наследником обоих – отца и дяди, – и меня всегда поражала их связь, которая с годами становилась все крепче и все запутаннее – настолько, что каждое появление на сцене новых персонажей угрожало окончательным разрывом.

В Париже Винсент перестает быть художником-одиночкой. Он не просто общается с несколькими коллегами на тему искусства, а оказывается в самом сердце интеллектуальной и творческой жизни, внося свою лепту. Художники, оценщики, торговцы, продавцы красок и холстов, критики: Париж – душа современной Европы. Ван Гог погружается в этот мир с восторгом и надеждой.

С конца восьмидесятых годов XIX в. французская столица буквально бурлит. Наполеон III превратил ее в мегаполис с просторными бульварами, которые венчают величественные площади. Благодаря современной системе канализации удалось очистить улицы Маре и переулки Монмартра. Холмы, которые облюбовали местные художники для жизни и творчества, располагаются по северной границе города; за ними тянутся поля, но по эту сторону Сены урбанизация становится неизбежной.

Близится Всемирная выставка 1889 г. В столетнюю годовщину Французской революции Париж готовится предстать перед всем миром средоточием свободы и смелости в исследовании разных уголков света и оценке передовых научных открытий. Французская столица – своеобразный трамплин, а Эйфелева башня – ворота выставки – лестница в будущее.

В марте 1886 г., когда Винсент приезжает в Париж, башня еще находится на стадии фундамента – проект вызывает множество споров. Однако путь уже намечен: отныне город будет разрастаться под сенью железного гиганта, взгляд жителей будет теряться в паутине железных балок, они будут критиковать монструозную конструкцию в течение многих лет, пока в один прекрасный день не поймут, что Париж без нее уже невозможно представить; именно с таким ощущением я иду сегодня по стопам дяди. Захожу в Музей в Люксембургском саду, который в ту эпоху считался храмом авангарда, рассматриваю электрические фонари на центральных улицах – последнее слово техники во времена Винсента, окунаюсь в жизнь ночных кварталов, в атмосферу возбуждения, царящую на шоу канкана, – одним словом, пытаюсь прочувствовать парижскую жизнь конца XIX в.

Впрочем, Винсент не так много внимания уделяет происходящему вокруг – он слишком занят собой, своим личным прогрессом. Он жадно впитывает все новое, что предлагает парижская творческая сцена. Импрессионисты готовят уже восьмую выставку – прошло меньше десяти лет с их дебюта в фотостудии Надара в 1874 г. Художники уже отвоевали себе нишу на рынке живописи, в том числе благодаря поддержке моего отца, однако сливки буржуазного общества упорно сопротивляются взрывной силе их художественного языка. Импрессионизм уже перешел в фазу зрелости, однако его представители по-прежнему считаются пионерами современного искусства. Ван Гог относится к ним с подозрением.

Зная, сколько шуму наделали импрессионисты, ты ожидаешь слишком многого от этих художников […], однако, увидев их картины, испытываешь горькое, очень горькое разочарование: написано небрежно, если не сказать уродливо, техника отвратительная, цвета ужасны. Жалкое зрелище. Такое впечатление у меня сложилось, когда я приехал в Париж, пропитанный идеями Мауве, Исраэлса и других талантливых мастеров.

Ван Гог уважает Дега за оригинальный подход к изображению обнаженных фигур и Моне за свободу, с которой тот смешивает базовые тона в пейзажах, однако в целом дядя считает, что у него с ними мало общего.

Когда Винсент обнаружил, что дома у Тео, номер 25 по рю Лаваль, недостаточно места для работы, он начинает посещать студию Фернана Кормона – художника, далекого от импрессионизма, который помогает Ван Гогу отточить основы рисунка и исправить дефекты композиции, от которых молодой художник по-прежнему не может избавиться.

Он еще не понял, что в таких дефектах – его сила.

Свой среди художников

Несмотря на то что Кормон приходится Винсенту почти ровесником, он считается именитым художником на парижских Салонах. Фернан представляет консервативное и традиционное направление в живописи, но имеет большое влияние на новое поколение художников: в его студии на первом этаже Бульвар де Клиши, 104, сформировалось творческое сообщество. Авторитет Кормона среди начинающих живописцев во многом связан с тем, что он организует свою студию по принципу atelier libre – свободной мастерской: сюда можно прийти попрактиковаться в рисовании обнаженных фигур и гипсовых слепков с античной скульптуры и вовсе необязательно строго следовать каким-либо канонам. Сам Кормон работает в отдельном помещении и появляется раз в неделю, чтобы дать рекомендации. Это скорее не школа, а творческий кружок – идеальное пространство для работы и общения.

Здесь Ван Гог приобретает абсолютно новый опыт в работе с обнаженной натурой, который до этого ограничивался недолгим обучением в Антверпене и взаимодействием с Син в Гааге. В мастерской Кормона позируют в том числе маленькие дети, Винсент изображает их в разных позах – стоя, сидя, во время игры, пытается поймать в их лицах спонтанную эмоцию.

Работа в мастерской дает простор незаурядной личности Ван Гога.

Он мог написать три этюда за один сеанс, измазавшись в краске и каждый раз начиная заново на новом холсте. Он рисовал модель со всех возможных ракурсов, тогда как студентики, которые посмеивались над ним у него за спиной, могли провозиться целую неделю и нарисовать одну лишь жалкую копию стопы.

Так вспоминает о нем один из товарищей, с которым мне довелось пообщаться в Париже. Среди более чем сорока художников с кистью и мольбертом дядю невозможно было не заметить.

Он был незаурядным художником, но важно было вовремя оставить его в покое. Человек нордического характера, он не терпел парижской фамильярности. Даже самые разбитные студенты не решались в открытую подшучивать над ним: он внушал им робость. Если мы спорили об искусстве и кто-то позволял себе выразить несогласие с его мнением, он уходил, хлопнув дверью.

Опыт, полученный в студии Кормона, в очередной раз показал, насколько Винсент далек от традиционной живописи: он чувствует себя слишком тесно в рамках стандартных размеров и пропорций, на которых настаивает учитель; делать мягкие цветовые переходы и выстраивать планы – не про него. В плане совершенствования техники работа в мастерской оказывается пустой тратой времени, однако эти три месяца дали Ван Гогу очень много: в студии он встречает художников, которые станут его товарищами по парижским приключениям и будут присутствовать в его жизни до последнего дня.

Винсент знакомится с Эмилем Бернаром, жизнерадостным и галантным юношей из хорошей семьи; с Люсьеном, сыном Камиля Писсарро; с Луи Анкетеном, с которым они устраивают совместные выставки, и в первую очередь с графом Анри де Тулуз-Лотреком.

Коротконогий из-за врожденной генетической болезни, с проницательным взглядом и живыми, быстрыми руками, Тулуз-Лотрек тут же привлекает внимание дяди. Винсент сразу узнал в этом эксцентричном человеке родственную душу. Анри открывает ему двери в парижские кафе и бордели, дает попробовать абсент и опиум. Он внушает ему идею о том, что свобода живописи – вот основа истинной дружбы.

Студия Тулуз-Лотрека расположена на углу рю Турлак и рю Коленкур, совсем рядом с квартирой Тео. Ван Гог регулярно участвует в сборищах художников, которые Анри устраивает у себя дома каждую неделю.

Сюзанн Валадон, натурщица и муза импрессионистов, сама художник, оставила о дяде следующее воспоминание.

Ван Гог участвовал в наших еженедельных встречах в доме у Лотрека. Он появлялся с тяжелым холстом под мышкой, ставил его в угол, но так, чтобы попадал свет, и ждал, когда мы заметим его. Никто не обращал на него внимания. Тогда Ван Гог садился, глядя в глаза присутствующим, но практически не принимая участия в разговоре. Потом ему надоедало, он вставал, забирал свою новую работу и уходил. Но спустя неделю возвращался, и весь ритуал повторялся заново.

Винсент не скрывает своей острой потребности во внимании, которую Лотрек не всегда готов удовлетворить в полной мере. При этом он очень ценит Ван Гога и даже посвящает ему портрет: дядя изображен в профиль, острый подбородок обрамляет рыжая борода, лоб нахмурен – художник внимательно разглядывает что-то перед собой; он сидит за столиком в кафе, рядом стоит уже выпитый стакан абсента. Лотрек передает самые яркие черты внешности Винсента, отмечая их нервными движениями на бумаге, что создает эффект ускользающего мгновения: такое ощущение, будто герой сейчас встанет и уйдет.

Художники относятся друг к другу тепло, однако им тяжело вместе.

Они слишком похожи – две мятежные души, оба до ужаса эгоцентричны. Им становится слишком тесно в одном пространстве, в стенах одной мастерской.

Тем не менее между ними навсегда сохранится глубокое уважение.

Дядя советует моему отцу приобрести несколько полотен Лотрека, которые до сих пор хранятся в нашем семейном собрании и которые я планирую включить в экспозицию музея, посвященного Ван Гогу.

Рыжеволосый и бритый на затылке, козья бородка и растрепанные усы, орлиный взгляд и изогнутые, словно шепчущие что-то губы. Среднего роста, в меру коренастый, с живыми движениями и порывистой походкой – вот каким был Ван Гог. Во рту трубка, в руках холст, эстамп или лист бумаги. Он был вечно занят бурными дискуссиями, изложением своих идей: к полемике он имел несомненно бо́льшую склонность, нежели к живописи.

Спустя несколько лет после написанного портрета Тулуз-Лотрек услышит эти слова из уст одного бельгийского художника, и, чтобы защитить честь друга, он вызовет коллегу на дуэль.

Винсент и Анри – слишком яркие личности, чтобы мирно уживаться, но каждый из них признает и уважает в другом вспыльчивый темперамент и склонность рушить все вокруг. Дядя довольно скоро понял, что отношения между ними не складываются. Тогда он решает переключиться на друзей с более мягким нравом, которые принимают его грубость и готовы оставаться рядом, несмотря на его сложный характер.

Самым близким другом Винсента станет Эмиль Бернар. Дядя часто бывает у него на вилле в Аньере, в окрестностях Парижа. Их первая встреча состоялась в магазине красок.

Он неожиданно появился передо мной из глубины помещения – увидев его крупный, высокий лоб, я практически испугался. У него был поистине дикий вид, но вскоре мы подружились.

На самом деле Эмиль и Винсент познакомились гораздо раньше, в студии Кормона, однако там, в окружении пятидесяти других художников, у них не было возможности перекинуться словом. Бернар своей мягкостью сумел расположить к себе закрытого по натуре Ван Гога – тот чувствует, что может доверять юноше, который моложе его на пятнадцать лет. Винсент рисует цветы в доме Эмиля, а также уговаривает его вместе писать этюды на берегу Сены – там они встречают других художников, которых манят обилие света и блики весеннего солнца в воде. Я собственными глазами наблюдал это зрелище: ничего не изменилось, набережная Сены по-прежнему живописна.