Текст книги "Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника [litres]"

Автор книги: Константино д'Орацио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Увы, он все не наступает, что сильно расстраивает Винсента. Даже продажа «Красных виноградников» не изменила ситуацию: четыреста франков – лишь капля в море долгов перед братом и поставщиками материалов для живописи. После смерти Ван Гог остался должен больше девятисот франков продавцу магазина «Тассе & л’От» и почти четыреста папаше Танги – сумма накопилась всего за год.

Благодаря семье и в первую очередь моему отцу Винсент мог позволить себе относительную свободу действий на протяжении всей карьеры. Миф о бедности дяди не имеет ничего общего с реальностью: его формированию во многом способствовали просьбы и жалобы в адрес Тео, обнаруженные в переписке. На самом деле Винсент ни в чем себе не отказывал – денег хватало на материалы, краски и холсты, на оплату жалованья натурщикам, на аренду студии и даже на посещение публичных домов. Все его капризы непременно удовлетворялись, даже самые невероятные, как то покупка сотен эстампов, журналов и мебели для Желтого дома, где он задумал оборудовать южную мастерскую.

Тео остался верен данному им обещанию и финансировал все проекты Винсента, какими бы рискованными и сумасбродными ни были его решения.

Даже тогда, когда спустя год реабилитации дядя решает уехать из Сен-Реми, где ему стало слишком тесно.

Париж уже не тот

Как только Винсент решил сменить обстановку – ничто уже не может его остановить. Теперь в его пользу сыграл тот факт, что приступы стали случаться гораздо реже: состояние дяди кажется гораздо более стабильным и ровным. Тео попытался было возразить, но без толку – тогда он отправил в лечебницу запрос на выписку. Готов поспорить, что доктор Пейрон несколько покривил душой, делая в табеле напротив фамилии «Ван Гог» отметку «здоров». Это понимает и мой отец: он высказывает опасения по поводу того, сможет ли Винсент добраться в одиночестве из Сен-Реми в Париж.

Дядю же только раздражает излишняя забота.

Я проявил столько терпения, никому не сделал ничего плохого – разве справедливо, что ты хочешь приставить ко мне надсмотрщика, будто я агрессивное животное? Нет уж, покорно благодарю. Если в дороге со мной случится приступ – на каждой станции есть врачи, они знают, что делать, я не буду сопротивляться.

Таким образом, в мае 1890 г. не совсем здоровый психически человек, покинув приют для душевнобольных, прибывает на вокзал в Арле, садится на поезд и пересекает половину Франции, чтобы вернуться туда, откуда бежал два года назад. Он разочарован тем, что так и не смог организовать сообщество художников, что попал во власть злых языков и предрассудков, сильно поколебавших его уверенность в себе. Единственное, что греет его душу, – огромное количество полотен, созданных за это время. Он выработал индивидуальную манеру живописи и создает картины, в которых угадывает будущие шедевры, хоть и стесняется заявить об этом вслух. И уж конечно, он вовсе не намерен причислять себя к умалишенным.

Дядя без особых приключений добрался до Парижа, где поселился в доме моих родителей. Моя мать приняла его тепло – теперь она ему «как сестра». Йоханна – не единственная новость для Винсента: в квартире еще есть я, четырехмесячный младенец. На фото тех лет у меня растерянный взгляд, как у всех новорожденных; я активно реагирую, проявляю любопытство к любому жесту, звуку, запаху. Тео и Йо воспользовались приездом Винсента, чтобы устроить крестины. Когда дядя, согласившийся быть крестным, держит меня во время церемонии, у него дрожат руки. Он не чувствует себя в состоянии позаботиться даже о себе, не говоря уже о ком-то другом, тем более о таком маленьком и беззащитном создании, каким был я в тот момент.

Из рассказов матери я понял, что Винсент чувствовал себя у нас относительно спокойно, хоть и понимал, что для него это временное пристанище. Он бродит по дому, наблюдает за мной с умилением, то и дело останавливается в недоумении, разглядывая собственные картины, развешанные повсюду, беседует с моим отцом о живописи, обсуждает планы на будущее.

О том, чтобы выйти в свет, пока не может быть и речи. Дядя не готов вновь броситься в омут с головой. Он по-прежнему боится очередного срыва.

Мы пробовали приглашать гостей, однако Винсент довольно быстро убедился в том, что парижская суета ему только во вред. Все, чего он жаждал, – снова приступить к работе.

Тео зовет в гости Тулуз-Лотрека, Писсарро, Бернара, пытаясь собрать вокруг брата друзей, которые окружали его до отъезда на юг. Однако это почти всегда визиты вежливости, во время которых никто не решается перейти границу ни в творческом, ни в эмоциональном плане. Болезнь, перенесенная Винсентом в Провансе, внушает опасения даже самым смелым его товарищам. Да и о чем можно говорить, сидя в мещанской обстановке за чашкой чая? В кафе, за бокалом абсента и опиумной трубкой или в мастерской, где художники работают плечом к плечу, рождаются действительно новаторские проекты. Ван Гог еще слишком слаб психически, чтобы вновь покорять парижскую творческую сцену. Уже через пару дней становится ясно, что необходимо подыскать альтернативу.

Ненадежный доктор

Мой брат так давно мечтал познакомиться с вами, что предпочел приехать к вам сразу, вместо того чтобы дожидаться в Париже. Надеюсь, вы не станете возражать, если он проведет в вашем городке несколько недель и, пользуясь случаем, будет писать этюды. Брат уверен, что поладит с вами, кроме того, он надеется, что возвращение на север заставит болезнь отступить, тогда как длительное пребывание на юге только ухудшило бы его состояние.

Тео уверен, что смена декораций, в том числе климата и круга общения, положительно скажется на психическом здоровье Винсента. Он предпринимает очередную попытку пристроить брата – на сей раз в нескольких километрах от Парижа, чтобы иметь возможность в любой момент приехать, если вдруг случится новый приступ. Камиль Писсарро посоветовал ему обратиться к Полю Гаше – специалисту по нервным болезням, человеку эксцентричному и увлекающемуся живописью. Среди его друзей художники-реалисты Гюстав Курбе и Арман Готье; стены его дома украшают картины импрессионистов, а на трюмо выставлены диковинные безделушки.

Его дом полон темного, почти черного антиквариата, есть несколько эскизов импрессионистов. В целом этот экстравагантный тип произвел на меня скорее положительное впечатление.

Гаше с удовольствием принимает дядю у себя в Овер-сюр-Уаз: «случай Ван Гога», о котором он так много слышал, представляется ему довольно любопытным. Винсент в глазах доктора – интересный пациент: он страдает от нервных срывов, но их легко держать под контролем, используя настойку листьев наперстянки, показанную при эпилептическом и компульсивном расстройстве. Ван Гог – художник-одиночка, одержимый желанием рисовать. Гаше с удовольствием дискутирует с ним об искусстве и дает рекомендации относительно новых мест и сюжетов – более того, он сам готов выступить в роли модели.

Я написал портрет Гаше – он сидит с меланхоличным, скучающим выражением, некоторым оно, быть может, покажется ухмылкой. Как бы то ни было, я убежден, что, в отличие от безмятежных образов на античных портретах, лицо современного человека пронизано экспрессией и страстью, каким-то напряженным ожиданием, граничащим с криком отчаяния. Грусть в нем сочетается с мягкостью, ясностью и мудростью. Я намерен сделать еще несколько портретов – думаю, это будут сильные работы.

Доктору посвящены две картины: он сидит, подпирая щеку рукой, скривившись в скучающей гримасе; на столе лежат книги и ветка наперстянки. Винсент пытается передать грусть и разочарование человека, занятого нелюбимым делом: вместо лечения пациентов он хотел бы посвящать все время рисованию. Гаше даже придумал себе псевдоним – Поль фон Риссель и так подписывает свои картины – пейзажи и натюрморты, довольно примитивные.

Не думаю, что стоит надеяться на доктора Гаше. Во-первых, он, похоже, болен еще больше, ну или, во всяком случае, не меньше моего. Когда слепой ведет за собой слепого, оба рискуют угодить в пропасть.

Тео, по-видимому, не придает значения сомнениям Винсента – он всячески пытается их развеять, считая, что в Овере состояние брата стабилизируется.

В поисках равновесия

Чтобы избежать новых приступов, Винсент решает загрузить себя работой по максимуму. Он бросил пить и старается соблюдать размеренный режим, превращаясь в методичного работника искусства – казалось, от былого буйства и кошмаров не осталось и следа. В последние недели своей жизни Ван Гог как никогда продуктивен: он создает по нескольку полотен в день: в общей сложности восемьдесят работ за два с лишним месяца. В основном это этюды, поиски творческих решений для пейзажей и предметных композиций, однако в некоторых произведениях он достигает поистине новых высот. Сложно обвинять отца в том, что он не прислушался к жалобам дяди и убедил его остаться: ничто не предвещало трагической развязки.

Овер – маленький городок в часе езды от Парижа, настоящий рай для художников: извилистые поля, живописная речка и колоритные местные жители не раз становились предметом внимания импрессионистов. Буколический^[6] облик местечка – коттеджи с соломенной крышей и неспешное течение реки Уаз – не мог оставить Винсента равнодушным. Он довольно скоро освоился и разгуливает по поселку – всегда одними и теми же маршрутами, в одно и то же время. Каждое утро дядя выходит из дома с мольбертом, палитрой и маслом и работает на пленэре, вне зависимости от погоды – его не пугает ни проливной дождь, ни палящий зной, ни кромешная тьма. Он наслаждается вновь обретенной свободой, словно зверь, которого выпустили из клетки.

Местные любезно проводили меня в излюбленные места Винсента, в первую очередь в гостиницу, где он остановился, – пристанище художников, настоящий приют спокойствия и вдохновения.

Я был растроган.

В Оберж Раву ведет прямая дорога: дядя встает в пять утра и отправляется рисовать, в полдень возвращается на обед, а во второй половине дня работает в так называемой комнате художников на первом этаже, недалеко от входа. Вечером ужинает в компании других постояльцев и около девяти ложится спать. Он воздерживается от алкоголя и пребывает в хорошем настроении. В гостинице проживают еще два художника – голландец Антон Хиршиг и испанец Мартинес де Вальдивиелсе, они часто собираются все вместе, чтобы побеседовать об искусстве. Нетрудно догадаться, что владельцы отеля позируют Винсенту: он изображает госпожу Раву за фортепиано и вдохновляется невинным обликом ее тринадцатилетней дочери Аделины – в качестве вознаграждения за длинные сеансы он дарит им копии портретов. Размеренный ритм жизни способствует улучшению эмоционального состояния Ван Гога и положительно сказывается на творчестве.

Я стараюсь жить сегодняшним днем. Погода стоит великолепная. Здоровье тоже пошло на поправку: я ложусь спать в девять и встаю в пять почти каждый день. Очень надеюсь на радостную встречу после моего долгого отсутствия. И еще надеюсь, что моя кисть здесь станет увереннее, чем была до отъезда в Арль. Синьор Гаше исключает рецидивы болезни и уверяет, что на данный момент все идет отлично.

В июне Тео и Йоханна едут в Овер – навестить Винсента. Меня они тоже берут с собой.

Дядя встречает нас на вокзале, держа в руках подарок – гнездо, о котором я уже рассказывал: я бережно храню его с тех самых пор. В маленьком городке в окрестностях Парижа дядя вспомнил увлечения своего детства, те счастливые годы, когда он лазил по деревьям и собирал гнезда. Это позволило ему вернуться к давним сюжетам: теперь, по прошествии лет, они выходят легко и непринужденно. Глубокая и искренняя любовь к природе всегда жила в сердце Винсента.

Я часто, очень часто думаю о твоем малыше и жду не дождусь, когда он вырастет и сможет приезжать в деревню. Деревня – идеальное место для ребенка. Как бы я хотел, чтобы вы с Йоханной навестили меня вместе с сыном во время каникул, вместо того чтобы ехать в Голландию, как обычно.

Мама с папой приняли его приглашение.

У меня не осталось воспоминаний о том дне, когда мы вчетвером гуляли вдоль берегов Уаз, однако моя мать не раз мне о нем рассказывала. Это была ее последняя встреча с Винсентом: он был спокоен, ласков и, казалось, наконец обрел внутреннюю гармонию.

Откровения

Переживая заново давно забытые чувства, Ван Гог решает сделать шаг назад, к старым сюжетам. В разговоре с Тео он признается, что хотел бы вновь обратиться к копированию рисунков из книг по анатомии, над которыми провел немало бессонных ночей в начале творческого пути.

Дядя пытается найти опору, нащупать ориентиры, что помогут ему уверенно продолжать карьеру. Выработав собственный творческий почерк, он желает вернуться к базовым принципам и упорядочить полет фантазии выверенными, сознательными движениями кисти. Он боится, что импровизация обернется для него блужданием впотьмах.

Пришли мне их как можно скорее – я бы очень хотел заново попытаться скопировать карандашные этюды Барга, особенно обнаженные фигуры. Я проделаю эту работу довольно быстро, все шестьдесят листов за месяц – прошу тебя прислать мне экземпляр и обещаю не замарать его и не испортить. Если я сейчас не займусь изучением пропорций и человеческого тела, то в будущем у меня возникнут трудности. Надеюсь, ты не сочтешь мою идею абсурдной или бесполезной.

Мне понадобились годы, чтобы осознать важность дядиной просьбы. Раньше я объяснял ее чувством неуверенности и страха художника, не владеющего в должной мере основами рисунка. И только теперь, когда мне почти шестьдесят, я, кажется, понимаю, что было у него на уме. После стольких написанных картин вновь сесть за учебники по классической анатомии – значит вывести свое мастерство на качественно новый уровень. Винсент всегда старался держать себя в форме, зная, что гениальность в живописи – это результат уверенного владения техникой. Он способен интуитивно, почти не думая, набросать образ – теперь пришла пора поработать над вариативностью, разнообразием жестов, неожиданными эффектами. После сотен фигур крестьян, деревьев и домов он желает вновь обрести уверенность в изображении кистей, мышц рук и ног. Размеренность его жизни в Овер-сюр-Уаз породила стремление к правильности образов.

Неожиданный поворот в сторону традиции заставляет дядю нанести визит вдове Шарля-Франсуа Добиньи, живущей здесь же, неподалеку: женщина старательно блюдет дом и сад, созданные руками мужа двадцать лет назад.

Я побывал там: все осталось практически без изменений. В доме устроили небольшой музей, где можно полюбоваться декоративными панно, над которым художник работал вместе с Домье и Коро: элегантные пейзажи, проникнутые онирической^[7], беззаботной атмосферой, поднимаются по стенам высотой пять метров, увенчиваясь деревянным потолком, из-за чего создается ощущение, будто ты все еще на улице: природа словно проникает сквозь окна и окутывает коридоры, гостиные, спальни и мастерскую. Ван Гога, похоже, не сильно заинтересовали образы Добиньи: при всем уважении к авторитету коллеги он не чувствует дыхания природы в его картинах. Зато сад покорил дядю: он пишет его неоднократно: розы, цветущие пышным цветом посреди главной аллеи парка, деревья вдоль ограды и хозяйку дома, мелькающую вдалеке, словно изящная весталка в миниатюрном эдеме.

В первые недели пребывания в Овере кисть Ван Гога рождает настолько уверенные и оптимистичные образы, что даже не верится, что это его рук дело. Он трансформируется в импрессиониста: создает плавные переходы, сглаживает контрасты, аккуратно дозирует розовый, зеленый, желтый и синий. Линия менее извилистая, цвета более академичные, менее кричащие.

Сегодня, пересматривая дядины произведения, я прихожу к выводу, что он способен творить шедевры лишь в те моменты, когда надвигается очередной кризис: рациональное начало ослабевает, и каждая новая картина превращается в незабываемое приключение.

Что же до картин, написанных в саду Добиньи, – на меня они навевают скуку. Душевное равновесие и осознанность полезны для здоровья, но, увы, не для искусства.

Лишь вновь окунувшись в пшеничные поля, Винсент создает нечто гениальное. Еще недавно он наблюдал их издалека: стоя за решеткой больницы Сен-Поль, Винсент извел на них литры желтой краски и десятки кистей. И вот теперь он вновь гуляет среди колосьев.

Я увидел в жнеце – размытой фигуре крестьянина, который сражается с полуденным зноем в надежде, что его мучениям скоро придет конец, – аллегорию смерти, собирающей урожай – человеческие души. Если хочешь, он – полная противоположность сеятелю, созданному мной ранее.

Усилия человека, возделывающего землю, препятствия, которые ставит ему на пути природа: в таких образах-откровениях для Ван Гога заключен смысл существования. Его гений не укладывается в рамки импрессионизма, он воспринимает жизнь гораздо шире и глубже. Гораздо уместнее было бы причислять Винсента к художникам-символистам, способным видеть в окружающей реальности откровения и стремящимся добраться до истинного, глубинного смысла вещей. Картины Ван Гога с годами становятся богаче в смысловом плане, они словно окна, открывающие нам другие миры. Десять лет назад крестьяне, совершающие скромную трапезу, поглощая картофель, представляли собой прообраз земли и метафору бедности, но не более того. Да, они рождают в сердце Винсента сильные эмоции, сочувствие, даже страдание, однако не превращаются в универсальные символы, отражающие судьбу всего человеческого рода. Едва ли они могли стать для художника ключом к пониманию его собственного бытия.

Психическое нездоровье способствует не только преображению художественного языка Ван Гога, но также меняет его мировосприятие, в том числе видение природы – теперь он не просто воспринимает ее физически, но и наполняет экзистенциальным, этическим, духовным, даже мистическим содержанием.

Я пришел к таким выводам после долгих бесед с дядиными друзьями-художниками, которые присутствовали на его похоронах в Овере и в последующие годы активно способствовали признанию его творчества. Они подружились с моей матерью и часто бывали у нас дома.

Человек простой, среднего культурного уровня, я многие годы старался держаться подальше от вопросов искусства, которые так долго не давали покоя моему отцу и матери. Письма Ван Гога стали для меня откровением, помогли проникнуть в смысл его картин.

«Пшеничное поле с воронами» – одно из самых значимых произведений Винсента, критики называют его авторским завещанием. Шедевр, сопоставимый со «Звездной ночью»: расширенный план, нервные, надломленные мазки, чистые цвета.

Это полотно вселяет тревогу.

Желтое поле – территория жизни, разрезающая его тропа теряется, уходит в пустоту, вороны же олицетворяют кошмары, терзающие художника. Я всегда считал, что подобное прочтение – выдумка Йоханны, попытка привлечь внимание публики к отчаянному и страстному художнику, дошедшему до крайней стадии депрессии. На самом деле черные птицы действительно выглядят угрожающе. Долгие годы такая интерпретация казалось мне слишком упрощенной, чтобы объяснить сложную личность, какой был Ван Гог. Теперь я убежден, что не существует более четкого и лаконичного определения переживаниям, которые испытывал дядя в тот момент: черные вороны для него – зловещие предвестники смерти.

Обида

Все случилось в воскресенье, 27 июля 1890 г. Улицы города были пусты, магазины закрыты. Винсент, как обычно, вышел из дома, когда все еще спали, и направился в сторону квартала Шапонваль – его облюбовали парочки для любовных свиданий: они спускаются к реке, садятся в деревянные лодки и плывут против течения, чтобы скрыться от посторонних глаз за ивовыми ветками. В то утро, однако, Винсент не собирался рисовать. Он держал путь в сторону небольшой фермы (ныне несохранившейся). Дядя прошел в калитку и, дойдя до кучи навоза, собранного для удобрения полей, выстрелил себе в грудь. В кармане у него нашли пистолет, который одолжил ему месье Раву, чтобы распугивать воронов.

Смерть наступила не сразу.

Винсент цепляется за жизнь, хотя всего мгновения назад пытался расстаться с ней.

У дяди хватило сил вернуться в отель и подняться в номер – там он упал замертво. Все повторилось точь-в-точь, как полтора года назад: Ван Гог будто копирует события рождественской ночи 1888 г., когда он отрезал себе ухо, только теперь исход будет гораздо более плачевным.

Владельцы гостиницы заметили следы крови на лестнице и поняли, что их гость в опасности. Они вызвали доктора Гаше, а тот, в свою очередь, сообщил обо всем Тео – отец помчался в Овер.

Увы, слишком поздно. Даже срочная госпитализация в местную больницу не спасла бы Винсента. Двадцать девятого июля 1890 г., после двухдневной агонии Ван Гог умер на руках у брата.

Ему было тридцать семь лет, мне – шесть месяцев. Он закончил свой путь – я еще только начинал жить.

Конечно, я не видел всего, что случилось в последующие часы после смерти дяди, но то, что рассказывала мне мама, поселило в моем сердце горькое и щемящее чувство, от которого я до сих пор не могу избавиться.

Местный священник отказался отпевать самоубийцу – может, это было даже и к лучшему, учитывая, что Ван Гог к концу жизни окончательно потерял доверие к религии. Друзья и коллеги, съехавшиеся в Овер для прощания с Винсентом, устроили траурный зал в отеле, в гостиной художников. На похоронах были Люсьен Писсарро, Эмиль Бернар (свои эмоции от происходящего он запечатлел в мрачной картине), Шарль Лаваль, Папаша Танги, дядя Дрис и доктор Гаше. Стены траурного зала решили украсить полотнами дяди, найденными у него в комнате.

Такой была его первая персональная выставка.

Посмертная речь, произнесенная доктором у гроба, потрясла всех.

Наконец-то Винсент обрел душевный покой, который так долго искал. Жизнь была ему в тягость – и лишь теперь, на смертном одре, как это часто случается, все поют ему дифирамбы.

В тот день там была моя мама, вместе со мной.

Чем больше я думаю о случившемся, тем больше убеждаюсь, что Винсент был гигантом, – напишет Йоханна в дневнике. – Не проходит и дня, чтобы я не любовалась его полотнами. И каждый раз я нахожу в них что-то новое, какую-то новую идею. […] Я думаю о нем как о художнике и представляю себе титана. Он знал так мало счастья в жизни, и у него совсем не осталось иллюзий.

Винсент мог только мечтать о таких похоронах: его, как настоящего художника, провожают в последний путь товарищи по ремеслу.

Однако запоздалое признание таланта Ван Гога уже не могло заполнить пустоту, приведшую его к самоубийству. Последнее письмо дяди звучит поистине обескураживающе.

Написанные на скомканном клочке бумаги, который обнаружили в кармане его брюк, слова ранят, словно острый нож.

Я не раз тебе говорил, что ты не просто торговец холстами Коро: я всегда считал тебя причастным к созданию моих картин, даже в какой-то мере автором некоторых из них. Несмотря на полную неудачу, постигшую мои полотна, они по-прежнему дышат спокойствием. Это самое главное, что я должен сообщить тебе в тот момент, когда я стою на пороге отчаяния, когда отношения между живым художником и продавцом мертвых стали особенно напряженными. Ради работы я готов рискнуть жизнью – ради нее я и так уже практически лишился рассудка, что поделать! Но ты ведь не можешь торговать живыми людьми – сколько я тебя знаю, насколько могу судить, ты всегда вел себя в высшей степени человечно. Что мне еще остается?

Ван Гог покончил с собой, потому что не смог вынести того, что его картины никому не нужны.

Последняя фраза звучит как обвинение в адрес Тео. Угрожающий вопрос, который оказался страшнее любого оружия, – он надолго лишит сна моего отца и во многом станет причиной его собственной смерти.

Этап последний. Разгадка

Супруги Раву были настолько потрясены смертью Ван Гога, что приняли решение не сдавать никому номер 5. Поднявшись спустя шестьдесят лет после трагических событий по лестнице отеля, я открываю дверь – передо мной предстает пустая, мрачная комната. Находиться в ней мучительно.

Я наполняю пустое пространство всеми воспоминаниями, всеми сведениями, которые мне удалось раздобыть за несколько недель моей поездки, и в очередной раз задаю стенам главный вопрос.

Мы были бандой балбесов, лет по шестнадцать-двадцать: нам нравилось издеваться над этим чудаком, когда он проходил мимо нас, вечно одинокий и молчаливый, в бесформенной белой рубашке и дешевой соломенной шляпе, какие продавались на каждом углу, – он же свою всегда украшал голубой или желтой лентой. Я вспоминаю с огромным стыдом, как однажды швырнул в него обгрызенный кочан капусты. Что поделать? Мы были слишком молоды, а он был слишком странным. Каждый день он шел в поля рисовать – вечно с трубкой в зубах, большой и сутулый, с безумным взглядом.

У него всегда был такой вид, как будто он готов в любую минуту броситься бежать, он ни на кого не смотрел – возможно, из-за такой его манеры мы все время подтрунивали над ним. Он никогда не вел себя агрессивно, даже когда был пьян, что случалось нередко. Только узнав о том, что он изувечил себя, мы поняли, что он действительно был сумасшедшим, и тогда испугались по-настоящему. Я часто вспоминал его: он был таким хрупким и так сильно нуждался в любви, а мы обрекли его на отчуждение, оставили один на один с его одиночеством, гениальным и ужасным.

Вот что я услышал из уст одного пожилого арлезианца. Его слова как нельзя лучше дают почувствовать суеверный страх, который испытывали окружающие к Ван Гогу, заставляя тем самым его страдать.

Несколько лет назад Антонен Арто опубликовал эссе, и оно произвело на меня сильное впечатление. В нем автор называет Винсента «самоубийцей, которого убило общество», утверждая, что дядя покончил с собой не потому, что не мог больше выносить груз своего существования, а потому что его подтолкнуло к суициду окружение.

Ван Гог убил себя в порыве безумия, устав от неудач, и произошло это, когда все наконец начало складываться хорошо. И как только он раскрылся в полной мере как художник, общественное сознание решило наказать его за то, что он не такой, как другие.

Мне не совсем ясно, что имеет в виду автор под «общественным сознанием», однако в ходе путешествия я убедился, что Винсент покончил с собой, потому что за недолгую жизнь встретил гораздо больше хулителей, чем ценителей своего творчества. Данное обстоятельство поселило в нем внутренний конфликт, но вместе с тем закалило его характер и дало стимул к совершенствованию собственной живописи, пусть даже развитие было порой бессистемным и лишенным четкой направленности.

Главной ошибкой Ван Гога было то, что в жизни он полагался лишь на одного человека, и им был Тео.

Да, вы не ошиблись, я действительно считаю это ошибкой: дядя никому не доверяет так, как моему отцу. Он делится с ним сомнениями, восторгами, результатами творческих исканий. Винсент не стесняется признаваться Тео в своей неуверенности и ждет от него мудрых и бескорыстных советов, которые непременно пойдут во благо.

Непрекращающийся обмен мнениями спровоцировал развитие взаимной зависимости между братьями, которая сильно влияет на внутреннее состояние обоих.

Иногда в их переписке возникают конфликтные моменты, объясняющие многое.

В 1884 г. напряженность между ними достигла своего пика. Это важный этап их взаимодействия: Тео и Винсент пишут друг другу жесткие слова, демонстрируют взаимную нетерпимость. Переписка в тот период обнажает новые стороны их отношений, которые становятся все более болезненными и тревожными.

Думаю, ты прав, когда говоришь, что мне нужно продолжать совершенствоваться, однако же и тебе стоит проявить больше старания в том, что касается продажи моих работ. За все время ты не продал ни одного моего рисунка – ни за дорого, ни за дешево, – скажу больше, ты даже не пытался. Пойми, не то чтобы я злился на тебя, но нам следует быть честными друг с другом.

Если так будет продолжаться и дальше, я не смогу терпеть. Ты, безусловно, можешь по-прежнему говорить со мной начистоту. Что же до того, что мои рисунки не продаются, то тема стара как мир и я даже не хочу вновь к ней возвращаться. Вместо ответа отправляю тебе новые полотна и продолжу поступать так и дальше, не прося ничего взамен. Однако ж я требую, чтобы ты был откровенен со мной – что крайне важно для меня – и не стеснялся сказать честно, намерен ли ты стараться ради меня или считаешь это ниже своего достоинства.

Порой Винсент даже угрожает брату – поскольку думает, что тот нарочно действует ему во вред.

Что ж, старина, мы оба живем в реальном мире, и если не хотим навредить друг другу, то нам следует говорить открыто. Просто скажи: «Я не готов этим заниматься» – ничего страшного, я не обижусь. Но почему я должен думать, будто ты – всевидящий оракул? Ты утверждаешь, что публике не понравится тот или иной мазок и т. д. Знаешь, даже если и так, у меня складывается ощущение, что факт больше раздражает тебя как торговца картинами, нежели публику, о которой ты говоришь. Я уже не раз замечал: ты сам первый не принимаешь мои работы. Я хочу, чтобы обо мне услышали, Тео, а с тобой я так и остался в той же точке, что и несколько лет назад, когда только начинал. Твои суждения о моих теперешних картинах – «почти то, что нужно, но…» – это ровно то же самое, что ты писал мне, когда я прислал тебе первые брабантские эскизы из Эттена – слово в слово. Повторяю, история продолжается уже давно. Я боюсь, что ты так и будешь всю жизнь говорить мне одно и то же – тогда мне лучше сменить тактику и наладить связи с другими торговцами, чтобы мои работы наконец-то стали продаваться. Я вижу, что они тебе неинтересны. Подобное безразличие с твоей стороны меня очень ранит, и я предвижу, что его последствия будут плачевными […], что в один прекрасный день я совершенно охладею к тебе.

По мнению моей матери, сохранившей в сердце глубокую любовь к отцу даже после его смерти, Тео всегда был очень деликатен и ненавязчив, предлагая покупателям картины и знакомя их с новыми именами художников: он предпочитал дать им возможность самим выбрать то, что нравится, в зависимости от индивидуальных вкусов и предпочтений. Отец был слишком привязан к художественным идеалам прошлого, чтобы восхищаться оригинальностью Ван Гога. Он предпочитает мастеров начала века и активно продает их полотна, восторгается экспериментами импрессионистов, их чувством цвета. Образы же, создаваемые братом, вызывают у него большие сомнения, хоть он и не имеет достаточно смелости, чтобы прямо признать это.

Винсента раздражает нарочитая вежливость Тео, он подозревает, что неуспех во многом связан с тотальным неверием брата в его талант.