Текст книги "Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника [litres]"
Автор книги: Константино д'Орацио
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Яркий пример тому – коррида.
Ты знаешь, что я непостоянен в работе и что увлечение цветущими садами не продлится долго – возможно, скоро им на смену придут другие зрелища […]
Вчера я видел корриду – против быка вышли пять мужчин с бандерильями и кокардами; один из тореадоров, перепрыгивая через барьер, сильно ударился пахом. Это был сероглазый блондин, вел он себя довольно хладнокровно. Говорят, он не скоро восстановится после удара. Одет он был в голубой с золотом камзол, совсем как маленький рыцарь на картине Монтичелли, висящей у нас дома – где три фигуры в лесу. Бой быков – необычайно красивое зрелище, особенно когда светит солнце и вокруг толпа людей.
Именно публика занимает Винсента больше всего. Художник рисует не поединок человека и зверя, не напряженность, которая создается между ними на арене, а потухшие лица зрителей, направляющихся к выходу. Арлезианки в белых шалях, завязанных на груди, мужчины, обсуждающие только что увиденное представление, и лишь на заднем плане – овации публики в честь тореро. Дядя упорно сохраняет свою позицию стороннего наблюдателя, смотрящего на все происходящее как бы с краю.
Арль привлекает туристов в первую очередь развалинами римского периода, к которым относится и амфитеатр, где устраивают корриду, – Винсента этот аспект, похоже, не интересует вовсе. Виды, воспетые интеллектуалами со всей Европы, не вызывают в нем никаких эмоций. Даже когда Ван Гог отправится в исторический некрополь Алискамп, где парочки предаются любви среди древних саркофагов, его внимание привлекут высокие тополя, которые он тут же перенесет на холст: деревья возвышаются, пересекая вертикальными линиями пространство картины. Дядя внимательно следит за цветением деревьев, отмечает сезонные изменения, возвращаясь по нескольку раз в одни и те же места. Он – исследователь живописи, или, по его же собственным словам, японский художник-монах, наблюдающий природные циклы.
Где бы я ни был – все здесь говорит мне о дяде. Даже то, что не сохранилось физически, осталось в памяти людей благодаря отпечатку личности Ван Гога.
Ослепительные цвета
Приехав в Арль, дядя снимает комнату у Альбера и Катрин Каррель, которые сдают номера на втором этаже своего ресторана. Эйфория первых дней, когда каждый уголок города становится источником новых открытий, «вновь заставляющих кровь бежать по венам», довольно скоро сменяется ощущением дискомфорта: дядя начинает сетовать на плохое обслуживание и высокие цены, постоянно ощущает себя обманутым. Еда ужасная, вино – «настоящая отрава». Хозяева трактира, со своей стороны, начинают выказывать недовольство в связи с тем, что на лестницах все время расставлены картины, места общего пользования завалены оборудованием для живописи, а балкон – сохнущими полотнами. Из места для ночлега комната Винсента превращается в убежище-студию, где он сидит взаперти целыми днями и экспериментирует с красками и лаками. Долго так не могло продолжаться.
Благодаря небольшой сумме денег, полученной в наследство от дяди Сента, 1 мая Ван Гог снял для работы комнату в новом помещении, которое он будет называть Желтым домом, и покупает туда мебель. Спустя неделю он съехал от Каррелей и поселился совсем рядом с новой студией, у Жозефа и Мари Жину в «Кафе де ла Гар» на площади Ламартин. Это известное заведение в Арле, одно из немногих кафе, открытых круглосуточно, пристанище попрошаек и изгоев, которым разрешается спать на столах, если только они в состоянии оплатить себе кружку пива.
После дней, проведенных в полях, где дует свежий ветер, и в садах, наполненных ароматом персиковых деревьев, Винсент не мог не поддаться обаянию арлезианской ночи. Это родина Сезанна, воспетая Петраркой и Золя, которого Ван Гог очень хорошо знает, однако его кисть предпочитает пронзать тлетворный воздух и едкий аромат излюбленного кофе местных бродяг.
Он создает картину «Ночное кафе» за три сеанса: бильярдный стол посреди зала, освещенного лампами, которые играют отблесками желтого, обволакивая деревянный пол; стулья, лицо владельца Жозефа, стоящего сбоку в белой униформе. За столиками сидят парочки, их тела обмякли от алкоголя, а в углу мужчина заигрывает с проституткой. Комнату согревает камин, отражающийся в зеркале. Мы вдыхаем напряженную и нездоровую атмосферу заведения, нам передается царящее здесь отчаяние – похожее впечатление возникает от картин Эдварда Хоппера. Стены кафе пылают алым цветом, вступая в резкий контраст с зеленым потолком. Интенсивность цветов показывает, насколько Ван Гог может быть резким: вступив в непосредственный контакт с природой, он решает сосредоточиться на чистых цветах, которых в реальности не существует, и делает их все более подчеркнутыми и нарочитыми, отказываясь от полутонов.
Я попытался выразить в красном и зеленом человеческие страсти. Комната окрашена в кроваво-красный и тускло-желтый, посередине – зеленый бильярд, четыре люстры лимонно-желтого цвета распространяют вокруг оранжево-зеленое сияние. Вся картина – сплошное столкновение разных вариантов зеленого и красного, которые перемежаются с фиолетово-синей гаммой, в которую окрашен спящий за столами сброд – люди выглядят совсем маленькими и ничтожными в пустой комнате с высокими потолками. Кроваво-красный и желто-зеленый оттенки бильярдного стола, к примеру, контрастируют с нежно-зеленым, в стиле Людовика XV, прилавком, на котором стоит ваза с розами. Белые одежды трактирщика в адском пекле отсвечивают лимонно-желтым, бледно-зеленым и глянцевым.
Я довожу цвета до крайности, несколько изменяю сюжет, но никогда не выдумываю картину целиком из головы – природа уже подготовила сцену, мне осталось только раскрыть ее в творчестве.
Глядя на картину, я полностью теряю ориентиры – те, что всегда находил в прошлых работах дяди. Произвольный выбор цвета, попытка передать сюжет и атмосферу экстравагантными и неправдоподобными цветами – пусть даже эффектными – ставят в тупик. Возможно, я остался верен старомодным вкусам той эпохи, для которой картины Винсента выглядели чересчур дико. Нужно иметь смелость и силу, чтобы взаимодействовать с его произведениями.
Вместо того чтобы просто воспроизводить увиденное, я предпочитаю использовать произвольные цвета – так я добиваюсь большей выразительности.
Южная мастерская
Постепенно рай, обретенный Ван Гогом в Провансе, превращается в территорию напряженного ожидания: художник боится, что его надежды не оправдаются. В действительности есть одна идея, которая не дает покоя с самого приезда на юг, – более того, возможно, что именно она и привела его сюда.
Винсент хочет создать сообщество художников по образцу Барбизонской школы – объединения французских реалистов – или же воспроизвести в Арле креативную и захватывающую атмосферу кружка, возникшего в XVI в. в лесу Фонтенбло. Он убежден, что живописцы могут развиваться только в кругу себе подобных – еще лучше, если они живут под одной крышей и делят повседневный быт.
С этой мыслью 1 сентября 1888 г. он покидает «Кафе де ла Гар» и снимает целое крыло в Желтом доме – два этажа, то есть в общей сложности восемь комнат. Ему нужно больше места, чтобы пригласить к себе единомышленников, которые, он уверен, не заставят себя долго ждать. Чтобы придать уютности помещению, он украшает стены своими полотнами.
Двух художников Винсент ждет с особым нетерпением: своего бывшего ученика и близкого друга Эмиля Бернара и Поля Гогена, который в это время набирает популярность благодаря вниманию и продвижению его картин с подачи Тео. Оба они в данный момент находятся на севере Франции. Эмиль – милый юноша, к которому дядя очень привязан, – шлет ему серию эскизов в комиксовой манере, выполненных в публичных домах Бретани. Гоген же тип довольно странный: женат на датчанке, отец пятерых детей, однако проживает в одиночестве в Понт-Авене, где экспериментирует с северными пейзажами. Харизматичный человек, радикальных взглядов, он сразу покорил Винсента, который начинает проявлять к нему знаки внимания и активно зовет переехать в Прованс, расписывая ему местные красоты – в первую очередь краски южной природы.
Трое художников скрепляют творческий союз, обменявшись автопортретами, – древняя традиция, до сих пор распространенная у японцев. Бернар отправляет Винсенту картину в голубых тонах, «чуть больше, чем просто набросок», на которой его лицо помещено слева, а на стене можно разглядеть эскиз портрета Гогена. «Моему друггу Винсенту» – гласит надпись в правом верхнем углу полотна, лишняя буква «г» в слове «друг» словно пародирует гортанное произношение, с которым голландец Ван Гог говорит по-французски. Таким образом, полотно объединяет всех трех товарищей по цеху.
Гоген с радостью подхватывает эту забавную идею, создавая ответный автопортрет. Слева мы видим Поля, подмигивающего зрителю, справа на стене – холст с хорошо узнаваемым остробородым профилем Ван Гога: в руках он держит палитру, продев в нее палец. Фоном служат желтые обои в цветочек, в правом нижнем углу над именем автора шутливая надпись – «Другу Винсенту, отверженные». Гоген пытается сгладить пафос дяди, одержимого амбициозной идеей основать «тропическую мастерскую» – место, где зажгутся светила нового искусства, – нотой иронии: он сам, Эмиль и Винсент в Арле – всего лишь трое отверженных.
Дядя получил обе картины 1 октября. Тронутый сюрпризом, он решает посвятить своим товарищам автопортрет, над которым как раз работает в данный момент. Короткая борода, исхудавшее лицо, бритые волосы и удлиненные глаза, в подражание японцам – дядя изображен на бирюзовом фоне, прописанном длинными мазками. Вверху с трудом видна надпись – «Моему другу Полю Гогену». Спустя двадцать дней Гоген приедет к нему в Прованс, тогда как Бернар так и не присоединится к творческой группе – в том числе потому, что по прошествии нескольких недель долгожданная совместная идиллия двух художников обернется трагедией.
Какая же цель объединяет искателей прекрасного? Что они собирались делать в маленьком провансальском городке, в тесных привокзальных комнатках, которые обходятся в пятнадцать франков в месяц? Я задаюсь вопросом не первый год, и даже моя мать с ее природной рассудительностью не сумела дать на него вразумительный ответ. Как жаль, что я не смог посетить Желтый дом – он обрушился из-за бомбардировок во время Второй мировой войны. Возможно, побывав там, я бы смог лучше прочувствовать настроения Винсента, предшествующие прибытию его товарища. Мне кажется, у этих настроений есть нечто общее с теми идеалами, которые старалась привить мне моя мать: в 1888 г. коммунистические идеи постепенно охватывают Европу. До большевистской революции еще далеко, но Маркс и Энгельс уже активно продвигают мысль о том, что человек может полноценно развивать свою индивидуальность только в рамках сообщества себе подобных.
Ты не можешь одновременно слать деньги и ему в Бретань, и мне в Прованс. Тебе было бы выгоднее, если бы мы с ним разделили твою помощь – пусть будет, скажем, 250 франков в месяц, зато так ты станешь регулярно получать не только мои работы, но и работы Гогена.
Помимо чисто экономических выгод проект создания сообщества художников в Провансе тесно связан с идеей о том, что искусство способно преображать мир. Для Ван Гога живопись существует не только для эстетических целей, для декорирования стен в домах и церквях – это самая настоящая серьезная дисциплина. Необходимость обмена опытом, которую Винсент испытывает уже не первый год, является частью более глобального, долгосрочного и конкретного проекта.
Мне близка идея о том, что искусство – то, что нужно разделить с другими, оно не должно замыкаться в себе. Именно поэтому я и предпринял свою поездку: мне важно понять, почему энтузиазм Ван Гога и творческая энергия его живописи не смогли убедить публику приобретать его картины. По сути, дядя создает сотни полотен с единственной целью – поделиться эмоциями с другими людьми, заставить их почувствовать счастье от знакомства с миром. Увы, почти никто, за исключением пары близких друзей, не откликнулся на призыв художника.
В окружении моделей
Пока Ван Гог живет в Арле, исследует и осваивает в живописи его природу, он постепенно начинает окружать себя людьми, которые помогают ему в повседневных нуждах и мало-помалу начинают привязываться к нему. Как случалось и прежде, сами того не желая, они становятся его моделями.
Дело не в том, что люди стесняются позировать для портрета – я думаю, что натурщики отказываются работать со мной из-за того, что мои портреты кажутся им «уродливыми», поскольку я делаю слишком сильный акцент на цвете. Так, проститутки не хотят компрометировать себя, боясь, что их будут высмеивать за такой портрет. Право же, руки опускаются, когда понимаешь, сколько всего можно было бы создать, если бы люди были более отзывчивы. Но я не готов просто сказать себе: «Зелен виноград», просто смириться с тем, что никто не хочет мне позировать. Я упорно и терпеливо ищу новых натурщиков.
Несмотря на то что дядя съехал из «Кафе де ла Гар», мадам Жину согласилась позировать ему. Возможно, это не самая идеальная натурщица, но Винсент и не требует многого: он, по его же словам, написал ее «за час, на желтом фоне, лицо серое, одежда в темных тонах – черная краска и настоящая прусская синяя. Она сидит на стуле из оранжевого дерева, облокотившись на зеленый стол».
Истина в том, что дядю интересует не сам объект, а цветовое решение. Описывая полотно, он уже не в первый раз демонстрирует свою способность рисовать словами. «Арлезианка» – так сегодня называют эту картину – неоднократно становилась предметом изображения для Винсента: он воспользуется также сеансами, во время которых она позировала Гогену. Взгляд Ван Гога настолько цепкий, что ему достаточно нескольких мгновений, чтобы уловить энергетику сюжета: он не старается передать линиями выражение лица и характер, а предоставляет подобную задачу цветовым контрастам.
Я бы хотел написать портрет одного своего друга, художника, человека мечтательного, для кого работать означает то же самое, что для соловья – петь: такова его природа. Это белокурый мужчина. Я бы хотел вложить в картину всю любовь и уважение, которые испытываю к нему. Для начала я изобразил бы его таким, какой он есть, как можно более достоверно. Но завершенной работа будет тогда, когда на сцену выйдет свободный колорист. Я доведу до крайности золотой цвет волос, добавив оранжевые тона – хром, бледно-лимонный. За его плечами вместо банальной стены комнаты я напишу бесконечность. Я сделаю простой фон из самого богатого, самого интенсивного синего, который мне удастся получить, и создам простой контраст: белокурая голова на фоне роскошного фона будет смотреться как звезда, загадочно сияющая в небесной синеве.
Еще до того как с Винсентом случился кризис, который сильно ослабил его как физически, так и морально, он уже выработал свой стиль: жутковатые тона, цвета на грани правдоподобного. Живописать пейзаж или человека, используя кричащие оттенки, – продуманный выбор, отпугивающий, может быть, потенциальных коллекционеров, но именно он стал основой уникальности творческого почерка Ван Гога.
Во время создания портрета происходит нечто действительно замечательное. Молодой художник, о котором говорит Винсент, – Эжен Бош, бельгийский поэт и живописец, с которым дядя знакомится в Арле летом 1888 г. В середине июля он уговорил коллегу позировать ему: так родилась картина, которая хоть и останется на стадии эскиза, но зато удостоится почетного места: художник поместит ее в рамку и повесит на стену своей спальни. Как и в случае многих произведений Ван Гога, за полотном стоит красивая жизненная история. Дружба с Бошем станет одним из важнейших событий в дядиной судьбе.
Спустя год после создания портрета Бош вместе с сестрой Анной, тоже художницей, посетит выставку, на которой будут экспонироваться в числе прочих картины Винсента. Брат с сестрой – выходцы из семьи производителей керамики, они собирают частную коллекцию, состоящую в основном из произведений их друзей-художников. Анна приобретет полотно Ван Гога «Красные виноградники» за четыреста франков. Оно изображает склон, окрашенный бордовым цветом виноградной листвы, который разбавляют фигурки крестьянок, собирающих урожай. Вдоль склона извивается река, в ней отражается свет закатного солнца. Это единственная картина, которую Ван Гогу удалось реализовать при жизни по адекватной цене. Все остальные проданные полотна – либо жест вежливости со стороны коллег, либо заказ кого-то из родственников, либо случайность. Анна же сознательно стремится к тому, чтобы пополнить свою коллекцию работой Ван Гога. Может быть, ею руководит творческое чутье, может, ей интересна личность Винсента, о котором она так много слышала от брата, так или иначе, нет никаких сомнений, что покупка – результат встречи двух чувственных натур. Незадолго до смерти дядя попросит мою мать передать Эжену его портрет в знак благодарности: он понимает, что так работа попадет в надежные руки и украсит дом, где любят искусство – любят по-настоящему, смело и без предрассудков.
Предрассудки – то, что помешало Ван Гогу добиться успеха. Чем больше я окунаюсь в атмосферу французской провинции, тем больше понимаю, что дурная репутация Винсента, сложившаяся еще до появления в его палитре экстравагантных цветов, образующих резкие и некомфортные для взгляда сочетания, уже заранее отпугивала потенциальных клиентов.
Не случайно в Арле дядя окружает себя в основном людьми простых сословий. В городе живет немало представителей интеллектуальной среды, чье экономическое положение позволило бы поддержать карьеру молодого живописца. Винсент, однако же, общается в основном со служащими и мелкими торговцами, они – единственные люди, на которых можно положиться даже в самые непростые моменты.
Каждый из них станет его персонажем.
Почтальон Жозеф Этьен Рулен помогает дяде отправлять письма и полотна брату Тео. «Сократический» облик ностальгирующего республиканца настолько покоряет Винсента, что он напишет целых пять его портретов. В его лице читаются мягкость и внимание, с которым он относится к своим клиентам, – точно так же, как к членам семьи: жене Августине, четырехмесячной дочке Марсель, одиннадцатилетней Камилле и сыну Арману – семнадцатилетнему подростку. Винсент пишет их всех, он создает целую галерею персонажей, улавливая изменчивые выражения детей – то озорные, то настороженные.
Я очень ждал встречи с ними, но, к сожалению, почти сразу после создания полотен они перебрались в Марсель. Никто не смог мне дать о них никаких сведений.
Зато, будучи в Арле, мне удалось пересечься с Полем Эженом Милле, лейтенантом полка зуавов, ставшего еще одним из героев дядиных картин. Он уже в возрасте, но отлично помнит художника, о котором говорит искренне и просто.
Это был странный человек – горячая голова, как многие солдаты. Однако ж солдатом он не был – никаких наклонностей к военному делу. Художник? Ну конечно, художник! Он рисовал весьма достойно, но когда брался за кисть – я старался уходить куда подальше, избегая высказываться о его работах, чтобы не поссориться. У него был вспыльчивый характер, в минуты гнева он казался сумасшедшим.
Винсент никогда не старался выглядеть тем, кем не был на самом деле. Он всем показывает свой крутой нрав, а потому мало с кем ладит. Помимо художников, которых он считает действительно достойными и способными дать ценные рекомендации, он общается лишь с теми людьми, со стороны кого не боится встретить осуждение.
Постоянный обмен мнениями с Тео периодически приносит Винсенту откровения: так, в какой-то момент он сравнивает яркие цвета своих полотен с хромолитографиями – эстампами, используемыми в рекламных целях. Такие картинки очень по душе простому народу, с которым дядя так много общается.
Люди, покупающие хромолитографии, – пишет дядя, – гораздо более искренние и настоящие, нежели завсегдатаи парижских бульваров, которые расхаживают по салонам.
Конечно, это не вершина эстетики, – отвечает мой отец, – но в них есть что-то притягательное и истинное. Кто сказал, что мы понимаем больше, чем простые люди, отдающие предпочтение цветным картинкам? Разве очарование, которое они в них находят, не сродни удовольствию знатоков, рассматривающих музейные шедевры? Теперь в твоих полотнах появилась эмоциональная сила, которой хромолитографии, конечно же, лишены. Со временем твои работы будут становиться все лучше и лучше, и в один прекрасный день их оценят по достоинству.
Тем не менее звездный час Ван Гога все не наступает. «Нужно немного подождать», – говорит мой отец. Однако ни один из братьев так и не дождется: положительные отзывы о творчестве Винсента появятся уже после смерти их обоих.
По правде говоря, именно в те месяцы в одном из парижских журналов публикуются первые официальные критические заметки по поводу некоторых картин. Тео послал на IV выставку Общества независимых художников три полотна Ван Гога – два пейзажа Монмартра и одну городскую сцену. Гюстав Кан посвящает им несколько строк своей рецензии, опубликованной в Независимом журнале.
Ван Гог рисует мощными мазками крупные пейзажи, не сильно заботясь о значении и точности выбираемых тонов. Такое ощущение, что возле шпалеры разбросано множество разноцветных книг: подобный сюжет хорош для этюда, однако до картины недотягивает.
На суровый отзыв Ван Гог ответит просто:
Я более чем согласен с тем, что пишет Кан.
Дядя потихоньку учится не принимать в штыки подобные высказывания. Он понимает, что в его обучении есть пробелы, к тому же ему в какой-то мере импонирует статус вечного ученика.
В спокойном и умиротворенном настроении он готовится принять Гогена у себя в Желтом доме. Однако предвкушение увлекательного совместного приключения довольно скоро будет перечеркнуто неконтролируемыми реакциями Винсента, который пока еще не знает, что находится на краю бездны. Пройдет всего два месяца, и его поглотит беспробудный кошмар; многое для меня до сих пор остается непонятно, даже после моего путешествия. Это обстоятельство извиняет в наших глазах Ван Гога, который пал жертвой желаний и грез, оказавшихся больше и сильнее его самого.
ЕЩЕ ОБ АРЛЕ. НИКТО НЕ ВИНОВАТ
Сентябрь 1888 г. Винсент пишет Гогену:
Я часто думал о вас, так что если и объявился только теперь, то лишь потому, что не хотел писать пустых фраз […] Я только что снял четыре комнаты в домике в Арле. Я решил, что если есть художник, который хотел бы познакомиться с югом и который, как и я, настолько поглощен своей работой, что готов вести монашескую жизнь и ходить к женщинам не чаще, чем раз в две недели, а в остальном не склонен понапрасну терять время, то для меня это был бы идеальный товарищ. Я несколько страдаю от своего одиночества и изоляции, так что буду говорить с вами прямо. Вы знаете, что мой брат и я высоко ценим вашу живопись, самое большое наше желание – чтобы вы немного развеялись […] Вы могли бы отправлять моему брату по одной картине в месяц, с остальными же вы вольны поступать, как вздумается.
Его слова полны пафоса и одновременно смирения. Дядя нашел подходящего человека для задуманного им проекта и не скупится на похвалу, чтобы вовлечь того в предприятие. В послании Винсента сквозит фальшивый альтруизм, особенно когда он выражает обеспокоенность состоянием Гогена. Очевидно, что он приглашает коллегу не на каникулы, а для осуществления творческой миссии, которая подразумевает выполнение определенных обязательств. Однако Гогену дядя рисует исключительно радужную возможность сочетать отдых с ненапряженной, размеренной работой.
Весьма вероятно, что в игре, где Винсент занял позицию ухаживания по отношению к неприступному Гогену, последнего привлекала в большей степени перспектива получать финансовую помощь от Тео, чем компания его брата. Как бы то ни было, Винсент возлагает большие надежды на сотрудничество и в последующие дни после отправки письма с головой погружается в работу.
Я рассчитываю произвести на Гогена впечатление, так что пока я жду в одиночестве его приезда, все, что мне нужно, – работать как можно больше. Его появление наверняка внесет перемены в мою творческую жизнь – надеюсь, что это пойдет мне на пользу. А пока что я очень горжусь тем, как украсил свой дом: он похож на расписной кусок терракоты.
Сегодня каждый знает, какая обстановка была в комнате Ван Гога в Арле – человеческая любовь к подглядыванию и чрезмерный интерес к личной жизни художника сделали свое дело: одно из самых знаменитых его произведений – изображение интерьера спальни в Желтом доме. Винсент бросил вызов самому себе, из которого он вышел победителем, о чем свидетельствует решение воспроизвести повторно данный сюжет, с минимальными вариациями. В течение многих лет я рассматривал изображения, пытаясь представить себе, как дядя неуверенными шагами перемещается в тесном пространстве с кривыми стенами. Похоже, что межкомнатные перегородки возводили наспех – во всяком случае, такой вывод можно сделать из чертежа квартиры, отосланного Винсентом моему отцу в одном из писем летом 1888 г.
Над кроватью Ван Гога легко узнаются портреты Эжена Боша и Жозефа Рулена – вероятно, он очень дорожит их отношениями, раз чувствует необходимость видеть друзей рядом с собой каждую ночь. С ними он чувствует себя защищенным. Рядом с окном мы видим зеркало, полотенце и одежду. В углу стоят маленький туалетный столик и два стула. Кровать кажется гигантской – такое ощущение, что она занимает все свободное пространство: пропорции кровати искажены, словно мы рассматриваем ее через выпуклую линзу. Предметы не имеют тени, полотно лишено темных частей – на нем преобладают простые и четкие цвета, как на японских эстампах. Для первой версии Ван Гог сам выбрал раму белого цвета – весьма оригинальное решение, если учитывать, что в самом изображении белый цвет отсутствует.
В очередной раз Винсент показывает: сами предметы не важны, значение имеет только цвет.
Здесь цвет – это все, своей простотой он придает вещам значительность и вместе с тем воплощает идею отдыха, вызывает желание поспать. Одним словом, созерцание картины дает отдохнуть голове, а точнее, воображению.
Стены бледно-фиолетового оттенка.
Пол – красная плитка.
Кровать и стулья желтые, цвета свежего сливочного масла.
Одеяло и подушка светло-лимонные.
Покрывало алое.
Окно зеленое.
Туалетный столик оранжевый, поднос для умывания синий.
Двери цвета сирени.
В комнате с закрытыми окнами нет ничего лишнего, и в то же время в ней заключено все.
Сегодня фиолетовый и сиреневый выцвели, приобретя голубой оттенок, однако время пощадило красный и желтый – и яркие пятна словно передают трепет ожидания. Проходят недели, а ответа от Гогена все нет и нет. Винсент в нетерпении, он не может найти себе места и пытается занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы не бездействовать.
Тем временем наступила осень, дневной свет становится более тусклым, солнечные лучи менее яркие, цветовые контрасты в природе постепенно сглаживаются. Ночь же по-прежнему свежа и уютна, горящие фонари и свет ресторанных окон придают ей оживление. Неказистые местные улочки преображаются в свете газовых ламп, которые окутывают дымкой лица и одежды посетителей, сидящих за столиками кафе. Излюбленным местом дяди было заведение на Пляс-дю-форум – он часто сидит там в одиночестве, вооружившись мольбертом, холстом и красками. Винсент представляет собой довольно необычное зрелище – настолько, что о нем даже пишут в местных газетах.
В журнале «Хроника творческих и музыкальных событий» 30 сентября 1888 г. появилась небольшая заметка под названием «Бронзовый человек».
Господин Винсент, художник-импрессионист, работает – как рассказывают местные – на одной из площадей нашего города в свете газовых фонарей.
Ван Гог довольно скоро становится предметом насмешек. В первые восемь месяцев жизни в Арле он ограничивается работой в полях и рисованием моделей, так что его присутствие вызывает разве что сплетни. Но, когда дядя начинает бродить по городу и пытается рисовать сцены и людей без разрешения, добродушный настрой местных жителей резко меняется. Винсент подливает масла в огонь: он прикрепляет к шляпе свечи, чтобы они освещали холст, – в таком виде просто невозможно остаться незамеченным. Ходячий фонарь. Пока он чудит в своей комнате или в загородных садах, это никого не волнует, однако, когда дамы в мехах понимают, что за ними следят, поднимается волна недовольства.
Я нашел способ преодолеть темноту ночи и беловато-бледный свет луны: самая обыкновенная свеча способна придать изображению богатые желто-оранжевые тона.
Ван Гог по-прежнему выбирает позицию наблюдателя, находящегося с краю: глядя на его полотна, мы словно подглядываем за вечерней жизнью города, подслушиваем разговоры людей в кафе. Должно быть, уже поздно: половина столиков пусты, люди спешат домой по выложенной брусчаткой улице. На веранде кафе под желтой перголой, выступающей на тротуар, осталось всего несколько посетителей. Они пьют, их лица невозможно разглядеть. Большие желтые фонари освещают всю террасу – стену, пол – и отражаются в булыжниках мостовой, придавая им фиолетовый оттенок. Ритмичными мазками дядя передает неровность брусчатки, которая совсем не изменилась с того момента до наших дней.
Я вспоминаю первоначальный набросок, где почти все пространство было занято террасой кафе: на картине Ван Гог расширил улицу вправо, сбалансировав таким образом холодные и теплые тона, желтое освещение и темноту ночи, посетителей кафе и прохожих. Винсент демонстрирует способность уравновешивать разные элементы, не впадая в крайности, – через каких-то пару недель равновесие нарушится. А пока что небо над Арлем выглядит спокойным и безмятежным.
Мне часто кажется, что ночь богаче в плане красок, нежели день.
В скором времени, с 20 по 30 сентября, дядя вернется к ночной теме, выбрав в качестве места действия берега Роны: мы видим пожилую пару, которую художник застиг врасплох во время прогулки по набережной. Они смотрят на него растерянно, а позади водная гладь отражает ночные огни Арля и звездное небо. У нас дома говорили, что Ван Гог в совершенстве воспроизвел расположение светил той ночью, что похоже на правду: дядя отличался скрупулезностью, вниманием к каждой детали. Кроме того, данное полотно стало для Винсента важной творческой победой: ночной вид на Рону написан с использованием всего двух цветов – синего и желтого, тех самых, при помощи которых он копировал Вермеера. Ван Гог соединяет их в самых разнообразных оттенках, создавая объемы и тени, сочетая рельефность и экзальтированные мазки. Движения кисти ведут за собой взгляд зрителя – заставляют парить землю на пристани, пронизывают водный поток, льются вдоль бульвара, который тянется параллельно бухте, озаряют небо, зажигая ковш Большой Медведицы.
