Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

На собрании перед началом фестиваля таким, как она – приезжим отличницам, жившим на стипендию и редкие триста рублей из какого-нибудь Джезказгана, – дали комсомольский наказ: ни в коем случае не создать у иностранцев впечатление, что советской студентке нечего надеть. Туалеты для неимущих переводчиц готовили всем общежитием. Подключили сокурсниц-москвичек – тех, что жили в заоблачных квартирах, с родителями, от любезности которых всегда хотелось провалиться сквозь паркетный пол. Каждой переводчице без особого труда собрали комплект из четырёх-пяти платьев, которые следовало чередовать. Трудности возникли только у Тани Суховой.

Вопреки полуголодному детству, вопреки индустриальному зловонию, она тянулась вверх, пока не переросла всех девочек, всех мальчиков и всех взрослых мужиков в округе, – и только тогда, на отметке в метр восемьдесят шесть, природа сжалилась над ней. Девчонки-сокурсницы задирали головы, когда разговаривали с Таней. Самая высокая была ниже её на полголовы. Напяливать их платья было всё равно, что лезть в форму, которую Таня носила в пятом классе.

Первые дни фестиваля она проходила в своём жёлтом наряде. Один раз чуть не упала в обморок, когда шведы купили ей очередное мороженое на палочке, и огромный комок сорвался прямо на юбку. К счастью, в ту же ночь соседки закончили шить ей новое платье, на которое пошли сразу два старых сарафана одной из москвичек. Ко второй неделе фестиваля подоспело и третье платье, светло-голубое, с зелёным поясом. Его сшили из чьей-то фамильной скатерти.

Нетрудно догадаться, что пятьдесят лет спустя Татьяна Никитична скажет кёнигсбергскому телевидению:

– В моей жизни не было платьев прекрасней тех, фестивальных.

После трёх с лишним лет учёбы, писем, бумаг и гадких бесед с людьми в кабинетах Таня Сухова стала Таней Линдберг и уехала в Швецию. Рогер, первый ребёнок Линдбергов, родился 13-го апреля 1961-го (он стал бы Юрой, если бы в местном приходе не отказались регистрировать «неподходящее» имя). В тот вечер счастливый Бенгт и несколько поддатых товарищей по партии долго маршировали по улицам, размахивая советским флагом и оглашая Мальмё воплями о скорой победе коммунизма во всей Солнечной системе.

Бенгт Линдберг не знал, что это лебединая песня его краснознамённой молодости.

Дальше были пелёнки и Берлинский кризис. За ним Карибский кризис. Была карьера юриста, второй ребёнок, тридцать лет, залысины и счастливые клиенты, удравшие из ГДР. К шестьдесят восьмому году дед Ребекки возненавидел и коммунизм, и всё, что его олицетворяло. Он стал выходить из себя, когда жена разговаривала с детьми по-русски.

В конце августа 68-го, буквально за неделю, семья развалилась окончательно. Это на суде истории могли судить Брежнева и Капека. В квартире Линдбергов за удушение Пражской весны ответственность несла лично Таня. Она отвечала за то, что коммунизм перекрыл себе последний кислород. За то, что коммунизм вонял портянками и танковым топливом. За то, что в лапах русских учение Маркса стало переизданием московской сказочки о Третьем Риме, а затем и вовсе оказалось религиозным  вздором, христианством в научном фантике. Таня была виновата даже в том, что юный Бенгт повёлся на всё это. Неделю в квартире Линдбергов без конца орали и плакали. Дело едва не дошло до рукоприкладства.

Рогер к тому времени был необратимо двуязычен и после развода остался с матерью. Его младшую сестру, тётю Ребекки, Бенгт забрал к себе. Выучить «мамин язык» до конца она не успела. Когда из Кёнигсберга приезжают журналисты, она внимательно слушает их вопросы, кивает и отвечает по-английски.

15. Формула любви (усложняется)

В семейной жизни Рогера сценарий повторился с зеркальной точностью: ему досталась девочка, Ребекка. Жене отошёл второй ребёнок, мальчик. Он тоже не говорит по-русски. Развод состоялся в 91-ом – по чистому совпадению. Ни Россия, ни коммунизм, ни крах коммунизма не виноваты в том, что Рогер стал отцом-одиночкой.

Если вам никак его не представить в этой роли, я, во-первых, напомню, что Рогер всё-таки швед. А во-вторых, помогу. Вообразите длинного, худого типа тридцати лет от роду в семейных трусах. В шесть сорок пять утра, изнасилованный будильником, он сползает с дивана и ковыляет варить кашу. Пока вода медленно греется на электрической плите, принимает душ. Моет, главным образом, голову. Побриться не успевает. После душа бухает в воду овсяные хлопья и пропускает через соковыжималку три апельсина. Выпивает огромную кружку чёрного кофе (помешивая кашу). Заедает яблоком. Приготовив завтрак, идёт в комнату. Там, поперёк бывшей супружеской постели, сопит Ребекка, которой только исполнилось шесть. Рогер нащупывает рукой магнитолу. Из тихого кассетного шипения выскакивает ползучий бас композиции Close to Me ансамбля The Cure.

На первой строчке припева Рогер включает свет.

– Нееееей. – Ребекка мотает головой, не открывая глаз.

– Да, – говорит Рогер.

Он одевается, пока Ребекка ковыряет ложкой кашу и без конца бухает в неё брусничное варенье. Он сгребает с пола проверенные сочинения гимназистов. Суёт в портфель. Проверяет ещё одно, умещая на полях размашистые комментарии. Бросает в рот жвачку. Причёсывается (рукой). Инспектирует Ребекку: каша в компосте (≥80%), посуда в посудомойке (вся), зубы почищены (щёткой), одежда надета (кроме свитера). Натягивает на неё свитер.

– Косички. – Ребекка зажимает в кулаке прядь своих волос.

– В среду, – говорит Рогер.

Они влезают в куртки и выходят во двор, где стынет теплолюбивый фиат с длинной ржавой царапиной на боку. Пять минут на прогрев, три минуты до садика, потом семнадцать до гимназии, полной подростков, исповедующих грандж и невыносимых в эксплуатации. После подростков университет, библиотека и диссертация. Однако это уже другие роли Рогера. Их представить несложно.

И причём же, спросите вы, здесь Кёнигсберг? Чем таким кончилось образцовое шведское отцовство Рогера?

Ну, во-первых, не «чем», а «кем». Девушкой по имени Наташа Киракосян. Той самой, с пятисотрублёвой купюры. Они с Рогером писали диссертации у одного научного руководителя.

– Рогер!!! – крикнула Наташа в один промозглый октябрьский день с другого конца университетской стоянки. – Они только что дату назначили! Он будет! Будет!!!

Напомню: 15 октября 1992 года калининградский парламент большинством в три голоса решил провести референдум – тот самый, который задним числом переименовали в Плебисцит, чтобы как-то отличать от двадцати пяти проведённых позже.

Ну, шут с ним, пусть будет Плебисцит. Главное, что 24-го января 83% жителей города и области, распалённые истерическими дебатами и мордобоем в прямом эфире, дошли до ближайшей школы, чтобы проголосовать за «широкий суверенитет» (51,1%), против него (46, 7%), воздержаться (0,2%) и неправильно заполнить бюллетень. Теперь в Кёнигсберге 24-го января салют и вручение госнаград деятелям культуры. Иными словами, День независимости. Хотя собственно независимость наступила осенью, под шумок. Точнее – под танковый обстрел Верховного Совета в Москве.

Тогда же утвердили решение ознаменовать годовщину Плебисцита акцией по раскрутке нового государства. Акцию назвали, естественно, «День Янтаря». Угрохали несколько процентов бюджета на рекламу в иностранных эфирах.

Реклама обещала: в «День Янтаря» (21.01 94) по всей Калининградской области и в дюжине иностранных столиц (Москва в это число, ясное дело, не попала) откроются пункты, где любой совершеннолетний желающий сможет записаться в граждане «Республики Западная Россия». Для этого требовалось предъявить удостоверение личности и уплатить тридцать немецких марок в пересчёте на местную валюту. Взамен обещали красивый паспорт и «набор гражданина Янтарной республики». Десятью годами позже этот набор окрестили бы «стартовым пакетом».

В День Янтаря Рогер прогревал фиат дольше обычного.

Из попытки надышаться перед сменой вех его вывела Ребекка:

– Па, ну поехали. – Она пихнула его в бок. – Ты обещал Наташе.

Наташа Киракосян так и не дописала свою диссертацию. Она вернулась в Кёнигсберг сразу после объявления даты референдума, чтобы раздавать листовки и ходить по квартирам, расписывая населению будущие прелести независимости. Население охотно слушало (по крайней мере, делало вид) и предлагало чай с печеньем, потому что Наташина славяно-армянская прелесть была хорошо видна и в настоящем.

В конце декабря Рогер оставил Ребекку у бабушки и поехал в Кёнигсберг. Он не ступал на территорию СССР с 76-го года; его передёргивало от тоски по Наташиному телу; его распирало от скептических колкостей в адрес калининградской независимости. Из этих ингредиентов получился самый новогодний Новый год в его жизни: кочевой, многодневный, заправленный сексом, нашпигованный спорами до потери голоса, залитый литрами «Советского шампанского» и пахнувший конопляным дымом, тогда ещё нелегальным, но уже доступным на каждом втором углу.

Потом, за неделю до референдума, Наташа последний раз приехала в Швецию. Она провела три дня в его квартире, но не с ним, а с Ребеккой. Днём она помогала Ребекке прогуливать школу и валяться в свежих сугробах. Вечером пересматривала с ней «Принцессу-невесту». Ночью спала, держа её в охапке, лицом к двери, в которой то и дело бессловесно маячил изнемогающий Рогер.

Их последний спор начался прямо в машине, по дороге из аэропорта, и закончился через час на кухне, в присутствии Ребекки. Окей! орал тогда Рогер. Если эта независимость протянется больше месяца! Если в течение месяца твоих фридом-файтеров не повяжут и не повезут в Москву на геликоптере! На вертолёте, поправила Наташа. На вертолёте!!! поправился Рогер. Что тогда? спросила Наташа. Тогда! продолжил Рогер. Тогда я обещаю, что сам! Лично! Перееду в Калининград! С Ребеккой вместе!

Маловато будет, сказала Наташа. Обещай ещё прочитать «Критику чистого разума» до конца.

Обещаю! рявкнул Рогер. По-немецки!

Ура!!! Ребекка повисла у него на шее. Мы будем жить с Наташей!

Посмотрим на папино поведение, сказала Наташа.

Смотреть на папино поведение Ребекке пришлось в одиночку. Утром 21-го января, за три дня до референдума, Наташа улетела обратно в Кёнигсберг. На следующее утро тело Наташи, полураздетое и изуродованное ножевыми ударами, нашла пенсионерка, гулявшая с таксой на острове Канта.

16. Формула любви (разрастается)

Сторонники независимости выстроили свою кампанию вокруг нехитрого лозунга «Будь свободен!» В их главном ролике замогильный голос повторял «будь свободен от…» – и шла видеочереда гадостей, безоговорочно приписанных Москве. Там было всё: от взорванных церквей и массовых репрессий до шоковой терапии и бандитского капитализма.

Ролик был сделан на коленке. Что гораздо хуже, в его первую версию затесался фатальный политический ляп: в перечне московских гадостей мелькал Балтийский флот. Он, по словам голоса, разрушал «уникальную природу области». После двух показов кто-то взялся за ум, кусок про флот вырезали, но рекламное слово не воробей – особенно когда оно подхвачено противником, переврано, распечатано и засунуто в каждый почтовый ящик.

Даже те жители области, которые радели за экологию, презирали Москву и никак не были связаны с флотом, в глубине души по-детски любили большие корабли и бравых мужчин в бескозырках. Ни бесконечная ротация исправленного ролика, ни антимосковский уклон на областном телевидении, ни клятвы «Балтийской партии», что флот никуда не денется, а Москва будет платить миллионы за аренду гаваней, – скорее всего, ничего бы не помогло. Опрос, который провели немцы за неделю до референдума, сулил шестипроцентный крен в сторону России.

Убийство Наташи Киракосян накренило Калининградскую область в другую сторону. Экспертиза не нашла следов сексуального насилия. Слова «Будь свободна!», вырезанные на спине, были видны без экспертизы.

В общем, 21 января 94-го, в незабвенный день раздачи кёнигсбергского гражданства, у Рогера не было выбора. Философ сказал – философ ээээ мммм нууу так сказать понимаете ли в определённом смысле и некотором роде сделал.

– Па, ну поехали. – Ребекка заметила, что прогревание фиата затягивается, и пихнула отца в бок. – Ты обещал Наташе.

– Ja, det kanske jag lovade… – сказал Рогер. – Обещал-обещал, то есть!

– Щелбан за шведский! – обрадовалась Ребекка.

Рогер послушно подставил лоб.

Стокгольмский пункт приёма в граждане Кёнигсберга нашёлся в арендованной кофейне на Хёгберйсгатан. Витрину облепили кривоватыми постерами на трёх языках: «Здесь можно стать гражданином Янтарной республики. Добро пожаловать в будущее Балтики!»

Внутри почему-то играл рэгги с французским текстом. Людей оказалось меньше, чем Рогер ожидал, но больше, чем он боялся. Двух немолодых женщин обслуживали у длинной стойки. Ещё человек десять, все студенты на вид, скованно пили кофе в ожидании своей очереди. Слева от входа мужчина с южнославянским лицом получал из рук конопатой шведки жёлтую папку – судя по всему, тот самый набор гражданина.

– Hejsan, – отвлеклась шведка. – Добро пошаловат! Ta en lapp ur lådan och ställ er i kön, – она показала на картонную коробку справа от входа.

Ребекка вытащила из коробки квадратный листок. Номер был написан синим фломастером. 76.

Круглые часы над входом показывали начало второго.

Получение гражданства началось с безутешных слёз. Молодой человек Вильхельм, грузный и красный от перманентного смущения, объяснил, что дети могут получить гражданство только в присутствии или с письменного согласия обоих родителей. Ребекка заревела в голос. Лицо Вильхельма сделалось пунцовым. Казалось, он сам вот-вот расплачется. Рогер поклялся, что мама в курсе, и пообещал прислать по факсу или же лично завезти её согласие. Он изо всех сил подмигивал Вильхельму, он корчил заговорщицкие рожи, но тот лишь опускал глаза и бормотал извинения, пока девушка, стоявшая с ним за стойкой, не взяла Ребекку за руку и не повела её в комнатку, где работал фотограф.

Паспорта пришли через три дня в большом жёлтом конверте. Они были напечатаны на дешёвой бумаге с едва различимыми водяными знаками. На голубой обложке красовался якорь. «Дорогой гражданин Республики Западная Россия!», восклицал несуразный текст на форзаце. «С Вас начинается история новой страны и новой надежды…» В тексте Рогер нашёл две опечатки.

(Позже выяснилось, что опечаток три, а якорь расплывается от одной капли воды. Эти детали, однако, только усиливают раритетность. Непогашенный экземпляр «плебисцитного» паспорта в хорошем состоянии можно продать за двести-триста евро. Паспорт Ребекки – на фотографии у неё распухшие глаза и надутые губы – ушёл с благотворительного аукциона за сто семьдесят тысяч кёнигсбергских рублей.)

В индивидуальный набор гражданина входили:

1) Глянцевый путеводитель по Калининградской области, англоязычный и неряшливо свёрстанный. После паспорта, впрочем, он казался образцом полиграфического искусства.

2) Русско-шведский разговорник 86-го года издания, с фразами вроде «Я активист комсомольской организации нашего завода».

3) Разрешение на открытие частного предприятия с уставным капиталом до ста тысяч немецких марок, уже осенённое печатью и неразборчивой подписью. Пустоту в графе «Имя предпринимателя» нужно было заполнить самостоятельно.

4) Конверт с маркой, адресованный «Председателю правительства Республики Западная Россия». В конверте лежали три листка в линеечку и просьба слать рацпредложения по превращению РЗР в «жемчужину Балтийского моря».

5) Билет в один конец на паром Стокгольм-Кёнигсберг.

К билету прилагалось пояснение, что линии Стокгольм-Кёнигсберг пока не существует. Её открытие «планируется в апреле 1994 года».

На самом деле паром начал ходить в июле 96-го. Зато прямой авиарейс запустили двумя годами раньше. Когда Рогер защитился, дочитал «Критику чистого разума» (по-немецки) и выбил из Швеции грант на работу в Кёнигсбергском университете, он отнёс билеты на грядущий паром в только что открывшееся посольство. Взамен получил два авиабилета на следующий вторник.

Так Ребекка наконец прилетела в Кёнигсберг.

17. Формула любви (закругляется)

Ей было девять лет.

В аэропорте бушевал капитальный ремонт, оплаченный немцами. Журналисты стояли в ряд на выходе из зелёного коридора. Там же улыбалась Светлана Бухгальтер, тогда ещё полненькая и способная прилюдно нервничать.

– Добро пожаловать в Кёнигсберг! – Одним скачком она перегородила Ребекке и Рогеру путь к бегству. – Дорогой Рогер Бенгтович! Дорогая Ребекка! От имени правительства ээээ нашей страны, я хочу поприветствовать вас эээ…

В 94-ом Бухгальтер была пресс-секретарём премьера.

Ребекка спряталась за Рогера и вцепилась в карманы его пиджака.

– Папа, это они из-за Наташи пришли? – спросила она по-шведски.

Рогер заглянул себе под мышку.

– Наверно.

– … Что-то не так? – всполошилась Бухгальтер.

– … Я не хочу с ними разговаривать, – едва разобрал Рогер сквозь жужжание дрелей.

– Но Бека, это же… некрасиво, – сказал он с сомнением.

– Но мы же их не звали.

– У них работа такая.

– Скажи им… Скажи, что я по-русски не говорю.

– Ну ты даёшь. Только прилетели, и сразу врать?

– Они сами всё врут. Я же подглядела, что ты читал в самолётной газете. Они говорят, что ты бросил Наташу. Что ты плохой папа. Что ты плохой учёный. Что тебя не надо было…

– Хорошо, хорошо! – Рогер перешёл на русский. – Убедила! Не будем с ними разговаривать.

В вечерних новостях население РЗР увидело глазастую девочку в полосатом платье. Девочка испуганно выглядывала из-за долговязого отца-ботаника. Отец отмахивался от микрофонов. Пять негодующих женщин тут же дозвонились до «Последней сводки» на «Вражеском радио», чтобы просклонять Бухгальтер и всех журналистов. Самым мягким упрёком была «вопиющая бестактность»; самым частотным – «бесстыдство натуральное».

Последний звонок, от дамы с певучим голосом и кристальной дикцией, довёл тему до логического завершения: дама назвала Рогера «интересным мужчиной», отметила его «необычайную интеллигентность» и трижды намекнула, что была бы прекрасной матерью для «очаровательной девочки». На следующий день с извинениями и оправданиями выступил лично Екимов, первый кёнигсбергский премьер.

Сразу надо добавить, что Рогер так и не осчастливил ни одну женщину своей необычайной интеллигентностью. Во всяком случае, официально.

Хотя стоп, здесь лучше взять другой образ. Из «Балтийской жизни», например.

Итак, сразу надо добавить, что Рогер так и не исковеркал никому жизнь своей безответственностью, аморальным поведением и пристрастием к наркотическим веществам. Во всяком случае, официально. Он дотянул отцом-одиночкой до совершеннолетия Ребекки. Ничто не омрачало желание кёнигсбергских женщин приголубить бедную девочку. Никто не нарушал чистоту мифа. Никакие заявления Рогера не помешали бульварной прессе тактично и стыдливо слепить из Ребекки медиа-продукт, кёнигсбергскую кронпринцессу без дворца и короны.

Вы спросите: когда же эта симуляция народной любви превратилась в подлинное чувство?

Я отвечу, что не берусь судить о подлинности народных чувств. Однако был момент, который по-настоящему тронул лично меня. И, судя по всему, не меня одного.

С конца девяностых на КТВ-2 есть передача, которая сначала называлась «Против шерсти». Потом продюсеры, видимо, решили, что слишком сложная метафора. Теперь она называется «Другая правда» – без выкрутасов. Формат можно описать так: пафосное ток-шоу с горластым ведущим и приглашённым иконоборцем. Сорок пять минут минус реклама. Иконоборцы иногда подсадные, иногда с настоящими диагнозами.  Другие правды берут с конвейера: американцы не были на Луне, 11-ое сентября устроил Буш, ГУЛаг придумал Солженицын, Холокост придумали евреи и т.д. Бывают, надо отдать должное, исключения. Один раз мне попался эфир с дедушкой, который разоблачал теорему Пифагора.

В январе 2003-го «Другая правда» отметила десятую годовщину смерти Наташи Киракосян. Справедливости ради уточню, что не в день убийства. Четырьмя днями позже. Сразу после юбилейного Дня независимости.

В студии сидел только ведущий. Зрителей убрали. Зловещую музыку не поставили. Гости, объяснил ведущий, не желают дешёвых эффектов. С гостями – их было двое – связались «по спутнику». Представили «бывшими сотрудниками внешней разведки иностранного государства». Оба бывших разведчика сидели спиной в камеру и говорили неестественно гнусавыми голосами. Начали они как обычно: Киракосян убили сторонники независимости, Екимов всё знал, в девяносто шестом судили подставных отморозков. Помню, я потянулся за пультом, чтобы выключить телевизор.

Но тут пошла свежатинка. Киракосян, сказали разведчики, тоже знала о своём убийстве. Более того, она сама его спланировала, вплоть до числа ножевых ударов и надписи на спине. Киракосян, объяснили разведчики, была фанатичной психопаткой. Опасаясь, что одна её смерть не переломит общественное мнение, она рассчитывала привести в Кёнигсберг малолетнюю дочь Рогера Линдберга, своего сожителя. Девочка должна была погибнуть вместе с ней.

Во время той ублюдочной передачи на КТВ-2 позвонила не только Ребекка. Но немедленно вывели в эфир, естественно, только её. Гундящих разведчиков обрубили на полуслове.

Она говорила чуть больше десяти минут. Несколько раз умолкала. Отбившись от слёз, говорила дальше. Потом повесила трубку.

Нет, ну конечно же. Конечно же, это не всё. И что она жила в Мали, и что вернулась четыре года спустя, и что фильм этот был, вся эта благотворительность, и что книжки её читаются в один присест, причём обе, и что при жеребьёвке на «Евровидение» она вытянула короткую спичку и не отказалась, – это всё тоже важно. Вставляйте в уравнение. Перемножайте. Ставьте себя на место жителей РЗР. Прикидывайте накал народной ненависти, которую навлёк на себя полугерой Митя, наш порывистый кузнец своего несчастья.

А я пока в энный раз посмотрю в ютюбе, как Ребекка десять с лишним минут пыталась объяснить всё сразу. Я не говорю, что у неё получилось.

Но ведь пыталась же.

18. Дидактика

У одиночных камер есть очевидные достоинства.

Митя задумался о них, когда проснулся на пластмассовом полу. Его только что сбросили с кровати. Повезло, что ночью досталась нижняя полка.

– … Мужики? – спросил он, открыв глаза.

– Приветик, – сказал портовый рабочий Лёша, повязанный за покупку секса у уличной проститутки. – Пан Якубовский, просвети его. Ты пиздеть умеешь красиво.

Якубовский, лысый менеджер, проворовавшийся в своём банке, присел на корточки рядом с Митиной головой.

– Молодой человек, – сказал он с нетронутым польским акцентом. – Вы меня хорошо понимаете?

– Понимаю, конечно, – сжался Митя.

– Это важно, чтобы вы понимали. Сейчас вам предстоит получить жестокой пизды от возмущённых жителей города Кёнигсберга.

– И области, – уточнил безработный Анкявичюс из Гусева, взятый за воровство городских велосипедов для продажи в Белоруссию.

– Жители Кёнигсберга и области не могут безучастно стоять в сторонке, когда такие мудаки как вы играют чужими жизнями. Узнаёте? – Он поднёс к Митиным глазам фотографию Ребекки, выдранную из газеты. – Вы позволили себе натянуть дозу сорняка, чрезмерную для вашего хилого организма. Вы сели за руль в состоянии перегрузки. Вы надругались над правилами дорожного движения. Вы, если по совести, не достойны даже лобызать сандалии, которые эта девушка носит на своих прекрасных ногах. Однако именно по вашей вине она находится на грани смерти. – Якубовский вернул фотографию Лёше и встал. – Пускай же эта маленькая экзекуция, этот локальный всплеск народного гнева послужит вам хорошим уроком.

И он засадил в Митин живот остроносый ботинок.

– Ойййй да вы чооооо, мужики!!! – заголосил Митя.

Его челюсти клацнули от удара об собственное колено.

– Главное, по голове не надо, ребята, – напомнил Якубовский. – Его сегодня по телевизору будут демонстрировать.

– Обижаешь, шляхта, – сказал Анкявичюс.

Он подхватил Митю под мышки и отодрал от пола. Митя замахал руками, задёргался, пытаясь вырваться, но, как говаривала бабушка, мало каши ел. Лёша и Якубовский методично отметелили его руками и ногами, не обращая внимания на вопли о помощи. Заключительный удар нанесли по яйцам. Затем клешни Анкявичюса разжались, и Митя скуля рухнул обратно на пол.

Тут же распахнулось окошечко в двери камеры.

– Чего это вы расхулиганились, ребята? – дружелюбно спросили оттуда.

– Помилуй бог пана начальника. – Якубовский направился к раковине, чтобы ополоснуть руки и побагровевшее лицо. –  У нашего российского гостя падучая болезнь. Слишком много Достоевского читал в школе.

Как он и ожидал, никто из присутствующих не оценил его остроумие.

19. Господин Рыбаков

Генеральный директор компании «Янтарьгаз» г-н Рыбаков примчался на милицейский участок номер пять в начале девятого. Он имел указание пообщаться с Митей до пресс-конференции. Вместе с ним приехала съёмочная группа Первого канала, сонная и злая, как потревоженный улей. Она провела всю ночь на вечеринке по случаю второго полуфинала.

Кёнигсбергские журналисты уже заняли все скамейки и газоны вокруг участка. Ноздри щекотал запах кофе из десятков бумажных стаканчиков.

– Организуй-ка мне тоже чашечку, – бросил г-н Рыбаков своему секретарю.

Пока секретарь бегал за кофе, г-н Рыбаков переговорил с начальником участка.

– Пятнадцать минут, Михал Филипыч, – сказал тот. – Если больше, нужно с министерством согласовывать.

– Мне больше не нужно, – отмахнулся г-н Рыбаков. – Вы лучше мне скажите: жучки там есть?

– Зачем там жучки? – удивился начальник участка. – В МОНю и так пойдёт прямая трансляция. Их же камеры везде под потолком, как же…

– Это понятно, –  оборвал его г-н Рыбаков. – Понятно, что МОНя всё сольёт через неделю, как обычно. Я не про них. Мне главное, чтобы журных жучков не было.

Он нервно обвёл глазами кабинет начальника участка.

– С этими всё чисто, – заверил тот. – Антимилиция зимой подняла хай, что журы нам платят за прослушку и плодят коррупцию. Так мы сразу повыдирали всё, пока можно. Правда, – поспешил добавить он, увидев просветление на лице г-на Рыбакова,  – я не могу гарантировать, что они со стёкол не будут снимать. – Он указал большим пальцем на окно. – По новому закону о СМИ им вроде как можно. «При подозрении намеренного сокрытия общественно важной…» Теперь они напокупали такой аппаратуры, что даже у вас в Шишке на последнем этаже возьмёт…

– Тьфуття… – г-н Рыбаков вздохнул. – Ну, найдите нам без окон чулан какой-нибудь.  – Его лицо приняло умоляющее выражение. – Мне б только день простоять да ночь продержаться… Здесь наших сейчас очень много. Если до конца «Евровидения» всё вылезет, мне такое вставят… – Он махнул рукой в условном направлении Москвы. – Потом-то хоть трава не расти… А? Есть у вас без окон?

Начальник участка потёр указательным пальцем лоб.

– Ну, чулан так чулан. – Он выдвинул ящик стола и запустил в него руку. – А ваши-то, если не секрет, какую сказку будут запускать?

– Да кто их знает… – Г-н Рыбаков встал со стула. – Придумают что-нибудь. Традиционное. Спасибо вам большое.

– Только из уважения лично к вам, Михал Филипыч… Так и вижу, что про меня завтра в «Балтийке» будет написано…

Начальник участка отвёл г-на Рыбакова с подоспевшим секретарём в подсобное помещение. На двенадцати квадратных метрах громоздились старые стулья, швабры и вёдра. Под потолком горела тускловатая лампа без абажура.

Следом подошёл Первый канал.

– Михаааал Филипыч! – заныла мужская половина съёмочной группы. – Ну как мы тут будем снимать! Темно, тесно, хлама выше крыши…

– Да шёл бы ты, Витя… – Г-н Рыбаков сел на ближайший стул и закрыл глаза. – По мне, так хоть вообще ничего не снимайте…

– Михааал Филипыч!..

– Витька, кончай орать, – сказала женская половина. – Вытаскивай лучше всё в коридор. Давай-давай, живенько! Стены отличные. Снимешь правильно – сойдёт за карцер какой-нибудь.

Через две минуты в комнате остались стул с г-ном Рыбаковым и ободранная скамейка, видавшая советские виды. Съёмочная группа забилась в угол, ощетинившись камерой и лампой на 200 ватт.

Митю привели двое милиционеров.

– Спасибо, – сказал им г-н Рыбаков. – Прикройте дверь, пожалуйста. У нас пятнадцать минут.

Дверь закрылась.

Митя измученно ссутулился посреди комнаты. Его руки заметно дрожали.

Г-н Рыбаков с отвращением посмотрел на него. Затем отпил кофе из бумажного стакана и придал лицу участливое выражение.

– Садись.

Митя кое-как опустился на скамейку.

– Вот так очень хорошо, Михал Филипыч! – обрадовалась женская половина съёмочной группы. – Скажите только теперь что-нибудь, и мы всё.

– Варвара, – сказал г-н Рыбаков всё с тем же участием на лице.

– Меня Дмитрий зовут, – сказал Митя.

– Варвара, – повторил г-н Рыбаков. – Волчица ты, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня. Всё?

– Всё, Михал Филипыч, спасибо! – Телелампа погасла, и в комнате стало в три раза темней. – Пойдём-пойдём, Витька.

Съёмочная группа торопливо свернула удочки и убралась из комнаты.

– Так. Теперь слушай меня внимательно. – Г-н Рыбаков убрал с лица участие и вернул отвращение. – Я Михаил Рыбаков, гендиректор «Янтарьгаза». Фактически, посол России в Кёнигсберге. Понимаешь?

– Понимаю, – прошептал Митя. Его понимание, если помните, тестировали уже второй раз за утро, и первый раз кончился плохо.

– Поколотили уже тебя?

– Да! Очень сильно! – оживился Митя. – Только не милиция, а там… В камере…

– Я знаю, что не милиция. Милиция здесь сама никого не бьёт… – Г-н Рыбаков отхлебнул ещё кофе. Отвращение на его лице приняло мечтательный оттенок. – Это хорошо, что поколотили. Если б не ты, я бы сейчас летел на Кубу. В самый что ни на есть данный момент. И моя жена летела бы со мной. А не жевала бы платки  у телевизора –  выживет Ребекка или не выживет.

– Извините… Так тупо вышло! Я же не…

– Ты слушай дальше. Сейчас тебе потащат на пресс-конференцию. Там будет много народу, много журналистов. Они будут задавать вопросы. Отвечать на них будет, скорее всего, министр внутренних дел. Волокитина её зовут. Она расскажет, что произошло, какое ты говно и так далее – всё как есть. Твоя задача при этом – сидеть с оскорблённой рожей. Ни на какие вопросы ты не отвечаешь. Заявляешь в начале, что на вопросы будешь отвечать только в присутствии своего адвоката. И всё. После этого молчишь.

Большой глоток кофе.

– А адвокат потом будет, да? – робко спросил Митя.

– Не нужен тебе никакой адвокат. Если сделаешь всё, как я говорю, через пару дней тебя депортируют в Россию. Там взвесят ещё пиздюлей, покажут по телевизору и отпустят. Если не сделаешь, как я говорю, останешься здесь и сядешь на пять лет. Это если Ребекка не умрёт. Если умрёт – на все десять. Только ты их не отсидишь. Тебя сначала выебут в задницу, а потом ты поскользнёшься в душе, насмерть. И никакой адвокат тебе не поможет. Понимаешь?