Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Савелий кое-как справился с отвисшей челюстью, извлёк из-за пазухи свёрток с документами и развернул рекомендательную бумагу. С минуту поморщив лоб, он протянул бумагу Марусе и попросил прочитать вслух.

–  «Сим удостоверяется… что отставной артиллерии млэээ унтер-офицер… уроженец села Волышова Порховского уезду Псковской губ… Савелий Кутузов… состоя будучи… на должности Спасителя У», – с трудом разбирая  артистический почерк вице-председателя, прочитала Маруся.

– Спаситель Устин! – завопил мужик. – Господи! Как принял я постриг, было мне раз ночью от тебя видение: будто прихожу я к заутрене, а храм пустой, ни души в нём нет. Только мальчишка, что при монастырской конюшне был, машет всё руками и кричит: «Иди! Иди! Там братьЯм Спаситель за огородом является!» И вот, побежал я, как шальной, к огороду, а там братия вся собралася, и глядят все на калитку заднюю, за водой скрозь ту калитку на озеро ходили. И вот, отворяется та калитка, и заходит некто, с виду мужик. Все братьЯ на колени попадали. Один я стою в гордыне своей бесовской, и насмехаюсь. «Что же, это, – говорю, – за спаситель такой – в картузе да сапожищах? У нас в Прибужи таких спасителей, – говорю, – в кажной избе по трое». Смотрю на него и спрашиваю: «Как тебя, мужик, звать?» А он поглядел на меня своими очами, так что у меня ноги враз подкосились. Говорит: «Не пришло ныне моё время, а егда придёт, Устин будут меня звать». Тут и проснулся я, и скоро забыл совсем про сон етот… А сёдни как глянул в бумагу-то, а там и Христос, и матерь его нарисованы, и написано про тебя всё как есть… Господи! Прости мя и наставь!

Савелий расхохотался.

– Ну и дурень же ты, Фёдор, – сказал он. – По лесам бы поменьше блыкался, авось мозги-то на место бы и встали. Спаситель Устин! Привидится же людЯм чёрти что. Спаситель утопающих я, а не…

– Ловец человеков! – истово и просветлённо кивая, завопил Фёдор.

Он попытался облобызать сапог Савелия.

– Да чтоб тя!… – разозлился Савелий и, отставив ногу, хотел уже дать ему по зубам, но был остановлен Марусиным окриком.

– Оставь его, – сказала Маруся. – Пусть с нами будет. Пойдёшь за телегой, – добавила она, обращаясь к Фёдору.

– Спасибо, матушка! – разрыдался Фёдор.

Не меньше двух часов, шепча благодарности и молитвы, он полз за телегой на четвереньках. Задумчивая Глашкина поступь вполне позволяла это.

2. МАРУСЯ, ЖЕНА САВЕЛИЯ

Насколько могла судить сама Маруся, прадед Михаил родился в срок. Но случилось это не в Петербурге, а в Луге.

Краткая историческая справка: В начале XIX в. Луга, по свидетельству классика, являлась самым плохим городом на свете после Новоржева. Однако уже к концу столетия она успешно вылетела из горячей сотни, пропустив вперёд не только Новоржев, но также Калугу, Симбирск, Царицын, Омск, Вологду и ещё около ста двадцати российских городов.

Главной причиной блистательного падения Луги в списке наиболее отстойных городов мира стала железная дорога. По железной дороге из Петербурга в Лугу приезжали столичные дачники. Всё тёплое время года они населяли многочисленные дачные посёлки, крутя дачные интрижки, споря о судьбах России и сокрушаясь, что люди не летают как птицы. При этом они расходовали такое количество денег, что средняя крестьянская семья в Лужском уезде могла позволить себе 1,19 лошади, а бюджет уездного земства позволял открывать дополнительные народные училища и к 1900 г. довести уровень грамотности сельского населения до небывалых 8%.

Фёдор точной статистикой лужского благоденствия не владел. Для того, чтобы уговорить Савелия остаться в Луге и не ехать в Питер, статистика ему, впрочем, не понадобилась.

– Спасителе Устине! – обратился Фёдор к Савелию, когда они остановились на берегу реки Луга. – Коли даст благодать твоя мне на время бритвУ, рубаху и порты чистые, тут же сыщу тебе и матушке пристанище.

Савелий за три дня пути до Луги пообвыкся в роли Спасителя.

– Добро, – сказал он.

И, усевшись на замшелый валун, стал готовить самокрутку.

Фёдор помылся в реке, подровнял свои седеющие космы, укоротил бороду, переоделся в Савельево платье и принялся служить семье Кутузовых. В глубине его тряпья хранились десятка три свёрнутых в трубочку купюр разнообразного и отчасти достойного достоинства. Купюры были наворованы Фёдором за годы его лесной жизни у небожественных спящих путников. Выпросив у Савелия прощения за это злодеяние, Фёдор побежал в город и снял трёхкомнатный домик с садиком и видом на Екатерининскую соборную церковь. Савелий и Маруся заняли две комнаты и хотели отдать Фёдору третью, но тот отказался и поселился в маленькой кладовке, примыкавшей к сеням.

На другой же день Фёдор отправился в дачные посёлки искать подённой работы. Работа в дачных посёлках, надо сказать, водилась в изобилии. Был там даже интеллектуальный труд: иные столичные господа, споря о судьбах России и желая послушать глас простого народа, зазывали к себе первого попавшегося на улице мужика и в течение двух-трёх часов выведывали у него, кто виноват, что делать, кому на Руси жить хорошо и возможно ли пожертвовать слезинкой ребёнка ради вселенского счастья. По окончании аудиенции мужику обычно подносили водки и давали до пяти рублей.

Как следствие, в дачных посёлках сложилась целая категория сезонных тружеников, которых прозвали «цийниками». Цийники промышляли тем, что выискивали дачи, с веранд которых доносилось «конституция», «революция», «функция интеллигенции» и другие слова, оканчивающиеся на «ция». Отыскав такую дачу, цийник прохаживался взад-вперёд по её окрестностям, пока, обычно с наступлением сумерек, из калитки не показывался кто-нибудь в пенсне и говорил: «Послушай-ка, почтенный, не будешь ли любезен уделить нам минутку-другую?» Среди цийников царила жёсткая конкуренция. Большинство их составляли отпустившие сезонную бороду и переодетые студенты, которые хорошо знали, какой именно глас народа господам в пенсне придётся более всего по душе.

Фёдор не имел намерения соперничать с цийниками и брался за более прозаические дела. Днём он колол дрова, возил воду, чинил и красил заборы, подпирал и белил известью яблони и вишни. По ночам сторожил дачу одной крайне мнительной немолодой дамы. При этом он получал дополнительную мзду от рабочих местного кирпично-гончарного завода, которые, также по ночам, приходили на свидания с горничными мнительной дамы. В этом попустительстве греху Фёдор каждое утро каялся Савелию. Савелий охотно прощал его.

Сам Савелий поначалу обрадовался возможности ровным счётом ничего не делать, прежде ему никогда не выпадавшей. Но поскольку единственными видами досуга, которые он знал, были сон и употребление спиртного, уже через две недели ему удалось пропить все отложенные на Петербург деньги и приобрести вид хронического пьяницы. В конце концов Маруся, со дня на день ожидавшая рождения прадеда Михаила, побила Савелия ухватом и сказала Фёдору подыскать для Спасителя Устина какое-нибудь отвечающее его статусу занятие.

Фёдор смутно представлял, какое занятие может отвечать статусу Спасителя. На удачу, в тот же самый день сторож и, по совместительству, истопник Екатерининской церкви по пьяной лавочке сорвался с крутого берега Луги и свернул себе шею. Фёдор воспринял это событие как несомненное божественное вмешательство. Отбив несколько земных поклонов потиравшему побитые ухватом бока Савелию, Фёдор предложил ему трудоустроиться на место погибшего.

Прадед Михаил родился в последний день сентября. Потом наступили холода. Дачники исчезли, и Фёдор пошёл на постоянную работу в кирпично-гончарный завод. Целых восемь рабочих завода ходатайствовали за него перед начальством.

Вскоре жизнь совсем утряслась и наладилась. Маруся занималась ребёнком и домашним хозяйством. Фёдор делал кирпичи, ходил за покупками, помогал Марусе по хозяйству, а поздними вечерами сидел у себя в кладовке, бормотал молитвы и при свете керосиновой лампы постоянно писал карандашом в толстой тетради. Савелий сторожил и отапливал Екатерининскую церковь.

От постоянной близости богослужений и икон, а особенно от церковного запаха, Савелию и впрямь стало мерещиться в своей натуре нечто если не божественное, то околобожественное. «А ведь шут его знает, – размышлял Савелий, подкладывая дров в высоченную церковную печь. – Федька он хотя и расстрига, и ворюга страшный, а всё ж таки божеский человек. В обители жил, видения имел. Господь, известно, завсегда был до грешных душ внимателен. Праведников-то чё тормошить? Не, ну насчёт спасителя, это Федька, ясно дело, загнул. А всё ж таки чё-то, видать, во мне такое есть, раз он со мною носится, как с писаною торбой».

Марусю посещали мысли того же рода. Ни в её семье, ни у её предков никогда не было прислуги, но она быстро привыкла к наличию Фёдора. Для неё он был одновременно компенсацией за перенесённые у Серафимы Кузьминичны издевательства и наградой за принятие истинной православной веры. Фёдор, в свою очередь, относился к Марусе с почтительным трепетом и благоразумной опаской.

К орущему и писающемуся прадеду Михаилу Фёдор питал благоговейный ужас и старался держаться от него на расстоянии нескольких шагов.

Каким боком Невестка Божия со Внуком Божиим вписывались в его предположительно христианскую картину мира, было не совсем ясно. Савелий, знавший Писание только со слов гугнивого волышовского попа, никогда не озадачивался такими продвинутыми теологическими вопросами. Но Марусю это настораживало.

– Как бы ересь какая из него не попёрла, – делилась она с мужем своими опасениями.

– Да ну тебя, кака така ересь, – отмахивался Савелий. – Он же двинувши, какой с его хлыст.

«Хлыстами» Савелий называл всех сектантов, кроме старообрядцев.

– А ты зря машешься-то, – настаивала Маруся. – Ты видал хоть бы раз, чтоб он крестное знаменье клал?

– Да и слава те Господи, что не кладёт, – возражал Савелий. – Он и так мне денно и нощно в ноги кидается и «спасителем» кличет. А ты ишшо хошь, чтоб он креститься на меня начАл. Ну уж хер, не потерплю я етого.

Но Маруся не успокаивалась. Несколько вечеров подряд, только Савелий принимался храпеть, она украдкой пробиралась в сени и, замерев у двери Фёдоровой кладовки, изо всех сил пыталась разобрать, что он там бормочет в своих молитвах. На её досаду, из монотонного гудения и шипения выделялись только всё те же «Господи Исусе», «Спасителе Устине», «грешен бо» и «прости мя и помилуй».

Тогда Маруся решила действовать решительнее. Днём, пока Фёдор был на заводе, она зашла в его кладовку, благо дверь он всегда оставлял распахнутой настежь. Порывшись в рваном тряпье, заменявшем Фёдору постель, она отыскала толстую тетрадь и села знакомиться с её содержимым.

Карандаш Фёдора и его почерк оставляли желать много лучшего. Марусе потребовалось десять минут, чтобы наловчиться разбирать бледные убористые каракули. Первые семь страниц занимали бесконечные вариации на тему 28 псалма. Некоторые из вариаций содержали упоминания реалий Псковской губернии, но никой другой крамолы Маруся в них не обнаружила. Её подозрения начали затихать.

Как вдруг, с середины восьмой страницы, пошли откровения. В моем вольном причёсанном пересказе, откровенничал Фёдор приблизительно о следующем.

Во время своего первого пришествия и своей первой мученической гибели Сын Человеческий не искупил грехи мира во всей их полноте, так как человеком являлся лишь формально. Уже одного этого поганого монофизитского измышления было довольно, чтобы Марусины брови поползли на лоб, но Фёдор развивал тему. Христос, писал он, достоподлинно знал, что Он Сын Божий и полноправный член Святой Троицы, а потому не мог в полной мере испытать глубину отчаяния и душевного смятения, которые без устали треплют обыкновенных людей, знающих, что они суть лишь грешные твари пред гневным Господним ликом. Все сомнения Христа, истолкованные простаками-апостолами как проявления страха перед мучительной смертью, на самом деле были опасениями, что Его миссия закончится полным фиаско ввиду именно этого обстоятельства. Даже на кресте, вопрошая Отца, зачем Тот оставил Его, Христос вполне осознанно обращался к Богу, как к своему родителю, и помнил, что «ныне же будет в раю», о чём, в частности, сообщил одному из распятых по соседству разбойников.

Такое частичное очеловечивание не помешало запланированному искуплению грехов мира, однако привело к тому, что, хотя потенциально спастись может каждый, на практике до Царствия Небесного добираются лишь те, кто обладает сознательной и прочной верой во Христа и Спасение. Остальные и поныне обрекаются на посмертные муки, включая даже тех, кто не может прийти к Христу в силу совершенно объективных причин: как культурологических («если кто выросши в стране магометанской, куда и нет пути человекам Божиим»), так и социальных, о которых Фёдор имел своеобразное представление («или же если кто человек учёный, в университете служит и в Бога не верует по должности»).

Поэтому Святая Троица кардинально пересмотрела концепцию второго пришествия и отказалась от трубящих ангелов, саранчи, звезды полынь и военных действий в районе Армагеддона. Во второй раз Спаситель должен был явиться совершенно обыкновенным человеком, без какого-либо знания о своей истинной природе, каковая будет открыта лишь одному апостолу, бывшему пропащему грешнику. Роль этого апостола заключалась в том, чтобы оберегать Спасителя на пути Его ко второй мученической гибели. После этой гибели будут спасены все, включая мусульман и университетских преподавателей, а установление Тысячелетнего Царства произойдёт эволюционно, без прямого всевышнего вмешательства.

Изложив на тридцати страницах теоретическую часть, Фёдор далее отождествлял Савелия со Спасителем Устином, себя – с апостолом-грешником, а Марусю – с прародительницей Нового Рода Людского, более качественного, каковой род, главным образом, и будет населять Тысячелетнее Царство. После этого Фёдор излагал историю своего знакомства с семейством Спасителя. В его рассказе фигурировали разверзшиеся небеса, белые голУбки, неопалимые рябины и златое сияние вокруг головы Савелия.

Фёдор продолжал излагать и дальше, но Маруся была уже не в силах читать. Не выпуская тетрадь из рук, она вышла из избы и монументально встала на крыльце. Вечерело. Шёл лёгкий декабрьский снег. Инквизиторский запал распирал Марусю. Она окинула взглядом улицу и решила как минимум немедленно пойти на завод. Ей не терпелось ткнуть Фёдора носом в сатанинскую тетрадь и призвать ближайших добрых людей на расправу.

Как только Маруся сошла с крыльца, из-за угла соседнего дома показалась нестройная оживлённая процессия. В голове процессии двое мужиков рабочего вида тащили носилки для переноски глины. На носилках болтало головой и ногами кое-как уложенное тело, припорошенное снегом.

Через минуту процессия поравнялась с Марусей. Носилки опустили на снег. Кое-как уложенное тело всё ещё принадлежало Фёдору, но выглядело плачевно. От крови и мороза волосы на голове превратились в бесформенные чёрные сосульки. Правая сторона лица была ободрана. Пальцы правой руки выглядели сплошной тёмно-красной лепёшкой, а сама рука была ненормально вывернута. Всю одежду покрывала подмёрзшая глина.

– С печи навернувши, – пояснил один из носильщиков, бесстрастно разглядывая Фёдора. – Она, вишь, зараза, дымить стала, дак он полез наверх дыру искать. А там оно, понятно, дыму-то больше всего. Угорел, значит, да и сверзился вместе с лестницей. Сперва башку расшибил об стену, потом так вот по стенке в замес и сполз. Ну да чё там, всяко бывает. Дохтор сказал, помрёт быстро, мучаться не будет.

– Дурак твой дохтор! – рявкнула Маруся. – Волоките в избу.

Мужики послушно занесли Фёдора в избу, уложили его на кровать и стали мяться в дверях.

– Пока поправляться не начнёт, водки не дам, – сказала Маруся.

Мужики помялись ещё с минуту и ушли, возмущённо гудя. Маруся проводила их взглядом. Затем она перевела взгляд на тетрадь, которую всё ещё держала в руках. Поколебавшись, она вздохнула, подошла к печи, отодвинула заслонку, бросила тетрадь на красно-оранжевые угли и села кормить грудью прадеда Михаила.

3. ФЁДОР, АПОСТОЛ САВЕЛИЯ

К утру следующего дня Фёдор, с великой осторожностью раздетый и немного отмытый, пришёл в сознание.

– Прости мя, Господи, – зашептал он, как только сумел приоткрыть один глаз и разглядеть в полумраке дремавшего на скамье Савелия. – Худой я тебе хранитель… Гнать меня нужно было, яко пса шелудивого… Помру вот теперь, какой с меня прок…

– Не помрёшь, – отрезала Маруся и ласково приказала ему заткнуться.

Ещё через день она, после некоторых колебаний, вымыла и коротко остригла волосы Фёдора. Тот жалобно поскуливал, но остался вполне жив. По окончании этой процедуры Маруся послала Савелия за доктором.

Доктор попахивал сивухой и луком. В то же время он имел на носу пенсне и выглядел, как безбожно раздобревший портрет Чехова. Доктор подверг повторному обследованию стриженый череп Фёдора, сказал «ага» и заявил, что пациент наверняка будет жить, потому что все смертельные дыры в его голове, зафиксированные при первом обследовании, престраннейшим образом затянулись, а местами даже начали зарастать волосяным покровом. После этого заявления он наскоро вправил Фёдору вывихнутую руку и, удовлетворившись скромным полтинником, грузно вышел.

– Дыры, как же! – скептически буркнул Савелий. – Слышь, Марусь, чего говорю. Мужики-то сказывают, Илья Афанасич етот в дупеля был, когда Федька с печи грымнулся. Подходит сперва, значит, и говорит: эва, прости Господи, мужику бОшку оторвало. Мужики ему давай разъяснять: ето он в глины весь, в замес попал, одна башка, стало быть, чистая – выделяется. Вот те и исследованье. Дыры в голове! заросли! волосам покрывши! Сказал бы ишшо: вот были в вашего Федьки роги как в чёрта, да только, видать, теперь престраннейшим образом отвалилися.

Маруся промолчала. Здравый смысл подталкивал её признать истинность такого рационального объяснения. Но из суеверных потёмок на дне сознания лезли еретические сомнения.

У самого Фёдора никаких сомнений не было. Сначала он трогательно расплакался, потом поблагодарил Савелия и Марусю за чудесное исцеление, а после заснул с просветлённой улыбкой на ободранном лице.

К Рождеству Фёдор полностью оклемался. Он вернулся на работу и переместился обратно в кладовку. В кладовке стояли крещенские морозы. Несмотря на продолжительные уговоры со стороны Савелия и Маруси, Фёдор согласился лишь на то, чтобы перед сном заходить в избу и четверть часа греться на скамье у печи. О пропаже тетради он не обмолвился ни единым словом, и Маруся никак не могла решить, заметил ли он вообще, что его откровения бесследно исчезли. Первое время она почти каждодневно тайком заглядывала в кладовку, но новой тетради Фёдор так и не завёл, хотя вечерние молитвы бормотал всё так же регулярно и истово.

– Федька-то бросил в тетрадке своей писать, – со значением сказала Маруся Савелию.

– Ясно дело, – не удивился Савелий. – Чем ему теперь писать-то? В его ж три пальцА на правой руки еле загибаются. А чё он там писал?

Маруся махнула рукой.

– Так, – небрежно сказала она. – Всяку ерунду.

– А, – с пониманием сказал Савелий.

На этом тема аномальной религиозности Фёдора была закрыта. На людях он никогда не называл Савелия Господом и Спасителем. В приватной же обстановке Савелий воспринимал оба обращения уже не иначе как безадресные междометия.

Маруся вскоре начала брать на дом стирку и тоже потеряла интерес к чистоте веры.

Долго ли коротко ли, сейчас трудно сказать, но прошло девять лет, и наступил 1904 год. Немало интересного произошло за это время в России и в мире, и ещё больше неинтересного, и уж совсем много случилось всяких мерзостей и гадостей, ибо повсюду процветали эксплуатация, дискриминация, этническая нетерпимость, имперское мышление и борьба за передел колониальных владений. Слова, заканчивающиеся на «ция» стали раздаваться в Луге буквально с каждой второй веранды. Несмотря на это, цийный промысел зачах. О том, что думает народ, постоянно писали в газетах, причём журналисты самого разного толка, так что можно было запросто отыскать в печатном виде народное мнение на любой вкус. Кирпично-гончарное производство в Луге также переживало не лучшие времена. Ещё в 1902, не дожидаясь, пока его уволят, Фёдор ушёл с завода. Желая упрочить собственное положение и, следовательно, благосостояние семьи Кутузовых, он приобрёл себе ещё один фальшивый паспорт (более высокого качества), купил с рук поношенный, но вполне прочный выходной костюм, наловчился писать левой рукой и устроился перлюстратором в Чёрный кабинет при Лужском городском почтамте.

Новая должность сильно впечатляла Фёдора. Согласно полученным директивам, он почти не вскрывал письма лужских обывателей, сосредоточивая всё внимание на корреспонденции столичных дачников и деятелей местного рабочего движения. Последние, поднаторев в конспирации, писали всё больше о погоде и неурожае свёклы, а настоящие революционные послания отправляли с оказией, которой обычно был агент охранки, тщательно снимавший с каждого послания копию для соответствующих инстанций в самом Петербурге. Зато дачники подходили к написанию писем настолько либерально, словно все поголовно выросли не в Российской Империи, а в Американских Штатах. После вступительных пассажей о прекрасной русской природе и прелестнице Елизавете Николавне из дачи напротив каждый второй принимался на чём свет стоит хаять правительство и хвалить методично истреблявших его эсеров. Каждый третий писал: «Самодержавный строй есть постыдный анахронизм». Каждый пятый спрашивал, как там у нас в Петербурге, не началась ли ещё революция. Обсуждались также Толстой и международные новости.

Фёдор читал, делал выписки, вкладывал письма обратно в конверты, составлял рапорты и на пути со службы навещал Савелия.

– Последние дни грядут, Господи, – печально шептал Фёдор Савелию.

– До чего ж ты, Федька, страху наводить горазд. Поживём ишшо, – зевал Савелий и шугал свиней, подобравшихся слишком близко к дверям церкви.

Савелий все девять лет продолжал исполнять обязанности сторожа-истопника и пользовался среди прихожан не меньшим уважением, чем сами батюшки. Ему уже стукнуло тридцать пять; он отрастил небольшое брюшко и поддерживал в идеальном порядке свою патриархальную бороду. Он был бескомпромиссно доволен жизнью.

Понурый Фёдор шёл домой, где Маруся подтирала зад третьей по счёту младшей сестрёнке прадеда Михаила. Первой сестрёнке уже исполнилось семь. Вторая умерла во младенчестве, к лёгкому огорчению родителей и великому горю Фёдора.

– Последние дни грядут, матушка, – говорил Фёдор, входя в избу и скорбно наблюдая подтирание зада.

– Опять ты шарманку свою завёл, – не оборачиваясь, говорила Маруся. – Как там дачники наши? Смутьянствуют всё? Щи в чугунке на плиты.

Фёдор наливал щей в свою тарелку и шёл в кладовку. Там, переменив рабочий костюм на старое тряпьё, он садился на лежанку, медленно хлебал щи и тревожился. Спаситель Устин-Савелий не проявлял ни малейшей склонности к отчаянию и душевному смятению, не говоря уже о мученической гибели.

А какие замечательные возможности для мученической гибели то и дело появлялись в России и мире! Чего стоила одна только маленькая победоносная русско-японская война! Она как раз начинала выходить на достойный двадцатого века уровень: воюющие стороны гоняли друг друга по центральной Маньчжурии и взаимоистреблялись десятками тысяч. Вот если бы это только протянулось ещё пару лет (мечтал Фёдор)! Тогда б Савелия обязательно мобилизовали как резервиста и послали участвовать в этом геополитическом увеселении, и там бы ему оторвало ногу, и беспорядочно отступающие свои бросили бы его истекать кровью в снегу, и через полчаса угасающего, но достаточно ясного сознания его бы добил штыком японский солдат, и мир был бы безоговорочно спасён.

Однако из прочитанных писем Фёдор знал, что, по самым достоверным слухам, государь и правительство уже поняли, что шансов на победу нет. Они намеревались проиграть для приличия ещё несколько крупных сражений, а на следующий год заключить мир. Нет, японский штык не светил Савелию. С другой стороны, со дня на день должна была грянуть революция, о необходимости которой так долго писали не менее 25% дачников. Но так ведь то в столице и прочих продвинутых промышленных центрах. А какая ж Обуховская оборона и смирительные казаки с шашками в Луге, где рабочее движение ограничивалось его руководителями?

Нет, провидение не хочет вести Спасителя к мученической гибели, думал Фёдор, всё больше кручинясь. По всей видимости, этот крест целиком лежал на нём, грешном апостоле. А ведь он уже был не так чтоб молод. Сколько точно ему уже сравнялось лет, Фёдор с уверенностью сказать не мог, так как полжизни прожил с фальшивыми паспортами. Но его волосы почти все поседели, по вечерам ломило суставы, зубов оставалось всё меньше, на службе приходилось надевать очки, а походы в уборную доставляли ощутимые неудобства.

В одну из августовских ночей, аккурат через девять лет после прибытия Кутузовых в Лугу, Маруся проснулась от острого приступа кашля. Кашель был вызван дымом, заполнявшим избу.

Маруся вскочила. По входной двери ползли языки пламени. В сенях вовсю гудело, трещало и обрушивалось.

– Савелий! – заорала Маруся. – Фёдор!

Савелий отозвался не сразу. Зато в ответ на второй призыв одно из окон немедленно разлетелось вдребезги и с воплями «пожар! пожар!» Фёдор ввалился в избу вслед за разбившим окно бревном. После этого проснулись дети. После детей проснулся Савелий. Несколько минут все оглушительно кашляли, орали благим матом и беспорядочно метались по избе. Наконец Маруся подобрала с пола бревно и выбила другое окно, через которое было удобнее спасать детей и вещи.

К рассвету дом сгорел полностью. Никто не пострадал. Значительную часть немногочисленных и не особенно ценных семейных ценностей удалось сберечь от огня. Но самого дома, который девять лет выкупали у хозяйки, больше не было. И, хотя сердобольный отец Кондратий с большой помпой приютил погорельцев Кутузовых в старом флигеле рядом со своим домом, это, конечно, была временная мера.

Мнения о том, как жить дальше, разделились. Маруся полагала, что нужно подождать холодов и снять на зиму какой-нибудь старый дачный домик, снабжённый нормальной печью. В крайнем случае, рассуждала Маруся, можно устроить Савелия на завод и получить комнатёнку в одном из рабочих домов. Фёдор мягко, но неустанно предлагал ехать в Петербург, где, по его словам, весь пролетариат обленился и революционизировался, и страсть как не хватало добросовестной рабочей силы. Савелий определённого мнения не имел, но работать на заводе ему не хотелось ни при каком раскладе.

К середине октября Фёдор, взявший на себя труд найти дешёвую дачу с печкой или устроить Савелия на завод, печально объявил, что ни то, ни другое не представляется возможным. Маруся приняла это известие с агрессивным недоверием. Однако занимающий церемониальную должность главы семьи Савелий молчал, а Фёдор сразу же вызвался отправиться в столицу и подготовить плацдарм для переезда. Он уехал на следующий день, отсутствовал неделю и вернулся весь в обновках и с шикарным чемоданом, набитым гостинцами и подарками.

– В Петербурге нынче рабочему человеку раздолье, – поведал Фёдор, презентуя Марусе шаль и сапожки. – Заживём, матушка, пуще прежнего.

– Где ж это ты денег столько взял? – с подозрением спросила Маруся.

Подозрение это, впрочем, было изрядно смягчено тем, что сапожки сидели, как влитые.

– Дак то заработал, матушка, – уклончиво ответил Фёдор.

– На каких же это таких работах так плотют?

– Дак то эээ… Аглицкий корабль разгружал. У них, известно, средствА немалые. Плотют по-божески, матушка.

– Истинная правда, – поддакнул Савелий. – Я слыхал.

Маруся ещё немного поворчала и сдалась.

Так и случилось, что 1 ноября 1904 года Савелий, Маруся, Фёдор, прадед Михаил и две его сестрёнки сели в вагон третьего класса и поехали в Петербург, где уже вполне созрел Серебряный век русской поэзии и перезрела революционная ситуация.

У Витебского вокзала взяли извозчика и поехали за Нарвскую заставу. Как оказалось, в перерывах между разгрузкой британских товаров Фёдор снял комнатку в первом этаже двухэтажного деревянного дома. Дом стоял в кривом безымянном переулке неподалёку от Нарвских ворот.

Комнатка и Нарвская застава привели в состояние шока не только Марусю, но и Савелия. Разревелся даже прадед Михаил, уже начинавший понимать что в этой жизни к чему. Флигель отца Кондратия внезапно приобрёл в памяти Кутузовых ореол утраченного Эдема.

Размеры комнаты не превышали пятнадцати квадратных метров. Печь в углу безбожно дымила. Сквозь сырые и местами проломленные доски пола тянуло могильным холодом. От каждого шага обитателей второго этажа потолок, в который Савелий упирался головой, содрогался по всей площади и, казалось, грозил обрушиться. По стенам сновали армии непуганых тараканов. Каждая из трёх коек кишела клопами. Для полноты сенсорных впечатлений в комнате стояла затхлая вонь, от которой первые несколько минут после улицы мутило рассудок.

– Раздолье, значит? – зарычала Маруся, надвигаясь на Фёдора.

– По первости, только по первости, матушка! – Фёдор попятился к выходу, споткнулся о прадеда Михаила, упал и закрылся руками.

Маруся от души отходила его шикарным чемоданом, сотрясая вонь польским языком. Жребий, тем не менее, был брошен, а дело сделано. Переезд совершился. Закончив избиение Фёдора, Маруся велела ему замазать печь, а всем остальным – приниматься за истребление клопов. Первую ночь провели на лестнице, кутаясь во все имеющиеся одежды и мешая передвигаться брутально пьяным обитателям второго этажа. На следующий день Маруся выяснила, что доля её семьи не так уж горька: во всём доме только Кутузовы имели в своём распоряжении целую комнату. Другие комнаты были поделены на каморки, доходившие числом до четырёх. Кроме того, Фёдор буквально ползал у неё в ногах и клялся, что к весне заработает уйму денег, и жилищные условия будут непременно улучшены. Маруся ещё пару раз огрела его чемоданом и на время смирилась со сложившейся ситуацией.

Смирение Савелия с ситуацией происходило более проблематично. Единственной работой, какую смог отыскать для него Фёдор, была должность чернорабочего на Путиловском заводе. Через месяц этой должности брюшко и удовлетворённость жизнью Савелий утратил начисто. Он подносил, уносил, затаскивал и перетаскивал тяжёлые предметы по десять-двенадцать часов. Затем он ковылял домой и отключался. Так происходило шесть дней подряд, потом наступало воскресенье, Савелий шёл в кабак «Екатерингофский» и вместе с обитателями второго этажа приходил в брутально пьяное состояние. На следующее утро начиналась новая рабочая неделя.