Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,
в которой сгущаются тучи и накаляются страсти.

Всё это время ничего не подозревающий по причине природной легкомысленности поручик Андрей Дальтонский ожидал в Карчегеме своего младшего брата и каждодневно штурмовал неприступную гордость девы Кисико. Отличаясь не только легкомыслием, но и некоторой природной тупостью, поручик Дальтонский со времени знакомства с Кисико грузинским лучше владеть не стал. Кисико же, напротив, скоро научилась бегло общаться по-русски и по-абхазски. Она вполне могла бы выучиться и плохому французскому, но поручик Дальтонский говорил с ней исключительно по-русски и только на одну тему.

– Кисико, душа моя, ужель ты не видишь, как я весь пылаю? Отчего ты так жестока со мной? Ведь я же твой суженый, и ты сама это признавала, и не раз. Давай разделим ложе!

– Прежде надобно обвенчаться, – терпеливо возражала Кисико.

– Ну так пойдём же и обвенчаемся, чёрт возьми! – горячился поручик.

– Не прошёл ещё год с батюшкиной кончины.

– Да кто ж это придумал, что надо год терпеть?

– Так самим Господом Богом положено, – после этих слов Кисико молитвенно воздевала глаза к потолку.

– Господь всемилостив! – говорил поручик. – Он всё поймёт и простит!

– Грех искушать Господа, – возражала Кисико. – Обожди немного, Андрюша. Вот получим деньги, пройдёт годик, будет у нас свой домик, обвенчаемся и разделим ложе.

Кисико была практичной девой.

Поручик Дальтонский вздыхал и терпел.

Жили они в доме одной зажиточной и крайне многодетной абхазской семьи. Дева Кисико с утра до поздней ночи помогала хозяйке стряпать и приглядывать за детьми. За это она и поручик Дальтонский имели стол и крышу над головой.

Поручик, в свою очередь, никому не помогал. Сменив мундир на местное абхазское платье, он праздно слонялся по Карчегему, валялся в тени кипарисов, обрастал курчавой славянской бородой и мечтал разделить ложе с девой Кисико.

Князь Вахтанг и его верные джигиты, вооружённые до зубов, прибыли в Карчегем в последних числах апреля, проведя в пути почти двое суток без сна и отдыха. Они расположились в постоялом дворе, где выдали себя за неких братьев Тугуши из Кутаиси, разъезжающих по белому свету в поисках могилы своего отца. Никто им, разумеется, не поверил, и на другой же день из Карчегема скрылись до лучших времён двадцать восемь мужчин, которые имели в жизни неосторожность обесчестить чьих-либо сестёр.

Когда последний из двадцати восьми, нервно оглядываясь, улепётывал в сторону гор, в Карчегем въехал на белом коне Пётр Адольфович Бабкендорф. За ним следовали несколько жандармов на серых конях и рота солдат – пешком.

Карчегем был, мягко говоря, невелик, и каждый в нём знал, что делают все остальные. У любого прохожего можно было спросить, где живёт грузинская дева с господином русским офицером. Однако князь Вахтанг упустил прекрасную возможность добраться до девы Кисико первым, поскольку его джигиты после прибытия проспали мёртвым сном целые сутки. Без джигитов же князь Вахтанг чувствовал себя неуверенно.

В отличие от князя, Бабкендорф возможностей упускать не стал. Едва оказавшись в Карчегеме, он получил необходимые координаты у трёх стариков, гревшихся на солнышке. Группа захвата, изнемогающая под южным солнцем, напилась воды из колодца и двинулась по пыльным узким улочкам.

Тут бы нашей сказке и закончиться, да только утром того же дня в Карчегем прискакал корнет Сергей Дальтонский, младший брат поручика. С ним были два друга и слуга Тимофей. Младший брат вручил старшему безутешное письмо от маменьки с папенькой и долгожданные деньги. Он также рассказал, что обогнал по дороге целое войско солдат и жандармов. Войско, со слов одного из жандармов, направлялось в Карчегем для задержания опасного преступника, имя которого не подлежало разглашению.

Пока братья Дальтонские и их друзья растерянно разевали рты и смотрели друг на друга, не зная, что сие может значить, дева Кисико быстро собрала несколько узлов с провизией, построила во дворе лошадей и попрощалась с хозяевами.

– Что вы сидите, мужчины? – воскликнула она, заламывая руки. – Все по коням и в Турцию! Скорее, мужчины, скорее!

И, когда группа захвата под командованием Бабкендорфа поливалась колодезной водой, а князь Вахтанг с полусонными джигитами выбирался из постоялого двора, мужчины и дева Кисико оседлали лихих жеребцов и припустили прочь из Карчегема.

ГЛАВА ПЯТАЯ,
которая возмущает читателя жестоким обращением с животными.

Само собой, Бабкендорф сразу же пустился в погоню. Правда, пешая рота солдат не могла поспеть за несущимися галопом лошадьми. Поэтому силам Бабкендорфа пришлось разделиться.

Силы князя Вахтанга тоже пустились в погоню и вскоре, к своему несказанному удивлению, нагнали роту русских солдат, ковылявшую в сторону турецкой границы.

– Неужели война? – спросил князь Вахтанг, придерживая коня.

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Ловим преступника-душегубца и его грузинскую девку, а имя душегубца знать не велено!

– Ну, ловите, ловите… – процедил князь и пришпорил коня. Настроение князя, и без того довольно сумрачное, ещё более потемнело. Он сразу смекнул, что его опередил Бабкендорф. С одной стороны, конечно, помощь Бабкендорфа была кстати. Но с другой стороны маячила перспектива расставания с тысячей золотых рублей. Когда желанная дева оказалась уже, можно сказать, под боком, щедрость князя заметно остыла. Тысяча рублей – это, знаете ли, господа, не восемь баранов.

И князь Вахтанг приказал джигитам максимально пришпорить лошадей. Через полтора часа бешеной скачки они обогнули очередную скалу и увидели впереди облако пыли. Поразмыслив, князь принял решение следовать за этим облаком на почтительном расстоянии и при первом удобном случае попытаться обогнать его.

Бабкендорф и его жандармы тем временем тоже заметили впереди себя облако пыли. От близости цели Бабкендорф вцепился в лошадиную гриву и высунул язык.

– Когда будем чуть ближе, стреляйте поверх голов! – скомандовал он. – В лошадей не стрелять! Ухлопаете всех!

После первых выстрелов братья Дальтонские, дева Кисико и друзья с Тимофеем поняли, что за ними гонятся, и тоже начали колотить лошадиные бока.

Так на полном скаку все три отряда пересекли русско-турецкую границу и очень скоро углубились в территорию Османской Империи.

Расстояние между отрядом Дальтонского и Бабкендорфом медленно, но неуклонно сокращалось, и если бы жандармы не были все поголовно никудышными стрелками, они бы уже давно положили под Дальтонским и компанией всех лошадей. Как бы то ни было, исход погони уже казался решённым и вселял уныние в князя Вахтанга, который следил за развитием событий, скрипя зубами. Поручик Дальтонский уже начал кидать на деву Кисико взгляды, полные сердечной боли и невыплеснутой страсти. Друзья корнета Дальтонского уже обдумывали про себя, что они наплетут полиции и как будут божиться, что видят братьев Дальтонских первый раз в жизни. Тимофей уже предвкушал розги и двадцать пять лет увлекательной армейской службы. Корнет Дальтонский сжимал в дрожащей руке пистолет и готовился драться до последней капли крови.

В этот момент кони под отрядом Дальтонского единодушно испустили прощальный храп и рухнули замертво. Лошади под отрядом Бабкендорфа, увидев это, немедленно последовали их примеру, и бравые жандармы тоже полетели носом в камни и колючки. При падении они непроизвольно нажали на курки. Шальная пуля отстрелила ухо одному из джигитов. Через мгновение пали лошади под джигитами.

Между силами Бабкендорфа и князя Вахтанга произошло долгое разбирательство, которое едва не переросло в кровопролитие. В конце концов, разум возобладал, и Бабкендорф с князем решили объединить усилия ради общих интересов.

Но время было упущено. Пока шло разбирательство, поручик Дальтонский и его соратники встали на ноги, очухались и по команде девы Кисико забрались на ближайшую из скал, окружавших просторное ущелье, в котором произошла общая остановка. На вершине скалы обнаружилась усыпанная валунами площадка. Там корнет Дальтонский и его друзья наконец зарядили свои пистолеты, и весь отряд, спрятавшись за камнями, уставился вниз и стал ждать дальнейших шагов преследователей.

После объединения усилий джигиты и жандармы выстроились у подножия скалы. Бабкендорф хотел выступить вперёд, но князь Вахтанг напомнил ему, что беглецы могут быть вооружены. Тогда Бабкендорф спрятался за самого тучного жандарма и начал вести переговоры.

– Сдавайтесь, Дальтонский! – крикнул Бабкендорф. – Ваше положение положительно безнадёжно! Помощи ждать неоткуда!

В этих словах было много рациональных зёрен, и отряд Дальтонского мысленно приготовился сдаться, а Тимофей даже вскочил из-за камня. Но дева Кисико дёрнула его за ногу, и он грохнулся обратно.

– Я знаю, что делать, – сказала Кисико. – У нас есть выход.

Пока она описывала этот выход остальным, Бабкендорф повторил своё обращение. Удостоверившись, что беглецы не реагируют, он утёр лоб всё тем же кружевным платочком и дал приказ объединённым силам идти на приступ.

Джигиты и жандармы задумчиво полезли на скалу. Кинжалы и ружья мешали им. Жандармы чертыхались и поминутно оглядывались.

Когда наступающие преодолели половину расстояния до вершины, корнет Дальтонский выстрелил в воздух. Жандармы побросали ружья и кубарем покатились вниз. Следом за ними, как спелые груши, попадали джигиты.

К опавшим жандармам подскочил Бабкендорф и стал пинать их сапогами, ругаясь на чём свет стоит. Эта процедура могла бы затянуться, но тут на вершине скалы показались поручик Дальтонский и дева Кисико. Поручик занёс над девой большой блестящий нож, взятый у Тимофея, и крикнул:

– Если вы не дадите нам уйти, я убью Кисико! Я не шучу!

Князь Вахтанг побледнел и зашатался. Он представил, как его последняя надежда на продолжение своего мужского рода срывается со скалы с кинжалом в груди и плюхается на камни у его ног.

– Да режьте за ради бога! – крикнул в ответ Бабкендорф. Его надежды на получение тысячи рублей сильно пожухли со времени объединения сил.

– Нет! Нет! – слабо воскликнул князь Вахтанг. – Господин Бабкендорф! Я щедро вас вознагражу! Жизнь Кисико должна быть сохранена!

На этом месте дело зашло в тупик. Дальтонский угрожал, что убьёт Кисико, если им не дадут уйти. Дать им уйти Бабкендорф, разумеется, не мог, а князь Вахтанг – не хотел, ибо в этом случае Кисико хоть и не умирала, но всё равно уплывала из его рук. Сам же Дальтонский, конечно, не собирался убивать Кисико, даже несмотря на то, что его требования оставались невыполненными. Бабкендорф догадывался, что Дальтонский блефует, однако не мог быть в этом уверен до конца, тем более что рядом с ним причитал и постанывал князь Вахтанг. Из-за этого Бабкендорф не решался дать приказ к повторному штурму скалы.

Не видя другого выхода из сложившегося положения, князь Вахтанг решил махнуть рукой на стыд и обратился прямо к милосердию Дальтонского.

– Господин поручик! – крикнул князь срывающимся голосом и от волнения чуть не перешел на грузинский. – Послушайте меня! Я открою вам свою тайну! Может быть, вы сжалитесь надо мной! Я уж не молод. Смерть не за горами, а наследника нет у меня. Моя первая жена…

Князь очень подробно и эмоционально изложил историю своих страданий и общения с архангелом Гиви. Когда он умолк, дева Кисико, Бабкендорф, Тимофей и джигиты утирали слёзы. Многие осеняли себя крестным знамением и шептали молитвы. Однако на поручика Дальтонского проблемы князя Вахтанга впечатления не произвели. Ему самому хотелось разделить ложе с девой Кисико и, кроме того, очень не хотелось на каторгу.

Между тем к «эпицентру событий» подтянулась отставшая рота. Бабкендорф приказал солдатам взять скалу в кольцо и приготовиться к осаде. Он решил взять Дальтонского измором.

– Слезайте, господа! – крикнул он на всякий случай ещё раз.

– Не слезем! – ответил Дальтонский.

Бабкендорф досадливо плюнул в пыль и велел своим жандармам раздобыть в окрестных деревнях чего-нибудь съестного.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,
повествующая о славе русско-грузинского оружия и турецких камней.

Что жандармы и сделали. Не умея отличать друг от друга никакие языки, кроме русского да французского, они без колебаний вошли в турецкую деревню, потрясли своими эполетами и ружьями и знаками потребовали съестного. Испуганные крестьяне пригнали несколько баранов и нанесли целый воз лепёшек и козьего сыра. Жандармы приказали трём мальчишкам сопровождать воз и баранов и двинулись обратно к осаждённой скале.

Один из крестьян, однако, через некоторое время смутно припомнил, что турецкая полиция и турецкие вооружённые силы вроде бы выглядят как-то иначе и, кроме того, в совершенстве владеют турецким языком. Он поделился своими соображениями с остальными. Крестьянам стало жаль отданных врагу баранов. В результате возникло решение поставить ближайший турецкий гарнизон в известность о том, что вероломные русские перешли границу и беззастенчиво грабят подданных Османской империи.

Командующий гарнизоном принял это известие с глубоким душевным удовлетворением. Отправив в Истамбул срочную депешу, в которой говорилось, что наконец-то найден повод для новой войны с русскими, он велел привести гарнизон в полную боевую готовность. К утру следующего дня все ружья были начищены, все сабли были заточены, боевой дух поднялся до критической отметки, и после вознесения необходимых молитв Аллаху турки пошли воевать.

В это время Бабкендорф и князь Вахтанг давились несвежим козьим сыром и в очередной раз пытались прийти к компромиссу.

– Ну на что вам сдался этот несчастный поручик, господин Бабкендорф? – горячо шептал князь. – Скажите ему, пусть отпускает девушку и проваливает ко всем чертям, и его компания с ним. Зачем мучить себя и людей? – князь кивнул в сторону одуревших от солнца солдат, которые пытались свернуться калачиком в куцых тенях за камнями. – Всё это можно немедленно прекратить, господин Бабкендорф. Я не останусь у вас в долгу.

К полудню князь Вахтанг уломал Бабкендорфа. Князь не учёл лишь одного обстоятельства. Дальтонский, придавленный любовью к деве Кисико, наотрез отказался уходить куда-либо без неё. Хотя сама дева, глубоко тронутая мольбами князя накануне, была не совсем против. К тому же, ей надоело сидеть на скале. Площадка на вершине была небольшой, и за сутки на ней установился навязчивый запах человеческих испражнений. Дева Кисико уже успела отвыкнуть от таких запахов.

К середине дня осаждающие и осаждённые погрузились в глубокое уныние. Воздух не двигался, камни накалились, жужжали и кусались мухи. У троих солдат и у корнета Дальтонского случился солнечный удар.

Воцарившееся уныние разогнали подоспевшие турки. Первой их заметила дева Кисико. Турки приближались невероятно быстро, не жалея застоявшихся без работы лошадей. Со слов Кисико Бабкендорф и князь Вахтанг поняли, что ретироваться за русскую границу им не удастся. Бабкендорф нервно вытер платочком лоб, щёки и шею и предложил осаждённым забыть былые разногласия и объединиться перед лицом общего врага. Отряд Дальтонского, теряющий сознание от жары и страха, радостно согласился, хотя сам Дальтонский пробурчал что-то недовольное и невразумительное.

Когда турки, оглашая окрестности боевыми кличами, начали заполнять ущелье, жандармы, солдаты, джигиты и князь с Бабкендорфом следили за этим процессом уже сверху. На одной вершине, конечно, они бы не поместились. Кроме того, это было бы невыгодно с тактической точки зрения. Поэтому Бабкендорф рассредоточил свои силы по всем четырём скалам, окружавшим ущелье.

Князь Вахтанг, впервые увидев младую деву Кисико так близко, сразу же загорелся чувством, которое по интенсивности ничуть не уступало чувству Дальтонского и, возможно, даже превосходило его. Пока все остальные были увлечены прибытием кровожадных турок в ущелье, князь подсел ближе к Кисико и вперил в неё очарованный взгляд. Дева Кисико смутилась и отодвинулась за камень.

Все лежали смирно – так приказал Бабкендорф. Он очень надеялся, что турки потолкутся в ущелье, никого не увидят и уберутся восвояси. Но турки не оправдали его надежд. В последние годы их военно-промышленный комплекс работал на всю катушку, и война была необходима. Заметив на земле остатки костров и баранов, турки несколько раз призвали русских выходить на битву, а затем послали людей посмотреть, не прячется ли кто на скалах. Бабкендорф привязал свой кружевной платочек к штыку и помахал штыком из-за камня. Турки обрадованно заголосили и принялись стрелять в сторону платочка.

Вести переговоры в такой обстановке Бабкендорф не умел. Поэтому он глубоко вздохнул, перекрестился, отечески похлопал близлежащего жандарма по плечу и выстрелил в шевелящуюся толпу турок. В этом сражении, ввиду ограниченности боеприпасов, русско-грузинские силы могли рассчитывать исключительно на психологию. Поэтому по сигналу Бабкендорфа все джигиты, жандармы и солдаты, как и было оговорено, заорали что было мочи, и начали бросать камни и по очереди палить в турок.

Поручик Дальтонский, не любивший военные действия, спешно отошёл от переднего края, присел за камень, спустил штаны и вдруг обнаружил перед собой деву Кисико. Вначале он устыдился и хотел было натянуть штаны обратно. Но в этот момент провидение послало ему прекрасную мысль.

– Возлюбленная моя Кисико! – взволнованно зашептал он, взяв деву за руки. – Ты видишь, началась война, и, быть может, уже сегодня вражеская пуля разлучит нас навсегда. Конечно, Господь милостив и может пронести эту чашу мимо меня, но, как говорят в народе, на бога надейся, а сам не плошай. Давай же возьмём у судьбы эти, быть может, последние мгновения и полюбим друг друга, как подобает мужу и жене!

И столько страсти и искреннего порыва было в его глазах и голосе, что дева Кисико тут же сдалась и, пока Дальтонский задирал её юбки, принялась осыпать слезами и горячими поцелуями его лицо.

В этот момент князь Вахтанг заметил подозрительное совместное отсутствие Дальтонского и Кисико на переднем крае. Он прошептал несколько грузинских проклятий, выпустил последнюю пулю в паникующих турок и пошёл разобраться, в чём дело.

Когда он обогнул тот самый камень, было уже почти поздно, но всё-таки ещё не поздно. Не медля ни мгновения, князь Вахтанг схватил поручика Дальтонского за плечи, оттащил его в сторону и приставил ему к горлу кинжал. Дева Кисико закричала благим матом.

– Если ты её тронешь, я тебя прирежу, господин Дальтонский, – сообщил князь Вахтанг.

– Вы не имеете права! – неуверенно крикнул Дальтонский. – Она моя законная жена пред Господом! Кто вы такой, чтобы вставать между нами?

– Неправда, неправда! – вмешалась Кисико. – Мы ещё не сочетались законным браком!

– Ах ты, грязный лжец! – прорычал князь Вахтанг, водя бородой по лицу Дальтонского. – Надевай штаны и иди сражаться за своё Отечество, чтоб я тебя здесь не видел.

Дальтонский послушно привёл себя в порядок и пополз на передовую. Князь Вахтанг помолился про себя, чтобы Дальтонского продырявила турецкая пуля. Потом, действуя в соответствии с русской народной мудростью, князь подобрался к одному из джигитов и попросил его устроить для Дальтонского турецкую пулю. Когда это было улажено, Князь опустился на колени рядом с Кисико и стал её утешать.

– Я буду тебе муж и отец, о Кисико! Не плачь! Я богат и знатен. Меня знает сам русский император и уважает весь Кавказ и Закавказье. Ты родишь мне наследника, и мы будем жить долго и счастливо, о моя княжна! Не проливай горючих слёз!

И дева Кисико успокоилась. Она была практичной девой.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой читатель знакомится со славной судьбой наследника князя Вахтанга.

Турки тем временем бежали, не устояв перед психологической смекалкой Петра Адольфовича Бабкендорфа. Стараясь убраться из ущелья как можно быстрее, чтобы спастись от многотысячной русской армии, турки то и дело сталкивали друг друга, затаптывали раненых и во все стороны размахивали саблями.

Поручик Дальтонский, продырявленный импровизированной турецкой пулей, лежал на камнях у подножия скалы.

Других потерь объединённые русско-грузинские силы в тот день не понесли. Когда боеспособных турок в ущелье не осталось, все слезли со скал, добили турецких раненых и к вечеру пересекли русско-турецкую границу в обратном направлении.

Если не считать разразившейся войны, всё кончилось благополучно. Корнет Дальтонский и его друзья, великодушно прощённые Бабкендорфом, вернулись в Россию. Правда, Тимофей всё-таки угодил в рекрута и вернулся в родную деревню через девять лет – без глаза и правой руки. Сам Бабкендорф получил от князя Вахтанга тысячу рублей золотом, подал в отставку и вместе с супругой уехал в тёщино имение, подальше от войны.

Своих верных джигитов князь Вахтанг сразу вознаграждать не стал, но подождал окончания русско-турецкой кампании, в которой половина джигитов полегла при самых героических обстоятельствах.

Свадьбу князя Вахтанга Папиладзе и прекрасной девы Кисико старожилы помнили до самой коллективизации. Была приглашена вся грузинская знать, генерал-губернатор и несколько видных гостей из России. Вино лилось во все стороны; пир продолжался трое суток, и позже говорили, что на него ушло пятьсот баранов и тысяча бочек вина. На милостыню, которую раздали в честь счастливого события, многие нищие обзавелись собственными домиками и земельными наделами, хотя большинство нищих всё же эти деньги пропило.

Вскоре после свадьбы Кисико понесла и в положенный срок родила очаровательного мальчика. Мальчика назвали Леон. Князь Вахтанг был на седьмом небе от счастья. Он окружил сына лучшими учителями из ведущих европейских государств, ни в чём ему не отказывал и, по достижении Леоном зрелого возраста, отправил его учиться в Сорбонну.

Леон очень быстро охладел к наукам и проводил всё время в кутежах, карточных играх и домах терпимости. Когда пришло время возвращаться в Грузию, он оставался всё таким же неучем, что и до отъезда, но теперь к невежеству прибавились непомерное самолюбие и спесь. После смерти князя Вахтанга эти качества Леона достигли полного расцвета. Его заносчивость и вздорный характер нажили ему врагов по всей Грузии и даже в России. Настоящие друзья отвернулись от него. На смену им пришла целая толпа подхалимов и нахлебников, которая повсюду следовала за князем Леоном, пила его вино и славила его сказочную щедрость.

Не имея никакого представления о ведении хозяйства, князь Леон позволил проходимцам-управляющим делать с его поместьями всё, что им заблагорассудится. Некогда богатые имения сначала потихоньку, а затем всё более открыто разграблялись. Несметное состояние пускалось по ветру.

Когда князю Леону исполнилось тридцать пять, он обнаружил, что все имения уже по несколько раз заложены и перезаложены, денег нет и он по самую макушку в долгах. Все оставили его, даже женщины, которых он всю жизнь почитал людьми четвёртого сорта и так унижал, что даже для девятнадцатого века это было чересчур.

Отчётливо увидев катастрофичность своего положения, князь Леон сгрёб в карман свои последние деньги и пошёл в кабак. В кабаке он напился, стал невоздержан на язык, нарвался на драку и в конце концов оказался в канаве с двенадцатью ножевыми ранениями.

Перед смертью ему привиделись архангел Гиви и князь Вахтанг. Князь Вахтанг имел в руке большую сучковатую дубину и от всей души охаживал ею архангела. Тот пытался закрыться крылами и упрекал князя в неблагодарности.

2001