Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Рогер тем временем уже шёл дальше, увлекая его за собой, – прямо по широкому тротуару, который пока ещё не заставили летними столиками и кушетками, мимо распахнутых дверей и тлеющих окон. Митя смотрел в эти окна, вглядывался в дверные проёмы и не понимал, зачем идти дальше. За каждым окном угадывалось самое гостеприимное место не только в Аллее, но и в мире, а иногда сразу несколько таких мест, с подлокотниками и без, и хотя многие из них были заняты, другие призывно пустовали. Однако Рогер вёл его дальше, сквозь нечастых прохожих – то самодостаточных, то собранных в шумные компании, – вокруг статуи Винни-Пуха и бюста Миклухо-Маклая, по краю узкой проезжей части, где ничего не ездило, кроме редких велосипедистов. Через два квартала они пересекли эту часть, сделали ещё несколько шагов, и тогда, наконец, Рогер вошёл в одну из распахнутых дверей.

Внутри прежде всего звучала музыка. Девушка с роскошными волосами сидела за роялем и, лаская клавиши, извлекала из него звуки, вальяжные и классово чуждые. На звуках как будто держалось всё остальное: и сводчатый потолок, расписанный сценами из неопознанной мифологии, и кирпичные стены с нишами и факелами. Посетители сидели и лежали, а точнее, возлежали и рассиживались на кушетках, пуфиках, коврах и в приземистых креслах с изогнутыми ножками и овальными спинками, опущенными на человеколюбивый угол. На круглых столиках, не выше тридцати сантиметров от пола, стояли пепельницы, кувшины с прозрачной жидкостью и блюда с орешками, пирожками, снетками, сушёными фруктами, сырными дольками и экологическими чипсами, – где-то почти пустые, где-то нетронутые, где-то используемые вместо пепельниц.

Стойка отсутствовала, да и официантов не было видно, но стоило Рогеру посадить Митю в кресло и плюхнуться на кушетку подле него, как из ближайшей ниши выплыл худосочный юноша в чёрном шёлковом балахоне.

– Привет, профессор. – Он кокетливо встряхнул причёской а ля Битлз. – Сорняк или так?

– Сорняк, – ответил Рогер. – Давай нам две мамаямайки для начала. Детские.

– С удовольствием, – кивнул юноша. Затем обратился к Мите. – Разрешите на ваш идэшник взглянуть, молодой человек?

Митя беспомощно посмотрел на Рогера.

– Паспорт покажи свой, – перевёл тот.

Проверив Митину зрелость, юноша удалился.

– Сорняк – это трава, что ль? – спросил Митя.

– В широком значении. – Рогер наклонил голову. – В более узком – гибрид сативы и индики. «Мамаямайка», к примеру.

– Понятно… – соврал Митя. Его глаза нервно забегали по стенам и посетителям. Затем, устав от зависти, упёрлись в прозрачную жидкость посередине столика. – А в кувшине что?

– Аш два о. Бесплатная. – Рогер взял один из перевёрнутых стаканов рядом с кувшином, налил себе воды, залпом выпил и вытянулся на кушетке, положив ноги в ботинках на пустое кресло сбоку. – Ты спрашивай, если есть ещё вопросы. Не на халяву ж мне, – он заёрзал, укладывая руки под голову, – твой сорняк тянуть.

Митя задумался. Вопросов у него накопилось порядочно, но на другой чаше весов лежала национальная гордость.

– Ну, если на ум ничего не приходит, – продолжил Рогер, не дождавшись ответа, – надо родовспомогать. Ты, Дмитрий, из какого славного города?

– Из Пскова я, – огрызнулся Митя.

– Да ну? – Рогер приподнял голову. Потом положил обратно. – Замечательный город Псков. Не далее, как в феврале к вам ездил. Была в вашем Педагогическом интересная…

– Это как ты к нам ездил? – не понял Митя. – У тебя гражданство есть российское?

– Чтоб российское гражданство получить, надо или от местного отказаться, или сильно раскошелиться. Вот ты как сюда приехал? Взятка – Балтика – Кёнигсберг, надо полагать? У нас маршрут другой, но принцип тот же: Беларусь – взятка – Россия. С другой стороны, в самой России нередко приходится ещё давать… – Рогер задумчиво погладил бороду. – Хм. Выходит, твой вопрос отчасти справедлив. Если регулярно ездить, удобней купить российское. Недёшево, да. Но, пожалуй, окупится.

– И где его можно купить?

– Через посольство «Газпрома». В Балтийске был уже?

– Нет. Ехал туда как раз.

– Когда доедешь, увидишь там шишку такую тонированную среди прочих небоскрёбов. «Янтарьгаз» на крыше написано. Это оно и есть.

– Мы ж вам газ не продаём, – снова не понял Митя. – Зачем тут «Газпрому» посольство? И как это вообще – «посольство»? У «Газпрома»?

Рогер покосился на него с недоверием.

– Какой-то ты, Дмитрий, совсем… – Пару мгновений он подыскивал слово. – Девственно-чистый, что ли.

Митя хотел нагрубить ему в ответ, но не успел сформулировать и первой грубости, как прибыла мамаямайка.

– Прошу. – Юноша в чёрном балахоне поставил перед ними круглый поднос из нержавеющей стали. – Долгого прихода!

В центре подноса белели безупречные косяки. Рядом лежала металлическая зажигалка.

– Вам запалить?

– Нет, спасибо, Лёш. – Рогер повернулся на бок и потянулся к подносу. – Принеси нам ещё минут через двадцать какой-нибудь жвачки. Неживотного происхождения.

Когда официант скрылся в глубинах заведения, Митя взял второй косяк и скептически обнюхал его.

– С табаком бадяжат, – брюзгливо заключил он.

Рогер закрыл глаза. Медленно затянулся. Бережно, словно боясь спугнуть эффект, выпустил дым через ноздри. И только после этого покачал головой.

– Никакого табака, Дмитрий, – сказал он, ложась обратно на спину. – Курение в общественных местах запрещено.

10. Насмысление мира

После первой затяжки мамаямайка представилась Мите стаффом для маленьких девочек. Привкус она оставляла сладенький. Шла не наждачно. Воняла ещё более пряно, чем окружающая среда.

После третьей затяжки Митя высказался на эту тему.

Рогер усмехнулся. Выпустил дым из ноздрей, всё так же бережно.

После девятой затяжки Митя повторил своё высказывание. На этот раз его слова прозвучали гораздо весомей. В них была точность формулировки и сермяжность правды, и Рогер не смог оставить их без ответа.

– Из всех свойств сорняка, – был его ответ, – важнейшим для нас остаётся насмысление мира.

– Насмысление мира, – произнёс Митя со смаком.

Он неожиданно понял, что роскошная девушка за роялем заиграла знакомую мелодию. Радость узнавания засияла на его лице.

– Насмысление мира, – сказал он ещё раз.

– От глагола «насмыслить», – пояснил Рогер. – У меня есть одна студентка третьего курса, в которую следует влюбиться, если молодой. Она так и сказала на семинаре по неоплатонизму. «Самый простой способ насмыслить мир – дунуть сорняка»… И ты знаешь, что мне открылось тогда?

– …Нет.

– …Мне, Дмитрий, открылась мудрость правительства. Только не этого. Прошлого. Я понял, чем оно руководствовалось, когда отделило градус от сорняка, а сорняк от градуса. Ведь поначалу как было? Поначалу сорняк и градус шли рука об руку. Но пришёл Квасько и сказал: «Если пьёшь – пей. Дуешь – дуй. А мешать одно с другим не моги». И стали тогда кафе с травой, и стали кафе с алкоголем, да все на разных улицах. Чувствуешь разницу?

– …Нет.

– …У них диаметрально противоположные функции, Дмитрий. Алкоголь даёт тебе потрогать чувства, которых у тебя больше нет. Правильный сорняк даёт тебе подержать смысл, который когда-то мерещился под каждым кустом. То есть сорняк – чтоб насмыслить. Градус  – чтоб начувствовать. И врозь оба хороши. Но смешай их неосторожно – и выйдет такой суррогат пубертатного периода, что небо с овчинку. Вот почему их развели по разным углам. Вот в чём великая мудрость кваськовского правительства. А что они на публику говорили… Про создание цивилизованной культуры потребления конопли… Про борьбу с пьянством… Это вторично. Это политика. Это по малодушию. По глупости…

Митя свернул губы в трубочку и выпустил очередную затяжку. Его голова слегка покачивалась. Предположительно, в такт музыке.

– По глупости, – улыбнулся он. – Тупое у вас правительство.

– Стараемся, – признал Рогер.

Через двести тридцать секунд Митю осенило.

– У вас ваще всё тупое, – сказал он, поражаясь собственной проницательности. – Надо вас присоединить. К Псковской области. Я тогда сюда без проблем буду ездить. Каждый месяц… Перееду ваще… Только надо присоединить. Будет Псковская область, Кёнигсбергский район…

Митя упал на спинку кресла, едва дыша от навалившегося откровения. Он был уверен, что никогда прежде ему не приходила в голову идея, настолько гениальная в своей гениальности.

На столике появилось гигантское блюдо, наполненное сухофруктами.

– …Так ведь и я про что, – сказал Рогер, сжевав первую горсть. – Был у вас в Педагогическом слёт историков в один день с нашей пхилосопхией. И вот я, когда не мог уже боле слушать про русский онтологизм, пошёл к ним развеяться. Попал на последнего докладчика. Молоденький ещё совсем аспирант, при галстуке на тонкой шее. Говорил страстно, нервничал. Воду пил из стакана… «Возникновение и развитие мифа о нежизнеспособности Псковской феодальной республики в русской историографии»…

Митя хихикнул.

– Это ж на обложке не поместится…

– …Получалось из его слов, что до тыща пятьсот десятого года был не Псков, а Афины плюс Флоренция. Только с берестяными грамотами. У итальянцев Джотто ещё не родился, а во городе во Пскове уже полным ходом Возрождение. Про конец пятнадцатого века я просто молчу. Всё в зените. Расцвет ремёсел. Профессиональное ополчение мочит ливонцев, как котят. Простой люд готов за вечевой колокол биться до последнего… – Рогер мечтательно вздохнул. – Паскуды-церковники всех предали. Или дегенераты-посадские. Кто-то, короче, продался Москве и всех предал. А что в книжках пишут – это враки московские… – Рогер сделал паузу, чтобы съесть ещё одну горсть сухофруктов. – О, как же приятно было слушать молодого человека. К сожалению, мне ребята с нашего истфака разъяснили потом, что ахинея это всё. Но как красиво, Дмитрий? А? Красиво же?

– Всё. – Митя аккуратно поместил подплавленный фильтр в центр подноса. – Кончился.

– … Красиииииво, Дмитрий. Республика Псков, Кёнигсбергский район. А в середину Литву вставим с Латвией? Эксклавы – это же дурной тон. Родина должна быть непрерывной… Лёша!

– Лёша, – повторил Митя.

Прошло много времени, прежде чем перед ним снова вырос юноша в чёрном балахоне. Принимая у Рогера новый заказ, он почему-то без конца оглядывался на Митю и ослепительно сверкал зубами. Затем, спустя ещё один период насыщенного ожидания, он принёс новые косяки, на новом металлическом подносе, с новой зажигалкой, которую Рогер в этот раз позволил ему пустить в ход. Новый сорняк был стандартной белой вдовой, которую Мите доводилось пробовать и ранее, хотя и в каком-то подозрительно не таком варианте.

После исчезновения Лёши из поля зрения Рогер продолжил тягуче жевать сухофрукты и говорить длинные слова, составленные в бесконечные предложения. Постепенно у Мити сложилось впечатление, что речь в этих предложениях шла о борделях или, по крайней мере, о любви, и вскоре на него обрушилось новое откровение, ещё более ошеломительное, чем первое. Он поделился с Рогером, потом поделился ещё три раза – настолько прекрасно было говорить истину, – и Рогер принял откровение с благодарностью, и даже долго тянул ему руку для пожатия, произнося новые слова, теперь точно о любви, а местами и о борделях.

Впоследствии ни Митя, не Рогер не смогли вспомнить, в чём заключалось второе откровение. Митя утверждает только, что оно не было простой информацией. Оно содержало настойчивый призыв к действию. Это прояснилось не сразу, но, прояснившись, сладко зудело, свербило и будоражило, пока Митя не собрал себя в одно место и не восстал из кресла.

Оказавшись на ногах, Митя замер и привлёк внимание официанта, благодаря чему дальнейшие его действия вплоть до выхода из кафе хорошо известны. Он сказал официанту, что ничего не желает. Проигнорировал совет Рогера «дождаться свинячки». Дал Рогеру шестьсот рублей (Рогер просил четыреста). Подошёл к роялю и какое-то время слушал игру роскошной девушки, прислонившись к стене. Далее он направился к выходу, где сначала закрыл перед собой распахнутую дверь, а потом открыл её. Наконец, постояв на пороге, вышел.

Была половина второго ночи.

11. Куда смотрела милиция

Из двух доступных направлений Митя уверенно выбрал то, что вело к Торчку и оставленной там машине.

В Аллее по-прежнему было полно аромата и фоновой музыки, но людей уже не осталось. Все, кто хотел уйти, ушли; кто хотел войти, вошли. Велосипедисты разъехались по домам и спали на своих эргономических матрацах. Только у памятника Винни-Пуху на треугольной плитке тротуара сидели, вяло целуясь, две босые девушки в блузках от H&M, коротких юбках и чёрных лосинах. В трёх шагах от девушек Митя застопорился и пытливо наблюдал их поцелуи, пока одна из них не сказала why don’t you go fuck yourself, wanker. Разобрав ключевое слово в середине, Митя послушно отвернулся и пошёл дальше.

Вскоре он достиг фонаря, у которого стоял давешний милиционер Володя.

Бедный Володя! Угораздило же его не придать Мите особого значения. Дёрнула же его нелёгкая вернуться к просмотру архива сообщений в своём телефоне.

Не поймите меня неверно: я ни в коем случае не оправдываю халатности при исполнении служебных обязанностей. Милиционер должен держать ухо востро и нос по ветру в любое время суток и на любой улице Кёнигсберга, не говоря уже об Аллее, где обкуренных жителей и гостей балтийской столицы всё ещё запросто могут обобрать недобитые трясуны. И даже то, что 80% эмэмэсок в архиве были от Володиной девушки, которая его за десять дней до того бросила, Володю не извиняет. Антимилиция поступила совершенно правильно, настояв на его увольнении.

Но заголовки! Эти вопящие, глумливые заголовки, которые двое суток спустя чернели вокруг Володиных фотографий во всех городских таблоидах! Эти «разоблачительные» статейки, смешавшие его не только с грязью, но, хуже того, с российскими спецслужбами и какими-то героиновыми картелями! Кажется, никто, кроме «Вражеского радио» и КТВ, не потрудился ограничиться фактами.

А когда Володя, не выдержав медиа-травли, сбежал в Латвию, каким подленьким комментарием проводила его «Балтийская жизнь»? Стыдно, стыдно должно быть, господа журналисты. Неделя прошла, прежде чем вы задались нужными вопросами: зачем городскому УВД урезали бюджет? Кто в УВД додумался экономить на патрульных нарядах? Кого пропесочить за то, что милиционер Володя оказался на посту без напарника?

Но я отвлёкся. Поравнявшись с фонарём, Митя застыл. Милиционер Володя поднял глаза, увидел российского туриста во власти сорняка и опустил глаза обратно. Митя, однако, простоял напротив него ещё не менее минуты. Он словно ожидал, что представитель закона схватит его за рукав и оттащит от края пропасти.

– Ну что стоите, молодой человек? – спросил Володя, не отрываясь от телефона. – Перетянули?

Митя не ответил.

– Рано вы вскочили. – Володя с замиранием сердца разглядывал снимок, на котором его бывшая девушка показывала объективу язык. – Давайте, гуляйте обратно. Полежите на кушетке ещё часик-полтора.

Мысль о кушетке показалась Мите невероятно здравой. Он решил попросить Рогера подвинуться. Забыв про откровение, он повернулся вокруг своей оси и пошёл обратно в кафе, и всё было бы замечательно, да только повернулся он не на триста шестьдесят градусов, а на те же триста пятнадцать, что и четырьмя часами ранее.

Эта роковая ошибка направила Митю по улице Огарёва. Мгновения спустя он уже проходил мимо голубой тойоты. Остановился на линии переднего бампера. Что-то резало глаз. Он наклонился и вытащил из-под левого дворника квитанцию за неоплаченную парковку. Квитанция предлагала ему в недельный срок уплатить 640 рублей. Под суммой находились банковские реквизиты.

– Шессот сорок, – фыркнул Митя.

Он сложил квитанцию вшестеро и, сев за руль, бросил на пассажирское сиденье. Потом вырулил на середину улицы.

Фары, загоревшиеся впереди, убедили Митю, что движение на улице Огарёва двухстороннее. Он аккуратно вильнул вправо. С удовольствием отметил, что держит ситуацию на дороге под беспощадным контролем. Казалось, что часть его мозга, отвечающая за вождение, обрабатывает информацию в два раза быстрее; руки и ноги стали продолжением машины, и потому она шла как никогда легко и подчинялась как никогда охотно.

На втором светофоре он свернул направо и вскоре пересёк-таки Каштановую аллею, хотя и не заметил этого, увлечённый абсолютной властью над машиной. В её подчинении его приказам, в том, что она ехала именно туда, куда он хотел, было что-то невероятное и таинственное, что-то от пятиметровых атлантов с третьим глазом во лбу, которые до поры до времени спали в пещере под Гималаями, сокрытые от всех, кроме специального корреспондента газеты «Аргументы и факты».

Таинство единения Мити с тойотой нарушила Митина любимая песня. Сначала он просто слушал её, со смесью радости и разочарования, но так как звучала она не откуда-нибудь, а из мобильника, он счёл своим долгом засунуть руку в карман и извлечь оттуда зудящую нокию.

– Здорово, Гена! – сказал Митя, любуясь экраном, поперёк которого читалось имя «Крокодил».

Однако вместо голоса Гены раздались автомобильные сигналы. Завизжали тормоза. Митя повернул голову и увидел, что находится в центре перекрёстка. Справа, со стороны горящего зелёным светофора, в его бок медленно въезжал чёрный пежо с фарами-каплями и панорамной крышей. Женщина за рулём смотрела на Митю огромными, открытыми до отказа глазами. Её рот был перекошен; руки бесконечно выкручивали руль, принуждая машину неторопливо разворачиваться влево. Постепенно одна из слепящих капель, которые очень нравились Мите, скрылась из его поля зрения, затем начала пропадать вторая, а когда пропала и она, ход времени грубо изменился. Непристёгнутого Митю швырнуло мордой в пассажирское сиденье и на излёте стукнуло об дверь. Последовал ещё один взрыв лязга и грохота; ещё один толчок, теперь под зад. Секундой позже ударило спереди. Тойота замерла на мгновение и тут же схлопотала четвёртый удар – скользящий по заднему бамперу.

Нокия, погребённая где-то под скрученным Митей, продолжала играть его любимую песню. Тут, по инерции, я чуть не набрал «…но он её уже не слышал», что было бы и логично, и правдоподобно, и позволило бы мне скорее перейти к самому интересному. Загвоздка лишь в том, что Митя слышал. Он даже попытался найти телефон, чтобы ответить на звонок, но было как-то больно, неудобно и не видно. В итоге, песня заглохла сама.

12. Перекрёсток

Пока Митя лёжа прикидывал, как бы ему так выбраться из машины, чтобы ничего себе не сломать, его судьба перешла в руки посторонних людей.

– Эй! – сказал первый из них, открыв дверь тойоты. – Жив?

– Ага.

– Жив, мудила… – сообщил первый второму. – Шевелиться можешь?

Митя пошевелил руками. Потом ногами. Он хотел также повернуть голову, чтобы посмотреть на новых хозяев своей судьбы. Голова противилась.

– Ты глянь, как с гуся вода… У себя в Рашке тоже на красный прёшь, гад?.. Давай, я его за туловище подхвачу, а ты за ноги бери.

Крепкие посторонние руки вытащили Митю наружу и уложили на асфальт, лицом в чёрное небо.

– На ногах стоять сможешь?

Митя встал.

Кровь, до того капавшая прямо с темени, поползла вниз по левому виску и переносице.

– Гляди, течёт у него… Садись-ка ты лучше, ездец…

– Подожди, он ещё сядет… У меня вон тоже течёт… Пошли, мудила. Покажу тебе твоё творчество.

Митю взяли под руку.

– Стой-ка, дай-ка я… Ну-ка, посмотри мне в глаза. Дыхни. Дыхни, говорю… Да он под сорняком. Чего ему показывать?

– Блллядь. Бллллядь, – задохнулся первый. – Затряхнул бы сам гада…

Митю встряхнули. Ему показалось, что его голова треснула пополам.

– Больно, мужики, – проскулил он. – Не надо.

– Видишь, как реагирует резво? Запомнит…

Это было вещее слово. Митя запомнил всё, что увидел на том перекрёстке.

Он помнит согбенный светофор, увязший в капоте тойоты. Помнит ввалившееся лобовое стекло, помятый багажник и отодранный бампер. Помнит, как подумал, без особого сожаления, что его шенгенская страховка не покроет аварию на территории Кёнигсберга.

Он помнит шкоду, которая стукнула его в зад. Она стояла на тротуаре, боком прижимая к треснувшей витрине «Сведбанка» урну для мусора. Водитель шкоды был одним из тех двоих, вынувших его из машины.

Он помнит сааб, который врезался в чёрный пежо, а потом смял край узорного ограждения вдоль одной из улиц. Водитель сааба, коротко стриженая женщина с кольцами в ушах, пошатывалась у расквашенного капота. Она прижимала руки к вискам и качала головой, не замечая крови из носа, разбитого подушкой безопасности.

Он никогда не забудет сам чёрный пежо, который дважды стукнул его на развороте. После удара сааба пежо вылетел на тротуар, чтобы там проползти ещё десяток метров и упереться в скамейку, занятую стариком в бейсболке. Старик, бомжеватый и везучий, сидел на дальнем конце скамейки. Он отделался испугом и разбитыми бутылками в своём пакете – от удара их смело на асфальт. Когда Митю подвели к нему, он жалобно, но бойко матерился, показывая на женщину за рулём.

– … девчонку-то, ебать-копать, девчонка-то пиздец, ни хуя там не дышит, ребята, девчонка – сижу, ни хуя никого не трогаю, а тут ни хуя себе – да скорую ж, ебать-копать, ребята! Скорую вызывайте, а то девчонка-то…

– Успокойся, отец, вызвали уже. Ты сам-то как?

– Да хули мне станется, ребят, вы девчонку лучше…

А когда Митя закрывает глаза, ему ничего не стоит увидеть следующую сцену, как будто всё было пять минут назад:

Водитель шкоды сдёргивает с него куртку, потом снимает свою, стелет обе на тротуар, открывает дверь пежо, высвобождает обмякшее тело из ремня безопасности, выкладывает его на расстеленные куртки, осторожно убирает с лица девушки окровавленные волосы и, застыв на корточках, шипит, как воздушный шарик, у которого развязалась нитка.

– Вот-те и чижик-пыжик. Это ж эта… Ребекка. Вчера ещё дочка смотрела передачу с ней…

Потом поднимает глаза на Митю.

– Ну что, мудила грешный. Аминь тебе. Полный.

13. Проснуться знаменитым

Генин таксист получил на чай половину счётчика. Он получил бы и больше, если бы Гена не знал себя как облупленного и не оставил бумажник в квартире брата. С собой взял как раз – чтобы сперва комфортабельно напиться, а после дозировать алкогольную щедрость.

Есть и другие «бы». Брат ушёл на работу полшестого. Его жена сидела с ребёнком. Гена, один на полу гостиной, проснулся бы в прекрасном настроении. Ни в коем случае не ранее десяти. Минут пятнадцать он бы сонно ворочался в своём спальнике, похрапывая от удовольствия. Минут пять просидел бы на унитазе, просветлённый и воздушный. Мило общался бы с женой брата. Скорчил бы уморительную рожу малышу. Пил бы сладкий чай, предаваясь воспоминаниям о полуфинале и пьяной испанке с увесистым бюстом. И так далее.

– Генка! – услышал он в шесть пятнадцать вместо всех этих бы. – Генка! Тебя по телеку показывают! Вместе с приятелем твоим!

Гена разлепил глаза.

– Чего?

– Смотри!

– … пересекли границу РЗР вчера после полудня, – вспыхнул домашний кинотеатр на стене гостиной.

Говорила плотная брюнетка с треугольным подбородком – та, что обычно ведёт утренние новости на КТВ-1. Внизу бежала строка: «РЕБЕККА В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ ПОСЛЕ ДВУХЧАСОВОЙ ОПЕРАЦИИ». На левой половине экрана менялись фотографии, все как одна леденящие кровь:

Голубая тойота, снятая автоматической камерой на выезде из Тильзита («Превышение скорости на 23,4 км/ч»).

Та же тойота, немного смазанная, снятая вечером на улице Кёнигсберга («Превышение скорости на 29,2 км/ч»).

Та же тойота, изрядно побитая, бодается со светофором.

Испуганный вспышкой Митя в одной футболке, с чьей-то рукой на предплечье.

Он же в милицейском микроавтобусе.

На этом снимке подборка пошла по новому кругу. Гене сделалось дурно. Первая фотография была ужасней всех: голубая тойота на паспортном контроле у моста через Неман, снятая чуть сверху, в анфас. Две знакомые рожи за лобовым стеклом. Обе лыбятся в сторону.

В стороне, вспомнил Гена, стояла прекрасная пограничница.

– … как и подавляющее большинство российских туристов, оба псковича находятся в РЗР без специального разрешения Министерства внутренних дел России и, таким образом, нарушают российское законодательство. Напомню, что второй молодой человек, судя по всему, не находился в машине во время аварии. Мы пытаемся с ним выйти на связь, но пока безуспешно. Также мы ждём первый официальный комментарий директора «Янтарьгаза», господина Рыбакова. Как нам сообщают, господин Рыбаков уже знает о случившемся и выразил готовность встретиться с предполагаемым виновником трагедии…

Гена похлопал себя по трусам. Нагнулся к вороху одежды у изголовья спальника.

– … Батарейка села, – выдохнул он, докопавшись до мобильника. – А чего случилось-то? Чего шуму столько? Ну, въехал Митька в светофор…

– Читать умеешь? – Брат махнул пультом в сторону экрана. –  Митька твой чуть Ребекку не похерил. Не известно ещё, выживет или нет.

– Мишка, не смей так говорить! – всхлипнула жена за его спиной. – Конечно, она выживет! Чёрт бы побрал Митьку вашего…

Она тёрла ладонью заплаканные глаза. В другой комнате постепенно набирал децибелы солидарный рёв.

– Видел, как местное население колбасит? – сказал брат. – Я б на твоём месте платье надел бы и бороду накладную. – Он изобразил длину бороды. – А лучше вообще не выходи на улицу. Попадёшь под раздачу, никто не спросит, сидел ты там в машине или не сидел.

Гена не смог ничего сказать.

– Ладно, следи за событиями. – Брат протянул ему пульт. – Мне бежать надо… Элька, я набросал себе список, чего надо купить. Глянь, может, забыл чего.  И этот – сок ему – «Гербер» грушевый и «Мистер Соскин» овощной? Или наоборот? Не могу запомнить нифига…

– Сейчас, подожди уж теперь… Ну бегу, бегу! Горюшко ты моё горемычное…

В самый зубодробительный момент, когда плач уже заглушил оба телевизора, сквозь него прорезалась бодрая трель братовского айфона. Канал КТВ-1 выходил на связь с Геной.

14. Формула любви

Начиная с этой главы, мы увязнем в героической попытке объяснить народное обожание. Об успехе нашего предприятия судить читателю. Впрочем, даже если нам суждено обломать об феномен всенародной любви всю объяснялку, заранее утешимся тем, что всё же попытались.

Ведь сколько раз, коль опять пошёл такой разговор с аудиторией, мы даже и не пытались?

Вот ты, я хорошо помню, хотела рисовать иллюстрации к детским книжкам. А вышла в тим-лидеры на заводе, который делает сладенькую водичку тёмного цвета. Ты пыталась не бросить рисовать?

А ты чего киваешь, вице-президент по операционной деятельности? Ты мечтал открыть ресторан «Хлеб и вино» на улице Красного Курсанта. С пекарней и винным фолиантом, чтоб можно было читать, как интеллектуальную прозу. Я помню твою эсмэску, когда ты набрёл в Лондоне на похожее место: «нашёл цель в жизни, плакаю от счастья». Твой набросок бизнес-плана у меня до сих пор где-то висит на старом адресе. Так ты как? Пытаешься забить на свою карьеру?

И ты в сторону не гляди, счастливая мать. Ты пыталась не дать этому хмырю манипулировать тобой? Пыталась не «слушать сердце»? Попробовала не бросить ради него работу, от которой, по твоим же словам, было легко вставать по утрам? Когда хмырь, уже не притворяясь, бросил тебе в лицо, мол, куда ты, сука, от меня денешься, беременная и безработная, в тридцать четыре года, в чужой Москве, – ты сделала попытку дать ему коленом по яйцам, как Вовке Фирсанову в девятом классе? Потом одеться, выйти на лестницу и позвонить кому-нибудь? Мне, на худой конец?

Про себя даже не начинаю. Не закончить будет.

Ребекка живёт немного по-другому. И выглядит при этом так, как выглядит (наберите в гугле «Ребекка Линдберг» и посмотрите картинки). Я бы уже из-за этого в неё влюбился, если б знал поближе. Но у жителей РЗР, т. е. у народа, есть и другие причины для обожания.

Во-первых, семья. Начать надо с деда. Дед Ребекки – сын священника из городка Вильхельмина на севере Швеции. У Ребекки на сайте можно найти его фотографию, помеченную 56-ым годом: нескладный большеглазый юноша в плохо сидящем костюме, с прилизанными кудрями и провинциальным огнём в глазах. Снимок сделан за неделю или две до XX-го съезда КПСС.

Это теперь пенсионер Бенгт Линдберг (лысый и одетый в недешёвые рубашки) голосует за самую правую из вменяемых партий. Тогда, в 56-ом, студент Бенгт Линдберг верил в коммунизм и учил русский. По ночам писал полемические статьи в студенческую газету. Правящие социал-демократы в этих статьях выходили бесхребетными оппортунистами; министры из «Крестьянского союза» – латентными нацистами. Первые сообщения шведской прессы о том, что Хрущёв на тайном заседании разоблачил Сталина, дед Ребекки заклеймил как новый эталон гнусности в буржуазной пропаганде.

Тем временем представителей шведской компартии пригласили в советское посольство, чтобы ознакомить с содержанием речи тов. Хрущёва. Шок расходился кругами по воде. Бенгта накрыло днём позже. Земля под ногами накренилась, но до июня в страшной новости ещё оставался какой-то элемент слуха, какая-то хилая надежда на опровержение. В июне текст речи вышел в «Нью-Йорк Таймз». Когда Бенгт разобрал все английские слова и захлопнул словарь, он расплакался прямо в читальном зале университетской библиотеки. Он не плакал с такой мальчишеской горечью, не чувствовал такого жгучего унижения с тех пор, как фрёкен Хольмстен прямо у доски спустила с него штаны. (И её даже не уволили. Были же времена в Шведском королевстве. Как тут не станешь коммунистом?)

Но первая любовь не сдаётся так легко. После периода брожения товарищи по партии убедили и Бенгта, и себя, что СССР пережил болезнь роста. Возобладало мнение, что дальше дело пойдёт в гору. Дед Ребекки оправился от удара и занялся коммунизмом с удвоенной силой. В ноябре его колонку о героизме, с которым советские танки давят фашистский мятеж на улицах Будапешта, напечатала газета «Ню даг».

А летом 57-го его делегировали в Москву. Да-да-да, на тот самый фестиваль молодёжи и студентов.

Так среди фестивальных детей оказался Рогер Линдберг, ныне доцент философии Кёнигсбергского университета им. И. Канта. С Рогером, если помните, мы уже познакомились в Каштановой аллее.

Мама Рогера, Татьяна Никитична Линдберг, в девичестве Сухова, в 57-м году была третьекурсницей в огромных очках. Её прикрепили к группе шведов и сказали переводить. Таня никогда раньше не видела живого шведа и впервые слышала живую шведскую речь. Переводила, что могла. Когда не могла, страшно краснела. Сердобольные, наивные, восторженные шведы махали руками и старались говорить медленно и раздельно, как на пластинке, и заверяли её, что она отличный переводчик, просто у них у всех ужасные региональные диалекты. Особенно горячо за свой диалект извинялся большеглазый Бенгт, который постоянно строчил в блокноте зарисовки о мире и дружбе на улицах Москвы, полные непонятных прилагательных. Он зачитывал их вслух, как бы для всех, но поднимая глаза только на неё. От этого самая страшная Танина проблема делалась страшнее. Все трудности перевода бледнели в сравнении с тем, что у неё было только одно выходное платье – жёлтое в крупную чёрную горошину.