Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Сам Фёдор устраиваться на завод не стал. Тем не менее, в самое короткое время он сделался активистом Нарвского отдела «Собрания русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга». Он посещал все заседания отдела, прилежно слушал нравоучительные лекции и вызвался заведовать проведением вечеров церковного пения. Наряду с общественной деятельностью, Фёдор не оставлял разгрузки иностранных судов. Несмотря на несудоходное время года, иностранцы продолжали отгружать свои заморские товары и фантастически хорошо платить. Разгрузки происходили не чаще раза в неделю, но с каждой Фёдор возвращался, неся в руках большие сумки. Сумки были набиты ветчиной, колбасами, сахаром, кренделями, конфетами, забавами для детей и ситцами для Маруси.

– Взял бы меня, что ли, корабли-то разгружать, скотина, – мрачнел измотанный до полусмерти Савелий, разглядывая с койки это изобилие.

– Никак это не возможно, Господи, – виновато разводил руками Фёдор. – Мы ж там не хто попало, все на учёт взят, местов больше в сезоне нету. А вот ежели хочешь в собрание наше сходить, то завсегда могу тебе наилучшее место дать и…

– Да на кой чёрт мне твоё собранье, и без того хоть в петлю лезь, – прерывал его Савелий. – А теперь заткнитесь все, спать буду.

Никто, конечно, и не думал затыкаться.

Новый 1905 год начался многообещающе для замысла Фёдора. Уже третьего января, в понедельник, Савелий узнал, явившись на работу, что по всему заводу объявлена стачка. Все говорили о каких-то требованиях к дирекции. В возмущённой толпе у заводской конторы мелькал Фёдор, совавший рабочим листки бумаги.

Невероятно обрадованный таким поворотом событий, Савелий отправился прямо в «Екатерингофский» и напился до полного беспамятства. Стачка не прекращалась всю неделю. В субботу утром Савелий почувствовал, что если выпьет хотя бы ещё один шкалик, то в это же мгновение отдаст Богу душу. Весь день он провалялся на койке, одним глазом следя за тем, как его дочери играют с разряженными в пух и прах куклами, которые Фёдор принёс в какой-то из дней минувшей недели. Маруся шила штаны для прадеда Михаила и пела польские народные песни. Прадед Михаил катался с горки в Екатерингофском парке. Фёдор отсутствовал.

– Слышь, любезный мой супруг, образина твоя кабачная, чё Федька говорит? – где-то под вечер обратилась к Савелию Маруся.

– Чё?

– Гулянье завтра будто будет, во всем городе. Царь у дворца народ потчует.

– Брешет Федька. Дождёсси ты с царя угощенья, – скептически просипел Савелий. – Разевай рот ширше.

Два месяца на Путиловском заводе умерили его верноподданнические чувства.

– Да ведь и бабы говорят.

– А бабы чё, брехать не умеют?

Однако утром Фёдор действительно разбудил Савелия и яркими красками описал намечающееся всенародное веселье. Савелий нехотя встал, съел тарелку каши, празднично оделся и вопросительно посмотрел на Марусю.

– А ты чой-эт нейдёшь?

Маруся самодовольно ухмыльнулась и показала Савелию красивый лист бумаги с цветами и печатями.

– А в меня своё веселье, да получше вашего. Приглашенье от директоровой жены. «Воскресный праздник для жён наших дорогих тружеников», – гордо зачитала она вслух. – Федька вон с утрева принёс.

Савелий покачал головой.

– А малЕц где?

– Кто ж его знает? По лёду небось опять где носится.

С улицы стало доноситься мощное многоголосое пение. Услышав его, Фёдор нервно сказал «начинается» и потянул Савелия из дома. Пройдя кривой переулок, они вышли на Петергофское шоссе. По шоссе в сторону Нарвских ворот двигалась огромная толпа. Со обеих сторон в неё вливались новые люди. Многие несли иконы, хоругви, зажжённые лампады и портреты Николая II с царицей Александрой. Многие пели; многие оживлённо переговаривались.

Когда колонна поравнялась с ними, Фёдор и Савелий присоединились к идущим.

Справа от Савелия шёл пожилой рабочий с широким давним шрамом поперёк левой щеки. Он нёс перед собой большую икону …ской Божьей Матери в тяжёлой золочёной раме, явно тяготясь её весом.

– Брось ты верижаться, батя, – сочувственно сказал ему Савелий. – Далече ты эдак не уйдёшь. Давай её сюды.

Мужик поупирался, но в конце концов передал икону Савелию. Получив в руки сакральный объект, Савелий тут же ощутил свою тесную причастность к происходящему и, даже не пытаясь подстроиться под остальных, фальшиво затянул: «Пааамилуй, Гооосподи, люди твояаааа».

Фёдор тоже пытался петь. Но не мог справиться с нервной дрожью в голосе.

Перед Нарвскими воротами пение в передних рядах внезапно стихло. На площади вооружённой цепью стояли солдаты. Савелий, увлечённый пением и прикрывший от удовольствия глаза, заметил их всего за несколько секунд до первого залпа. Баба с ребёнком, шедшая впереди, вскрикнула и стала валиться на Савелия, выронив ребёнка из рук. Старик со шрамом рухнул на колени и начал медленно клониться вперёд.

Раздался второй залп. За ним третий. Икона в руках Савелия бешено дёрнулась. Савелий почувствовал короткое острое жжение в левом боку. Он бросил икону и, схватив Фёдора за ворот, рванулся влево и чуть назад, в сторону ближайшего дома. К его изумлению, Фёдор упирался и что-то истошно кричал. Раздался четвёртый залп. Слова Фёдора тонули в море воплей и стонов.

Их толкали со всех сторон. Раздался пятый залп. Фёдор перестал сопротивляться, и Савелий снова потащил его прочь с площади. Только забежав во двор, он понял, что ноги Фёдора бессильно волочатся по земле. Стройные залпы сменились беспорядочным треском одиночных выстрелов. Поток людей, пытавшихся укрыться в том же дворе, сбил Савелия с ног. Кто-то протоптался по нему, расцарапав сапогом ухо, но ему удалось подняться. Он потащил Фёдора вдоль стены дома.

Выстрелы зазвучали отчётливей и ближе. Солдаты получили приказ преследовать убегающих.

Недалеко от берега Екатерингофки Савелий почувствовал, что не может больше сделать ни шагу. Он отпустил Фёдора. Тот мешком рухнул в снег. Савелий упал рядом. Отдышавшись, он поел немного снега, поднялся на колени и потрогал свой левый бок. Пуля всего лишь продырявила одежду и содрала кожу. Савелий пожевал ещё снега и склонился над Фёдором.

– Федьк, – прохрипел он. – А Федьк? Ты живой ишшо? Федьк?

Фёдор был мёртв. Савелий перевернул его на живот и несколько минут смотрел на покрасневший снег. Ему всё не удавалось отдышаться до конца.

4. 1905 – 1925, ОСТАТОК ЖИЗНИ САВЕЛИЯ

На этом я завершаю свой рассказ, ибо со смертью Фёдора всё необыкновенное в жизни Савелия закончилось. Доставив труп Фёдора в ближайшую покойницкую и не испытывая ни малейшего желания строить баррикады, а тем более сражаться на них, Савелий вернулся домой. Маруся, которую Фёдор уберёг от народного гулянья фальшивым приглашением, чуть не сошла с ума от радости, увидев живого мужа.

Вскоре Кутузовым пришлось уплотниться, поделив комнату ещё с одной семьёй. Следующей осенью их младшая девочка умерла от чахотки.

Старшая девочка, Ольга, выросла и вышла замуж за рабочего Российско-американской резиновой мануфактуры Григория Вяткина, который оказался опасным психопатом и, к большому облегчению окружающих, накануне Февральской революции утонул в Обводном канале. После его смерти Ольга уехала из Петрограда в Чудово. Там она повторно вышла замуж и дожила до начала семидесятых годов, то есть умерла от старости.

Сам Савелий умер в возрасте пятидесяти шести лет, отравившись машинным спиртом. Можно ли квалифицировать его смерть как мученическую – вопрос сложный. После его смерти Маруся и прадед Михаил, к тому времени уже женатый на нашей прабабке и породивший нашу бабушку, переехали в Волышово. Потом они тоже умерли, каждый в своё время, но не от старости.

Хотелось бы, конечно, сказать пару слов о дальнейшей судьбе и окончании жизненного пути других героев этой истории: священника Георгия Гапона, императора Николая Романова, РСДРП(б) и русской интеллигенции. Но уважаемый читатель, несомненно, знает это и без меня.

Кёнигсберг дуз пуа

1. Начало

В этой истории будет много событий, сомнительных и разных.

Будет трагедия. Будет комедия. Будут привычные компромиссы между ними. Будут мужчины и женщины, на первых порах случайные, затем влиятельные и даже любимые. Проплывёт Балтийский флот, пролетят истребители шведского производства. Прошумят фанаты «Евровидения». Сделают своё сероватое дело журналисты и бойцы невидимого фронта. Не обойтись без истории и философии; никуда не деться от любви и лёгких наркотиков в самых чудесных злачных местах. Будет подтаявшая Москва 57-го. Будут верхние этажи кёнигсбергских небоскрёбов. Будут слёзы облегчения.

Только начну я всё же с российско-латвийской границы и колонны автомобилей длиной в три километра, которая хочет её переехать.

Темнеет.

Из депрессивной облачности льётся холодный дождик. Мелкорозничная торговля сутулится в целлофановых накидках, угрюмо ползая от машины к машине. На исходе третьего километра – вокруг тех, у кого всё ещё впереди, – суетится долговязый парень в красно-белой куртке с эмблемой «Кока-колы». Он продаёт фальшивые ваучеры в латвийские гостиницы.

На другом (праздничном) конце очереди, в голубой тойоте, главный полугерой Митя нервно обмахивается пластиковой папкой со своим фальшивым ваучером. Он готовится к выходу.

В потёках на ветровом стекле уже десять часов тридцать шесть минут преломляется рейндж-ровер.

– Давай ещё раз проговорю. Рига. Гостиница «Ханза Хотель».

– Ну.

– Шесть дней.

– Ну.

– К визам финским точно не придерутся?

– Наши – нет. Стопудово. Я тебе говорю: все три раза так в Кёниг ездил.

– Вот сам бы и объяснял…

– Ты водила, а не я. И папка у тебя с бумажками. Не можешь – давай сюда. Сам всё скажу. Там говорить-то нечего…

Главный полугерой Митя хлопает папкой по коленям. Невольно прикрывает её обеими руками.

– Ладно. Не надо. Сам скажу, – бурчит он.

Впереди хлопают двери. Рейндж-ровер срывается с места, ныряет под крышу таможенного пункта, выныривает на той стороне и пропадает за шеренгой безжизненных грузовиков и микроавтобусов. Вместе с ним из Митиного поля зрения наконец убирается огромный плюшевый заяц с печальной мордой, расплющенной об заднее стекло.

Митя хватается за ключ. Шевелит ногой. Тойота проезжает несколько метров и занимает место рейндж-ровера.

– Ну чё, пошли. – Второстепенный полугерой Гена нахлобучивает на голову капюшон и вылезает из машины.

Засунув папку под куртку и запахнувшись, Митя вылезает вслед.

Внутри таможенного пункта горит неоновый свет. Стоят будки паспортного контроля. Они блистают свежим стеклом и объяснениями на четырёх языках; к ним ведут дорожки с подсвеченными стрелками; там включены компьютеры с плоскими мониторами; туда посажены равнодушные женщины в форме.

Но контроль начинается не там.

– Ну чего, ребят. На «Евровидение» едем?

У стола, который справа от входа, утомлённо щурятся двое пограничников. На одного нацеплен автомат. Другой задал свой тактический вопрос и, не дожидаясь ответа, отрывается от стула.

– Мы в Ригу, у нас ваучер… – Митя лезет в папку.

– Холодно нынче в Риге, – отмахивается пограничник. – Машину-ка лучше под крышу подгони. Встают все под ливень, как лягушки… Посмотрим, чего у вас там.

Митя суёт папку Гене, скачет к машине и проезжает ещё несколько метров. Выпрыгивает из машины. Услужливо распахивает багажник.

Пограничник даже не качает головой. Переваливаясь с ноги на ногу, как благородный гусь в чёрных ботинках, он выходит в мокрые сумерки, останавливается возле передней двери тойоты, открывает её и запускает нетонкие, немузыкальные пальцы прямо в бардачок.

Там, на самом дне, под ворохом журналов и карт, под техпаспортом и последним романом известного писателя романов, Гена забыл скрепленную степлером и сложенную пополам распечатку с сайта fun.ko.

– «Кёнигсберг нэвер слипс», – зачитывает пограничник, развернув найденное. – «Ночная жизнь балтийской столицы». Тааак. Я тут это самое – явно не в курсе последних событий. Это у нас Рига теперь Кёнигсбергом называется? Или как?

Безмолвный Митя читает фальшивое удивление в глазах пограничника. Ему хочется перевести взгляд на Гену, чтобы искромсать и испепелить. Он даже пробует это сделать, но терпит неудачу.

– Сколько простояли-то? Часов десять? – сочувствует пограничник. – Больше? Теперь восвояси придётся. С административным правонарушением в загашнике.

Митя остервенело захлопывает багажник.

– Может, ааа, можно как-нибудь – в смысле, договориться? – подскакивает Гена.

Пограничник глядит на него, непроницаемо щурясь.

– Какой-нибудь другой вариант, я имею в виду… – вкрадчиво мямлит Гена. – В смысле, если мы заплатим – если мы штраф уплатим сразу – так мы вполне готовы штраф сразу…

– Да-да, мы штраф без проблем готовы, – оживает Митя.

Его рука тянется за бумажником.

Пограничник чешет левый бок и косится на тойоту, подбирая нужную ценовую категорию.

– Сто двадцать евро штраф, – заключает он.

Митя уже взял бумажник наизготовку, но виноватый Гена вклинивается между ним и пограничником и взмахом локтя даёт понять, что берёт расплату на себя.

– А рублями можно? – спрашивает он.

– Калининградскими, – отвечает пограничник. – По латвийскому курсу.

– Двенадцать к одному?

– Да.

– Ээээ…

– Тыща четыреста сорок, – подсказывает сзади Митя.

– Тыща пятьсот, – округляет пограничник. – Чтоб без сдачи.

Неистово кивая, Гена суёт руку в трусы и, придерживая ремень, аккуратно извлекает оттуда тонкую пачку банкнот. В полусвете, льющемся из окон таможни, фиолетовый лик Канта на верхней сторублёвке как никогда смахивает на крошку Цахеса.

– Вот, пжалста! – протягивает Гена лихорадочно отсчитанные банкноты.

Пограничник берёт деньги с весёлой брезгливостью.

– Не пропахли там, ничего?

Из Гениного рта вырывается застенчивый смешок.

– Да нет, честно! У меня ж там сбоку карманчик такой…

Пограничник качает головой и, широко улыбаясь, убирает деньги за пазуху. Для этого ему приходится зажать распечатку про ночные клубы между указательным и средним пальцем.

– «Деньги не пахнут» – вот что надо в таких случаях говорить, – наставляет он. – Ладно. Штраф уплачен. Проходите на паспортный контроль.

– Спасибо!

– На здоровье. Держи.

Распечатка возвращается  к Гене.

2. Межграничье

На лишние приключения денег не было. Поэтому Латвию и Литву пересекли без приключений.

Вот разве что два эпизода можно вспомнить.

Эпизод первый. В Риге пообедали с Гениной знакомой по имени Надя Олеховская. Высокая, румяная, в чёрных кружевных чулках, в многослойной пёстрой юбке чуть ниже колен, с рыжеватыми хвостиками на голове и санитарной сумкой на боку, она много говорила о вполне обыденных вещах, но Митя слушал её, как заворожённый. Во-первых, она так ему понравилась, что временами начинали сладко ныть руки. Во-вторых, обыденные вещи, о которых она говорила, происходили в другой обыденности. Надя выросла в Кёнигсберге. В Риге жила с просроченной студенческой визой. Работала «ивент-менеджером».

– И что, не проверяют на границе, что ли? – не поверил Митя. – Или ты домой не ездишь?

– Как же не езжу? Регулярно езжу. У меня половина друзей там. Сначала еду до Клайпеды. Потом через Косу.

– Он не знает, что на Косе особый режим, – пояснил Гена, словно извиняясь за дремучее невежество приятеля. – На территории заповедника, – он повернулся к Мите, – можно с литовской половины выйти свободно. Только на обратном пути документы смотрят.

Митя посмотрел на Гену с отвращением.

– Ну, допустим, – сказал он. – А как обратно?

– Ой, а обратно вообще смешно! – Надя махнула рукой и тут же машинально поправила деревянный браслет на запястье. – Тоже через Косу. Включаю дурочку и начинаю по-латышски лепетать и по-русски вперемешку. Мол, сама латышка и дядя мой латыш, гуляла-гуляла по заповеднику, глядь – уже за границей! А паспорт в Клайпеде забыла! В гостинице! Они то ли ведутся, то ли им всё равно. Главное, пускают. Представляешь?

Она засмеялась. Митины руки заныли особенно сильно.

– Прикольно, – признал он. – А я чего-то думал, вы в Шенген можете без визы вообще…

– Это тока до пятнадцати дней, – снова встрял Гена.

– Угу, – подтвердила Надя. – Пока. Наша Бухгальтер сейчас в Брюсселе на очередных переговорах. Клялась и уверяла, что с января сделают три месяца без визы, как для всех нормальных людей. До тех пор я из принципа буду через Косу ездить.

Гена захихикал.

– А мы, значит, ваще край – самые ненормальные люди?

Надин румянец стал пунцовым.

– Ой. Ребята, простите меня, старую. Не подумала совсем. Я всё больше с местными русскими тусуюсь…

– Да чего там. Ерунда, – великодушно отмахнулся Митя. – Мы всё понимаем.

Чтобы сменить тему, он отхлебнул ещё безалкогольного пива и вслух пожалел, что Надя не едет с ними. Надя сказала, что ей и самой до слёз жалко пропускать такое. Эта шутовская работа, сказала она, вечно путает все карты. Надо бы бросать, да где ж в кризис другую найдёшь. Особенно чтоб компания была кенигсбергская (Надя говорила «кёнигсбешшская», с длинным и каким-то не совсем русским «ш») и не требовала рабочей визы.

Митя и Гена кивали с пониманием.

А второй эпизод случился в посёлке Ёнишкис. По его улицам бродили мятые постсоветские люди в спортивных штанах. Продавщица местного продуктового магазина, уже приняв деньги, спросила, вы какие русские?

– В каком смысле? – насторожился Митя, сгребая сдачу.

– Московские? Западные?

– Западные, – немедленно сказал Гена.

Машина с российскими номерами стояла на другой улице.

Митя бросил хмурый взгляд на Генины ботинки.

– Ты, может, и западный. А я московский. А чего?

Он попробовал смотреть на продавщицу с вызовом.

Продавщица задвинула кассу.

– Можно поменять рубли на рубли, – сказала она с бесстрастным литовским акцентом. – Хороший курс.

У неё были большие красные руки, большое багровое лицо и гигантская взбитая причёска.

– Ааа… – порозовел Митя.

Повинуясь уколу иррациональной вины, он поменял четыре российские тысячи, отложенные на обратную дорогу. Помимо двух кантов, ему достались пятеро леоновых, двое гофманов и одна светличная с причёской из «Бриллиантовой руки».

– Всё равно не догоняю чего-то, – признался он уже на улице. – Нафига она спросила, какие мы русские?

– Нафига, нафига… На говна пирога, – огрызнулся Гена. – Не знаю. Может, для западных у неё курс лучше. Чёття ваще вдруг на патриотизм развезло?

Тут, совершенно неожиданно для самого себя, Митя взял и разорался.

– Да достало уже твоё «Кёниг то, Кёниг сё, Кёниг хуё-моё»! Ты куда хочешь, а я из Пскова, понял? Из России, понял? А не из этого – из блядюшника твоего обдолбанного! Противно ну просто, блядь…

Гена прищурился. Хихикнул, коротко и снисходительно.

– Чё ж ты туда едешь? В блядюшник обдолбанный? Сидел бы себе в Пскове…

– Да щас я… – Митя решительно взмахнул пакетом с продуктами.

Однако в следующее мгновение угас.

– Да если б не ты и не «Евровидение» твоё сраное… – буркнул он неубедительно.

– Ага. Конечно.

И оба пошли к машине.

Остаток пути до Панемуне проехали в мире и согласии.

3. Вопросы языкознания

В Панемуне повторно встали в очередь.

Подолгу стоять, впрочем, не пришлось: колонны легковушек и автобусов двигались вперёд относительно резво. Только фуры еле-еле ползли по своей полосе. Их водители, измочаленные ожиданием, курили и смотрели в асфальт.

– Штамп или вкладыш? – спросил литовский пограничник, сличая бритую фотографию в Митином паспорте с обросшим оригиналом.

– Вкладыш.

Пограничник потянулся влево. Замер. Потом резко повернулся на сто восемьдесят градусов и вытащил из металлического шкафчика свежую пачку вкладышей, крест-накрест перехваченную аквамариновой полоской с цифрами и парой литовских слов.

– Обратно здесь будете ехать?

– Да.

Через двадцать пять секунд Митя получил свой вкладыш, пропущенный через принтер и шлёпнутый ярко-оранжевой печатью. Бумага на ощупь напоминала новенькую банкноту. По краям бежал орнамент из якорей, подзорных труб и чего-то не совсем понятного («Это типа секстант такой», – объяснил потом Гена). Официальное наименование вкладыша – «Приложение к дорожному документу» – было напечатано мелким псевдоготическим шрифтом и продублировано на четырёх языках, совсем уж микроскопическими буковками. Остальной текст был столь же мелок и пятиязычен. Без перевода обошлась только одна надпись на оборотной стороне: «Утверждено распоряжением министра туризма и транспорта РЗР от 16.01.2004».

Четвёртый язык поставил Митю в тупик.

– Последний английский, второй немецкий… Этот – польский, что ль? «Уууувкладка до подроз…»  А это какой? «Би-ла-га…» Предпоследний который?

– Шведский, – ответил Гена тоном эксперта. – Ты давай лучше это – поехали уже.

Митя сунул вкладыш под стекло. Тойота тронулась, въехала на мост и покатилась через Неман в сторону калининградской заставы.

– А чего шведский? Немецкий – понятно. Польский – понятно. Английский типа международный. Типа для всех. Шведский-то с какого праздника?

– Один из государственных языков. Чтоб шведам приятно было. Чтоб они отстёгивали там. Поддерживали. Для привлечения инвестиций, короче. У них даже фишка была пиарная по этому поводу. «Шведский язык – язык Балтики» и так далее. Типа, если Кёниг – столица Балтики, как же там без шведского? – Гена потряс головой, словно изумляясь неразумности человеческого рода. – Но много им с этого не капает. Шведам же что героин, что конопля – один хрен. Ужас ужасный. А в Стокгольме молодёжь на паромы стадами грузится – в Кёниг травку курить. Какие тут шведские инвестиции?

– Понятно… – Перед мысленным взором Мити проплыл светлый образ парома, набитого обкуренной шведской молодёжью. – Погоди, если у них столько государственных языков на вкладыше. Чего на деньгах тогда русский только?

Гена не знал ответа на этот вопрос и слегка вышел из себя.

– Откуда я знаю! Я не справочное… Щас в Тильзит приедем, купишь себе учебник новейшей истории. Просветишься.

– Чё ты дёрганый такой?

– Да я не дёрганый! Я просто уже…

– То-то я и вижу.

Тойота  пристроилась в очередной хвост – совсем коротенький, машин из десяти. Из хвоста было хорошо видно, как над заставой трепыхается красно-голубой флаг с узкой янтарной полоской посередине.

Ветер дул порывисто и сильно, но небо было чистое. Депрессивная облачность, омрачавшая Прибалтику, рассосалась ещё над Ригой, пока Митя зачарованно смотрел в рот Наде Олеховской.

4. Тильзит

На калининградскую пограничницу Митя и Гена пялились сообща. Из-под её фуражки, в которой, как в Надиной сумке, было что-то от Первой мировой, продуманно выбивались натуральные золотистые волосы. Бежевая форма сидела как влитая. Ремень портупеи, протянутый по диагонали от плеча до пояса, заметно преломлялся на груди.

– Здравствуйте. Ваши паспорта и вкладыши, пожалуйста, – сказала пограничница с польским акцентом.

Митя протянул ей всё, что мог.

– Цель вашей поездки?

– Туризм.

– Посещение конкурса «Евровидение»! – дополнил Гена.

Его так накренило, что голова почти лежала у Мити на животе.

Пограничница отцепила от ремня печать и проштемпелевала оба вкладыша, ловко открывая и тасуя паспорта одной рукой.

– Добро пожаловать в Кёнигсберг. – Она вернула паспорта, и с её лица исчезло служебное выражение. – Я голосовала бы за Россию в этом году. Если она не вышла бы из конкурса. Хорошая песня.

– Спасибо! – воскликнул Гена. – Мы тоже в прошлом году за Кёнигсберг голосовали!

Митя ничего не сказал. Выруливая из зоны таможенного досмотра, он, как обычно, хотел от всего откреститься, т.е. громко напомнить Гене, что лично он, Митя, в прошлом году никакого «Евровидения» не смотрел. И не собирается смотреть в этом. И вообще никогда. Потому что ему вообще непонятно, как такое говно можно смотреть. Музыки полный ноль, собирался сказать Митя. То есть даже в минусе вообще музыка – одни сиськи, жопы и пидоры. На что Гена, как обычно, спросил бы: а сиськи-то с жопами чем тебе не нравятся? На что Митя, как всегда, сказал бы, что лучше включит нормальную музыку, а порнухи завались в интернете, без всяких ведущих и смс-голосований, и в этом русле они продолжали бы минут пять-шесть.

Если бы не помешал Тильзит.

Гена сразу же взвыл, что ничего интересного. Что времени мало и надо ехать дальше. Но это не помогло. Митя закатил машину в парковочное подземелье огромного развлекательного центра и заплатил за четыре часа.

Нет, в самом развлекательном центре не было ничего особенного. Всё особенное стояло, высилось, ходило и происходило снаружи. Причём не только на улице Победы, которая ослепила Митю сразу же после границы, но везде.

Жуть как подмывает списать у Гоголя переживания кузнеца Вакулы на Невском проспекте. Жаль, что время не то, и Митя не тот, да впереди ещё и сам Кёнигсберг, который, ясное дело, не только такой, как в испепеляющих репортажах на Первом канале, но раз в двадцать объёмней, во всех измерениях и смыслах, и как к нему подступиться, какими ужимками описать – это большой вопрос.

Если сказать, что в Тильзите из каждой дыры разом стучала и звенела вся мировая попса, как потом говорить про Кёнигсберг? Если конопляный воздух на улице Мамина-Сибиряка назвать ядрёным, как две амстердамские Вармусстрат с примесью свежих блинов и укропа, с чем потом сравнивать Каштановую аллею и прилегающий к ней район? Чему уподобить остров Канта? Что, в конце концов, сказать про тильзитские янтарные лавки, салоны, бутики, подвалы, галереи, супермаркеты, чтобы потом, в Кёнигсберге, не докатиться до самых пошлых гипербол из глянцевых брошюр, одобренных министром туризма и транспорта? И чуть не забыл: тильзитские бордели – псевдобарочные, псевдовосточные, стеклянно-хромовые, с гигантскими «M», «W» и «B» на крышах, окольцованные социальной рекламой и машинами из каждого государства в радиусе двух тысяч километров, – как их живописать да не исписаться до срока?

Про вальяжную, распаренную, понаехавшую толпу на улице лучше и вовсе не заикаться. Иначе скоро придётся выстукивать: «Уличное столпотворение в Кёнигсберге было совсем, как в Тильзите, только поплотней, повальяжней и помеждународней».

А стало быть, перепрыгнем всё это и приземлимся прямо в пахучей кофейне, от стойки которой Гена потащил Митю буквально за руку.

– Ты чё, сдурел? Отпусти.

– Это я сдурел?! – Гена отпустил Митин рукав и постучал себя пальцем по лбу. – Я?! Это не я жопой думаю. Это ты философ. Типа штакет забить и за руль? Чтоб ехать веселей было?

– А чё ты меня опекаешь? Я сто раз машину водил после косяка.

– Ты этот косяк и не видел-то сто раз. Ты его и десять раз не видел.

– Ты за мной считал ходил? – скривился Митя. – Я те говорю: в Печоры с Фёдором удолбанные ездили в прошлом году. Как на зелёный. И никто не разбился.

Гена закатил глаза, изображая отчаяние.

– Да мне-то, бился ты или не бился? Мы с тобой не в Печоры едем. Нас если гаишники местные остановят, а от тебя травой шмонит, – ты в курсе, сколько платить придётся?

– Четыре пятьсот с задержанием и депортацией, – подал голос длинноволосый бариста со среднеазиатским лицом. Он стоял у внешней стороны стойки, облокотившись на полированный бук и профессионально скучая. Пальцы его левой руки выделывали фокусы с большой трёхрублёвой монетой. Взгляд медленно скользил по пустующим столикам. – Без депортации – двенадцать.

– Тысяч? – спросил Митя, сам не зная зачем.

– Нет, блин, дюжин, – неизбежно фыркнул Гена.

– Тьфу ты, – Митя положил обратно на стойку радужное джойнт-меню с матовой ламинацией. – И чего – как в Эстонии, что ль? Взятку дать нельзя?

Бариста покачал головой.

– Обжаловать можно, – сказал он, продолжая разглядывать незанятые столики. – В антимилиции. Они в суде помогают. Иногда выигрывают… Но это надо, чтобы с собой не было. Чтобы по аромату одному упаковали.

Смысл последнего предложения Митя понял уже в дверях. Про антимилицию хотел было спросить у Гены, но споткнулся об экспертную ухмылку под кепкой. Решил потерпеть, пока не подвернётся другой источник информации.

В шестом часу вечера, пообедав пиццей и квасом, они забрали машину из подземелья и выехали на Калининградское шоссе.

5. Вражеское радио

Тильзит, хоть его и застроили под завязку бездуховным капитализмом, город всё-таки небольшой – сто двадцать три тысячи постоянных жителей по последней переписи. Калининградское шоссе, посверкав и пошумев, скоро обрывается двумя офисными высотками, за которыми дорога резко виляет и делается четырёхполосной, с забором и травкой посередине. По сторонам ещё минуты три тянутся заводы, вывезенные из Европы и пока не довезённые до Китая. Потом остаётся только сельское хозяйство.

Плюс (надо ли говорить?) мотели и придорожные кафе. До поворота на Польшу они попадаются через каждый километр. Дальше – до Вильнюсского шоссе – пореже, но на Вильнюсском от них уже натурально рябит в глазах. Гипермаркеты начинаются у Гвардейска и уже не кончаются, чередуясь с фермами и заводами прямо до Кёнигсберга. Сам город вырастает сразу за полоской зелёных насаждений (полкилометра чахловатых сосенок) в районе бывшего посёлка Заозёрье.

Весь путь занимает примерно час.

ФМ-радиостанции ловятся в изобилии. На самой низкочастотной (88,1) вещает радио «Маэстро». Там в шестом часу любят передавать раннего Вагнера.

Митя больше трёх секунд «Летучего Голландца» выдержать не смог. Снова нажал поиск.

– …ставки на тех, кто, по вашему мнению, выйдет из второго полуфинала. Итоги подведём ровно через три минуты! Звоните, голосуйте на сайте, а главное – оставайтесь с нами!..

– О! Оставь! – Генины руки нервно потянулись к радио, чтобы не дать Мите сменить станцию. – Точно! Полуфинал же через три часа!

– Вот через три часа и послушаешь, – отрезал Митя.

Гена сказал несколько плохих слов, но смирился. Ещё в Пскове они договорились, что вечером второго полуфинала найдут бар с прямой трансляцией, где Гена будет «смотреть скока влезет», в то время как Митя «заткнёт уши нафиг» и будет «пить спокойно, как нормальный человек», т.е. спиной к телевизору.

Митя снова ткнул поиск. На следующей станции играло булькающее техно с истошным женским вокалом и восточным колоритом в припеве. Минуты полторы слушали его. Гена прихлопывал себя по коленям и дёргал головой.

– Это Турция, кстати, – не удержался он в конце концов. – Зачётная тема. Один из реальных фаворитов в этом году.

Митя немедленно оторвал правую руку от руля. Поиск продолжился. На 89,7, 90,1, 90,5 и 90,9 нашлись, соответственно, российский хит с призывом «Катя, возьми телефон!», The Final Countdown, бодрые новости на польском и что-то крайне тяжёлое и хрипучее (языка было не разобрать).

На 91,7 опять заговорили по-русски:

– …ха ХА! Вы даже не думали, а мы уже всё знали! Во как! Без четверти шесть в Кёнигсберге, погода солнечная, шестнадцать градусов теплаааа… И не такие, дамы и господа, не такие ещё вещи бывают у нас на «Вражеском радио»… Сегоооодня, например, как мы и обещали, как мы и трезвонили в ваши уши просто даже больше, чем про наше всё, то есть про «Евровидение»… Сегодня в программу «Сорокапятиминутка ненависти» к нам пожаловал – ха ХА! – настоящий враг!