Текст книги "Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Заклятый.

– Заклятый враг! Я бы даже сказал, официальный, со штампом. Вам штамп поставили куда-нибудь, Сергей?

– Да нет, вроде. Ну, разве что в «Домодедове», на паспортном контроле. Обычный вполне такой штамп, с датой…

– Обычный! То есть вы хотите сказать, там не написано «персона нон-грата»? Зловещими такими буквами? «Больше не пущщщать»!

– Нет, к сожалению. – Гость посмеялся. – Только дата.

– А как это вообще, так сказать, изнутри? Процедура высылки? Зловещий стук в дверь посреди ночи? Чёрный воронок?

– Нууу, нет, всё не так романтично в наши дни… Мне позвонил чиновник из российского МИДа. С мая две тысячи восьмого, кажется, он Кёнигсберг курирует. Мой давний знакомый, кстати, ещё с университета. На год старше учился. Отношения у нас тёплые… В понедельник утром он мне позвонил. Говорит: «Ну что, Серёжа, пакуй чемоданы, тут указание прошло, будем тебя немножко высылать». Я говорю: «Окей, спасибо». Во вторник прислали замену, Дениса Хвостикова. Сдал ему дела. Помощница заказала билет. Вчера вечером собрал свой саквояжик, сегодня прилетел утренним в Гданьск. В два часа уже был дома, на Московском. Отдохнул и сразу к вам.

– Во как! Слышали, дамы и господа? First things first, а? Куда ещё податься в Кёнигсберге настоящему врагу? Сразу на «Вражеское радио» побежал! Свеженький!

– Горяченький.

– Ха ХА, с пылу с жару!.. Однако и я тоже хорош овощ. Сижу тут, допрашиваю нашего уважаемого врага, а его никто ещё и не представил толком. Клавдия, прошу тебя к штурвалу!

На слове «штурвалу» грянул кусок Шостаковича, угадайте какой. (Подсказка: Митя и Гена считают его нацистским маршем.) Погремев секунды три, он потерял половину децибелов, превратился в симфоническую версию «Я прошу, хоть ненАдолго» из «Семнадцати мгновений весны» и стал подкладкой для сурового женского голоса:

– Досье врага. Гук, Сергей Эдуардович. Родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Севастополе, тогда Украинская ССР. Отец – морской офицер. Мать – преподаватель музыки. В семьдесят пятом семья переезжает в Калининград. В девяносто первом Сергей заканчивает Московский государственный институт международных отношений, специальность – Центральная и Юго-Восточная Европа. Около двух лет работает Москве, занимаясь мелко– и крупнооптовой торговлей. В Кёнигсберг возвращается сразу после независимости. Несколько месяцев работает секретарём в аппарате правительства Екимова. В девяносто четвёртом Гук становится самым молодым соучредителем частно-государственной корпорации «Янтарная инициатива». Главной задачей корпорации, напомню, являлось создание в РЗР собственной янтарной промышленности и радикальное сокращение экспорта необработанного янтаря. В две тысячи первом и втором годах Гук – первый секретарь торгового представительства Кёнигсберга в Москве. После июльских событий, вместе с другими сотрудниками представительства, объявлен персоной нон-грата и выслан из России. С осени того же года и до прихода к власти Синей коалиции Гук – министр внешних сношений в правительстве Квасько. Потеряв министерский портфель, в ноябре две тысячи шестого возвращается в Москву, на этот раз в качестве директора московского офиса компании «Балтийское золото», де-факто посольства РЗР в России. Последняя страница: одиннадцатого июля текущего года МИД России публично обвиняет Гука в «деятельности, несовместимой со статусом коммерческого представителя», и требует в течение семидесяти двух часов покинуть территорию страны. Семейное положение: женат, двое…

– Ты что-нибудь слышал про него? – спросил Митя.

– Канешнааа, – зевнул Гена. – Новости надо смотреть. По телеку в понедельник было. Промышленным шпионажем занимался чувак.

– …спааааасибо, Клавдия! – продолжил орать ведущий. – Ууу, какой у нас враг! Не просто враг, а дважды враг. И как вас пустили-то после первого разоблачения? Велико, ве-ли-ко долготерпение российского МИДа! Скажите нам честно, Сергей, вам помощница в один конец билет взяла или сразу туда-обратно?

– Туда-обратно. – Гость задумчиво усмехнулся. – Дата открытая, но до августа надеюсь вернуться. У меня там всё-таки семья, в некотором роде. Жена, дети…

– Жена тоже шпионит?

– А как же. Непосредственно в МГУ, на геологическом факультете.

– На геологическом?!? Это ж страшно сказать! Это же стратегического значения факультет! И что ей теперь будет?

– Отпуск будет. Через месяц, правда…

– Ну хоть с детьми-то, с детьми будет что-нибудь эдакое? Сын за отца, бабка за дедку, внучка за Жучку…

– Да упаси вас бог, Володя! – Гость попытался заглушить смехом раздражение. – Дети в школу ходят, что с ними сделается? Маша пятый класс заканчивает, Эдик третий. Школа замечательная, при немецком посольстве… Сейчас отзубрят своё, и жена их сюда, в Донское… К бабке с дедом…

Пауза.

– …Вот вы не видите, дамы и господа, – немного стих ведущий, – а я тут качаю, качаю головой. Какие вегетарианские времена пошли! Где она, былая пассионарность? Ни стука в дверь, ни воронка во двор, ни жену в Казахстан на вечное поселение… – Его голос посерьёзнел. – Придётся нам, Сергей, разбираться с вами здесь. А? Что вы скажете? Готовы?

– Всегда готов.

– Итак, допрос! – Ударил гонг, и на заднем плане забегала по кругу тревожная музыка. – Сейчас Миша, заплечных дел мастер, нацепит на вас проводки и присоски… Вот тааак…

– Ой. Холодненькие.

– Ха! А он хотел с подогревом! Любишь шпионить, люби и сосенки валить! Те, кто смотрит нас на кей-ти-ви точка ко, могут оценить это зрелище… Ха ХА, красавец! Вам идут электроды, Сергей.

– Благодарю.

– … Спасибо, Миша! Итак. Напоминаю правила. Вам будут заданы вопросы. На первые десять вы можете отвечать только «да» или «нет». «Да» или «нет» на первые десять! Никакие другие варианты не допускаются. «Не знаааю», – гнусаво изобразил ведущий, – «как сказааать» и «я не уполномооочен» – сразу электрошок! Сразу! Окей?

– Окей. – В смех гостя вернулось добродушие.

– Как только наш детектор замечает, что вы врёте, раздаётся…

Гена и Митя скривились от звука, похожего на предсмертный рёв бензопилы, записанный на пластинку и резко выключенный при воспроизведении. Для пущей ясности сочный бас пропел: «Врёшь, каналья!»

– …вот такая трель раздаётся. Напоминаю, что за датчиками детектора можно следить в режиме реального времени в эфире «Катэвэ» и на нашем сайте. Всё, поехали. Клавдия!

Бумс! – ещё раз ударил гонг. Музыка стала громче, и Клавдия, снабжённая раскатистым эхом, начала допрос:

– Вопрос первый. Вы сидите на стуле?

– Да.

– Вопрос второй. Бегемоты умеют летать?

– Нет.

– Вопрос третий. У вас двое детей?

– Да.

– Вопрос четвёртый. Светлана Бухгальтер – кинозвезда?

– Нууу…

– Да или нет?

– Ну хорошо, нет.

– Вопрос пятый. Национализация «Балтнефти» в две тысячи втором была правильным решением?

– А несколько раз «нет» можно сказать?

– Можно.

– Нет, нет и нет.

– Вопрос шестой. Вы работаете на правительство РЗР?

– Да.

– Вопрос седьмой. Вы когда-либо согласовывали ваши действия с МОНей?

– Да, безусловно.

– Вопрос восьмой. Совершали ли вы, по согласованию с МОНей, действия, наносящие ущерб интересам Российской Федерации?

– Нет.

– Чё за Моня? – спросил Митя, морща лоб.

– Тсс! – отмахнулся Гена. – Хрен её знает.

– Вопрос девятый. Вы занимались в Москве шпионажем?

– Нет.

– Во гнать-то, – присвистнул Гена с уважением. – Тренированный.

– Вопрос десятый. Ваша высылка из России как-либо связана с «Евровидением»?

– Нет.

Не успел Митя открыть рот, чтобы сказать «они уже на всю голову ёбнулись со своим Евровидением», как взревела бензопила и грянуло «Врёшь, каналья!».

Ведущий и гость расхохотались в один голос

– Ай-я-яй, ай-я-яй, Сергей. Нехорошо врать-то, нехорошо… Что ж нам теперь с вами делать?

– Можно гвозди под ногти попробовать…

– Посмотрим, посмотрим на ваше поведение… Часть вторая! – Ведущий щёлкнул пальцами и переждал очередной бумс. – Допрос перекрёстный, с пристрастием. Теперь вместе с Клавдией вопросы здесь буду задавать и я. У вас есть право отвечать, как считаете нужным. Но! У вас нет права молчать. Больше двух секунд молчания – электрошок! А главное – море презрения от наших слушателей и наших зрителей, которые – я напоминаю, дамы и господа! – которые будут слать нам эсэмэски на номер один девять три семь. Тысяча девятьсот тридцать семь! Слушаем врага и оцениваем его лживость, увёртливость, стойкость. А также оцениваем его предательский потенциал! Сообщение с цифрой один – Мальчиш-Кибальчиш. С цифрой два – Барон Мюнхаузен. С цифрой три – Иван Сусанин. С цифрой четыре – Иуда! Поехали. Клавдия!

Музыка, отодвинутая после «Врёшь, каналья!» в самый дальний угол, снова стала громче.

– Господин Гук, – начала Клавдия вкрадчиво, – давайте предадимся воспоминаниям.

– С удовольствием. – Гость и в самом деле слегка крякнул от удовольствия. Митя представил, как он поудобнее устраивается в кресле, скрестив на животе облепленные проводами руки. Живот виделся Мите большим, а лицо гостя – красным и самодовольным.

– Почему вам не нашлось места в кабинете Бухгальтер?

– Так вы ж знаете, у премьер-министра небольшой кабинет совсем, – с готовностью сострил гость. – Там один-то стол еле-еле помещается…

Взззз!!! – «Врёшь, каналья!»

– Виноват! Большой, большой кабинет! Особенно без кваськовской пальмы…

– Повторяю вопрос. Почему вы не попали в правительство Бухгальтер?

– Видите ли, по Конституции, правительство у нас формирует партия или группа партий, получившая большинство голосов на выборах в парламент. Я, поскольку состоял и состою в другой…

Взззз!!! – «Врёшь, каналья!»

– Вы нам зубы не заговаривайте! – рявкнул ведущий. – В Конституции нигде не написано, что парламентское меньшинство не может быть представлено в правительстве. У вас был самый высокий рейтинг в кваськовском кабинете. Большинство синих хотели оставить вас на месте. Почему Бухгальтер вас не взяла? Отвечайте!

– Фигасе они его… – Гена затряс головой от восхищения. – Респект.

– Да клоуны они все… – Митя изобразил плевок.

– Ну, во-первых, – в голосе гостя вдруг появился азарт, – я сам не пошёл. Бухгальтер и Щукин уговаривали меня дней пять. До того дошло дело, что я начал чувствовать себя барышней ломающейся. Я им без конца задавал один и тот же вопрос: «Вы будете форсировать признание названия и вступление в ЕС?» А они мне, как попугаи: «Серёжа, пока никаких практических шагов не планируем, но ты же сам в глубине души согласен, что другого выбора у нас нет». И я на это, как попка-дурак: «Если вы поклянётесь, что до двенадцатого года никаких поползновений в этом направлении не будет, тогда я к вам пойду». Вот и вся история.

– Иными словами, вы боялись, что в новом правительстве вы не сможете так же успешно лоббировать интересы России? – проворковала Клавдия.

– Ой, я вас умоляю, Клавдия. Я вас умоляю. Лучше бы про бегемотов ещё раз спросили. Эту басенку, что я работаю на Кремль… Это чистой воды творчество Бухгальтер и её синей компании. Надо было как-то объяснить людям, почему я, такая бука, не стал у них министром, почему укатил в Москву вместо того…

– Почему вы выступаете против укрепления суверенитета РЗР? – перебил его ведущий.

Гость шумно втянул в себя большую порцию воздуха.

– Время! Отвечайте!

– Во-первых. Во-первых, я не вижу, каким образом переход под власть брюссельских бюрократов может укрепить наш суверенитет. Во-вторых – и это уже миллион раз говорено-переговорено – если мы действительно возьмёмся прямо сейчас подгонять нашу законодательную базу, особенно что касается экономики, под евростандарты, весь наш феноменальный рост, вся наша сопротивляемость кризису прикажет долго жить в одночасье. Быть европейцами – это роскошь, понимаете? Роскошь, которую мы себе пока не можем позволить. Наше благосостояние новоиспечённое держится на том, что мы работаем отдушиной. Сразу и для Востока, и для Запада. С Востока едут те, кому надоело давать взятки и стоять раком. С Запада едут те, кому надоело согласовывать с Брюсселем длину огурцов. Но заметьте! С обеих сторон едут самые предприимчивые! Я понимаю, многим хочется вывесить у себя синий флаг со звёздочками и чувствовать себя первым миром. Но не ценой же…

– Все здравомыслящие люди! – совсем уже грубо перебил ведущий. – Я цитирую госпожу Бухгальтер: «Все здравомыслящие люди понимают, что ЕС – наша единственная гарантия от повторения июльского путча». Или вы не здраво мыслите, Сергей? Или, может быть, это вы нам, как большой знаток Москвы, дадите гарантии, что по Ленинскому больше не будет бегать никакой «Народный фронт»? С автоматами и российскими паспортами?

Секунда молчания.

– Я вам дам гарантию. Я вам гарантирую, что они если и побегут, то канал «Россия» нас не подведёт. Канал «Россия» опять доложит об их победе за полчаса до начала путча.

Динамики затрещали от общего хохота. Сдобренная эхом Клавдия гоготала, как записной злодей из фильма для детей.

– «Евровидение»… – секунд через пять попробовала выговорить она. – Россия…

– Которая не канал! – всхлипнул ведущий.

– Которая большая, – всхлипнул гость.

– … Ну не смешите меня! Россия, – взяла себя в руки Клавдия, – отказалась от участия в конкурсе «Евровидение» после того, как наш оргкомитет, с личного благословения премьер-министра, заявил, что в презентационном ролике наша страна будет представлена не как «кёнигсбёг риджн», а как «зе репаблик ов вест раша». Вы при этом не только не поддержали право нашей страны выступать под своим именем, но публично заявили, что оргкомитет и лично премьер решили подпортить всем праздник. Если это не вода на московскую мельницу, то что это?

– Да потому что не за это надо бороться! – воскликнул гость с весёлым отчаянием. – Ну не раша, не раша мы! Я тысячу раз говорил…

Что он говорил тысячу раз, нам, впрочем, узнать не суждено. Митя, лицо которого уже долго делалось всё мрачней и мрачней, стукнул большим пальцем по чёрной кнопке.

– Эй! Ты чё, прикольно ж было!

– Да ну на хуй, достали уже эти клоуны, – брезгливо сказал Митя. – Какая страна, такие политики…

Гена не моргая посмотрел на него.

– Чё-то зря я тебя от косяка отговорил. С таким настроением бля только в отпуск и ездить…

Радиоприёмник тем временем нашёл станцию с минорным евротрэшем. Мимо проплыл мотель в форме ливонского замка. До Кёнигсберга оставалось минут тридцать пять. Эти минуты Митя и Гена потратили на оживлённую дискуссию, о которой с чистой совестью можно ничего не писать.

6. Совет путешественнику

Когда Тургенев осилил первую часть гончаровского «Обрыва», он резонно спросил: «И что за охота возиться с таким избитым типом, каков Райский?» Предвижу, что и ты, дорогой читатель, стойко добравшийся до этого места, уже не раз задавался вопросом: на фига автор взял в герои молодых жлобов с неприкосновенным словарным запасом? Столько интеллигентных людей вокруг некоторых – так нет же, надо было Митю с Геной выволочь на свет божий.

Автор, конечно, не Гончаров, и взятки с него гладки. Но позволь ему, читатель, то есть мне, всё же сказать несколько слов в защиту наших героев. Право, не дело воротить от них нос.

Во-первых, далеко не уворотишь. Митя и Гена повсюду – стоит только выйти из филармонии и прислушаться. Во-вторых, Митя и Гена, может, и не сразу найдут подлежащее к деепричастному обороту, но всё же суть люди с университетскими дипломами. Дипломы им выдали в псковском Политехе, после пяти лет инженерно-строительного факультета и военной кафедры. И ничего я не очерняю. Есть в псковском Политехе и более очкастые инженеры-строители, есть и более гладкоречивые. Как же им не быть? Однако ни один из них, увы, не сел в бывалую тойоту и не помчался в Кёнигсберг курить траву, ходить по профсоюзным блядям и толкаться на репетиции финала «Евровидения». А если кто и помчался, то вёл себя примерно и не попал в эпохальную передрягу, о каковой здесь речь.

Так что хватит ныть. Нет у меня для вас других героев.

А те, которые есть, пересекли полосу чахловатых сосенок, пронеслись мимо монумента «Добро пожаловать в Кёнигсберг!» и оказались в черте города. Гена – в четвёртый раз. Митя – в первый.

На официальном сайте МВД России есть раздел «Статистика». Там можно узнать, что с августа 2002-го года 1.485 российских граждан уплатили штраф за посещение «Калининградской области». Остальные или не попались, или как Митя с Геной. Кёнигсбергское Министерство туризма и транспорта за то же время насчитало почти шесть миллионов гостей из России. Две тысячи человек в день. Четыре процента населения.

Остальные девяносто шесть (как минимум)! Мой вам совет: первый раз в Кёнигсберг надо не ехать, а плыть.

Из Пярну – идеальный вариант, если не торопитесь. На пярнуском пароме в семь сорок семь утра надо выйти на палубу и увидеть два здоровенных готических шпиля, торчащих из моря. Через пару минут шпили окажутся крышами гостиниц-близнецов по обе стороны канала, ведущего в Вислинский залив. Снаружи эти гостиницы похожи на огромные средневековые башни с избытком окон, а увидеть их изнутри простому смертному не дано. По левую руку от канала будут маячить ещё несколько разномастных высоток – деловой центр бывшего города Балтийска, ныне самого западного района Кёнигсберга. По правую руку, на Балтийской косе, тему Средневековья с переменным успехом развивает дюжина менее исполинских гостиниц, но с парома их не видно как следует. Налюбуетесь потом, когда приедете на пляж.

В канале сразу смотрите налево. Там будет ещё один приступ гигантомании – крепость.  Официально она слывёт «восстановленной», но это всё сказки: такой громадины на этом месте не стояло никогда. Центральная часть крепости подозрительно напоминает флорентийский Палаццо Веккьо, вплоть до часов у основания башни. Было дело, итальянцы даже направляли ноту протеста лично премьеру Квасько, который отфутболил их к инвесторам и застройщику. Среди инвесторов обнаружились три итальянские компании. Дело переквалифицировали из архитектурного паразитизма в символ непреходящей актуальности итальянского зодчества.

За крепостью будет кусок города, опрятный и ничем не примечательный. Сразу за ним – крупнейший судоремонтный завод в Европе. Раньше он умещался в самой маленькой гавани Балтийска; теперь еле влезает в три гавани. Зрелище не то, чтобы красивое, но по-своему грандиозное.

Дальше можно очень быстро позавтракать, поскольку километров двенадцать ничего интересного, но как только опять появится берег, бегите обратно на палубу. Слева проплывёт Светлая набережная, из-за которой Квасько и наш дорогой враг Гук проиграли выборы. Больше километра аристократической четырёхэтажной застройки в молочных тонах, местами пятнистой, как осветлённые перепелиные яйца, местами в крапинку. Парапет, балюстрада и ступени на набережной – из белого известняка. Апофеоз всей этой белоснежности – мини-дворец из нешлифованного мрамора, с какими-то статуями на крыше, с площадью, фонтаном и дубликатом Потёмкинской лестницы, который упирается прямо в воду и, кажется, продолжается там, под водой, ещё ступеней тридцать.

Днём по Светлой набережной маршируют бабушки с детьми. На лестнице по вечерам целуются парочки. Пьётся слабоалкогольное пиво. Ночью вдоль балюстрады спят бомжи. Перепелиные, крапчатые и прочие здания при этом стоят полупустые.

История такая. В 2002-ом, вскоре после Смешного Путча (о победе которого канал «Россия» доложил за полчаса до начала), правительство Квасько с большими фанфарами запустило инвестиционно-строительный проект «Светлая набережная». Бывший город Светлый предполагалось заслонить от залива элитными домами. Считалось, что люди с определёнными доходами хотят жить с видом на проплывающие корабли.

Несмотря на фанфары, частных инвесторов набралось только на половину набережной. Остальное втихую построили на бюджетные средства. Создали специальный комитет для контроля над стройкой. Стоимость квадратного метра, в итоге, вышла запредельной. Кроме того, выяснилось, что корабли не только проплывают, но также гудят, дымят и оставляют на воде радужные пятна. Рядом объявился нефтяной терминал, воду к домам подвели через старую советскую сеть,  а среди потенциальных элитных жителей стало модно селиться на южном берегу залива.

Короче говоря, распродать жилплощадь на Светлой набережной не удалось. Оппозиция оклеила фотографиями пустого мраморного дворца весь Кёнигсберг. Среди директоров одной из фирм-подрядчиков нашли старого приятеля Квасько. «Квасько подружил на два миллиарда [RUK]», – зубоскалили газеты. Финал вышел трогательный: Квасько с треском проиграл выборы, а Бухгальтер с помпой и слезами на глазах открыла в мраморном дворце детскую поликлинику. Ленточку перерезала секунд десять.

Светлая набережная, напомню, слева. Оторваться от неё будет непросто, но надо: на островках, из которых состоит правый берег канала, как раз начнётся Страна Скульптур или, как её называют кёнигсбержцы, Монументальник. По утверждению Министерства туризма и транспорта, аж пятнадцать процентов всех туристов приезжают в РЗР именно ради этого зрелища. Кто его знает, как министерство собрало такие данные. («Скажите, что привело Вас в Кёнигсберг? Марихуана? Бордели? Страна Скульптур?» Вы бы что сказали? Вот и я про то же.) Но повернуть голову направо всё же стоит.

Секрет Монументальника тот же, что и у Горы крестов под литовским Шауляем. На Горе крестов всякий может прийти и воткнуть свой крест; здесь всякий может привезти и воткнуть свой памятник. Есть какая-то минимальная бюрократическая процедура, и есть базовые требования: высота не менее метра, повреждения не более 15 процентов оригинальной скульптуры, гипсовые статуи не принимаются и т. п. Есть монтажная контора, получающая субсидии от города. За смешную сумму она примет ваш памятник в порту/на Товарном вокзале и поставит куда надо (правда, с недавних пор за видное место на самом берегу канала сумму берут уже всамделишную). На пьедестале высекут имя дарителя, золотыми буквами. Разместят рекламу в глянцевом путеводителе. Жизнь, короче, будет прожита не зря.

Ленин в Монументальнике, понятно, вне конкуренции, но дорогие вожди там не гвоздь программы. Вождей навалом в парках скульптур по всей Восточной Европе. Другое дело, скажем, двухметровый бронзовый бульдог от скорбящего хозяина-миллионера. Или пятиметровый рожок для обуви. Или скворечник размером с дачный домик (внутри, говорят, каменное гнездо с каменными яйцами, но я сам не забирался). Мой любимый монумент, мраморный муми-папа, стоит в самом начале третьего острова. Он, как положено, в чёрном цилиндре. Лапы сложены за спиной. Взгляд устремлён на север.

Вот такой морской фасад. До восьмого года, пока строили новый терминал и наводили марафет в гавани, впечатление смазывал сам порт, захламленный и несвежий. Но теперь всё красиво. Так что если в Кёнигсберг первый раз, то обязательно на пароме. Не пожалеете.

7. Ужин

– Направо!

– Да там нет ни хуя направо!

– Да не следующий направо! Через один направо!

– Через один мы поворачивали уже! Там Карла Маркса твоя!

– Да там не может быть Карла Маркса! Вот, блядь, смотри! Смотри, вот она как…

– Да на хуя ты мне её в глаз-то суёшь!

– Чтоб дошло, что это не Карла Маркса!

– Я машину, блядь, веду! Ты навигатор, ты и навигируй!

– Да я те десять раз сказал, как ехать! Так ты ж не слушаешь ни хуя!

– Потому что ты карту ни хуя читать не умеешь! Только пиздеть умеешь про свой Кёнигсберг! «Тут оооо! Там оооо!» На хуй мне твоя экскурсия? Я сам вижу, где оооо! Ты мне просто, блядь, скажи: «Перестраивайся и поворачивай!» Там, где надо!

– Перестраивайся и поворачивай!!!

Иными словами, вот так, судорожно петляя по улицам Кёнигсберга и борясь с его географией, наши друзья добирались до квартиры, в которой живёт с гражданской женой и девятимесячным сыном Генин брат (троюродный).

И ведь добрались же.

Но не время для оваций. Брата зовут Пётр. Родился, вырос и вылетел из института он в Пскове, а в Кёнигсберг сбежал от безденежья: нечем было дать взятку в военкомате. Легализовался три года назад и уже имел бы гражданство, если бы правительство Бухгальтер не решило поднять ценз оседлости для российских граждан.

– Раньше было два года, – пояснил брат. – Как для Европы. Теперь четыре, как для узбеков и китайцев.

Все уже сидели на кухне, купленной в ИКЕЕ вместе с ножами, занавесками и мусорным ведром. Генин брат делил пиццы, которые разморозили на ужин. Ребёнок милостиво спал в одной из двух комнат.

– Для европейцев по новым правилам тоже четыре, – напомнила жена. Судя по тону, не в первый раз. – Это просто, чтоб единые стандарты были.

– Ага, – покивал брат скептически. – Бухгальтер у Эльки любовь всей жизни, – пояснил он для гостей. – Она хоть паранджу введи – Элька всё равно будет стоять в ладоши хлопать.

– Неправда. – Жена возмущённо запахнула ворот халата. – Ты знаешь, что со многими вещами я не согласна совершенно. Школьная реформа, например, ни в какие ворота не лезет. Но ей же тоже с партнёрами по коалиции приходится считаться. Это раз. И потом ведь, половина нападок на неё – это женоненавистничество чистой воды. Даже ты это признаёшь. Даром что жлоб жлобом.

Жена носит изящные очки и работает учительницей физики. Она гражданка по Плебисциту. Коренная.

– Куда уж нам… – Брат откусил сразу две трети облитого сыром треугольника. – Шо вы как неводные, вебята? Бевите шебе… Вот получу зимой гражданство, – прожевал он, – а весной пойду и переизберу Квасько тебе назло. Клёвый был мужик.

Жена скорчила физиономию и показала ему язык.

– А вот спорим, что он не будет участвовать?

Выпавшие из дискурса Митя и Гена методично жевали пиццу. Гена запивал пивом; Митя минералкой. Он решил, что довезёт Гену до бара, оставит его там на произвол «Евровидения», а сам, трезвый и насупленный, поедет кататься в сторону моря.

8. Неотвратимость

Митя, как говорится, предполагает, а Кёнигсберг располагает. Располагает он целой батареей средств, которые служат двум целям: 1) вытрясти из Мити как можно больше денег; 2) нанести сокрушительный удар по его трезвости и насупленности.

Вначале всё шло по плану. До бара доехали через двадцать две минуты после начала трансляции. Умолчим о том, сколько крика и нервных клеток стоило обоим это опоздание.

Гена, как только переступил порог бара, сделал вид, что с Митей не знаком. Взял разом две кружки пива и заметался среди разноязыкой толпы любителей «Евровидения». На 60-дюймовом экране извивались ногастые девушки. Грохотала песня, произведённая где-то в Восточной Европе. Свободных скамей и табуреток не было. Генино лицо уже перекосилось от фрустрации, уже опустились вооружённые пивом руки, но тут расступилась группа испанцев, стоявшая у высокого столика. Испанцы взяли Гену к себе.

Митя отвернулся от Гениного хэппи-энда. Вышел на улицу. У входа в бар шелестели деревья, мягко подсвеченные снизу. Солнце давно зашло. На проезжей части, наконец, иссяк затяжной кёнигсбергский час пик. Стоял майский вечер, спокойный и прохладный, когда запах свежей листвы теснит выхлопные газы, и хочется бесцельно бродить по городу, а лучше целеустремлённо шагать вдоль сияющих витрин и полутёмных ресторанов на самую важную встречу, а ещё лучше сидеть на скамейках, и ловить такси на другой конец города, и знакомиться с новыми людьми, и головокружительно пьянеть в ночном клубе с большими диванами, – одним словом, многообразно искать приключений на свою молодую задницу.

Нет, Митя не сдался сразу. Исступлённо трезвый, как и было задумано, он сверился с картой. Он прикинул маршрут до Балтийского района. Он даже поехал по этому маршруту, вглядываясь в щиты с направлениями и названиями улиц. Лишённый Гены, Митя не обратил внимания на то, что прикинутый маршрут пересекает Каштановую аллею. Да не абы где, а в самой гуще Торчка – ароматнейшего из всех ароматных мест Кёнигсберга.

Именно там, на перекрёстке Чапаева и Каштановой (в народе просто «Аллея»), Митя встал на светофоре. Роль этого светофора в новейшей истории трудно переоценить. Кто знает, как бы всё повернулось, не будь его там? Или покажи он Мите зелёный свет вместо красного? Лично мне вполне очевидно, что Митя промчался бы мимо, на всех парах и без тени сожаления. Он не решил бы закурить в ожидании зелёного света, не опустил бы стекло, не принюхался бы – и уж по-всякому не припарковался бы (после мгновенно проигранной внутренней борьбы) на улице Огарёва, что тоже вписывается в исторический перекрёсток.

– Охуеть, – прошептал Митя, выбравшись на тротуар. Ещё раз втянул в себя воздух. – Охуеть.

– А с чего, собственно, охуевать-то? – сказали за кадром. – Башло есть?

– Чего? – обернулся Митя.

Его взору предстал высокий мужчина в вельветовом пиджаке. И пиджак, и протёртые джинсы, и зелёная футболка с какими-то загогулинами были явно куплены в расчете на лишний вес, который так и не появился. Из-под джинсов торчали чёрные ботинки с тупыми носами. Развязавшийся шнурок на левом ботинке расстилался по мостовой. Из всего гардероба впору сидели только очки-велосипеды на широком носу. Ниже носа была чеховская борода. Выше – большой лоб и волосы, стоявшие дыбом.

– Башло, извиняюсь, есть? – дружелюбно повторил мужчина, не вынимая руки из карманов.

– …Башло?

Мужчина посмотрел на Митю новыми глазами.

– Из России?

– Ну да.

– «Башло» – это деньги. – Мужчина сложил три пальца в горсть и потёр их друг о друга. – Особенно в контексте предстоящей покупки алкоголя и лёгких наркотиков. Ты как насчёт этого? Подтянут?

– Ну да. – Митя не знал, что именно в таком контексте означает слово «подтянут». Он смело пошёл на риск.

Мужчина ёмко кивнул.

– Попотчуешь? Я тебе пригожусь.

– В смысле? – насторожился Митя.

– В смысле! – подтвердил мужчина. – В прямом. Первый раз в Кёниге, я ведь правильно понимаю? Внове всё?

– Ну как бы да…

– Вооот. Буйство глаз, половодье чувств. А я объясню и посоветую. Рогер, – он вытянул руку.

Митя пожал её.

– Дмитрий.

– Очень приятно, Дмитрий. Следуй за мной. Я отведу тебя в самое гостеприимное место на всей Аллее. – Он развернулся и пошёл к перекрёстку, не дожидаясь Митиной реакции.

Да и какая, если уж на то пошло, могла быть у Мити реакция? Мучительные сомнения? Праведный гнев? Или другие преступления против психологической достоверности?

Взял да пошёл следом.

9. Сорняк или так

На перекрёстке они развернулись на триста пятнадцать градусов, лицом к югу и сотруднику милиции в синей форме.

– Привет, Володя, – деловито бросил Рогер.

– Салют, Рогер. – Милиционер перенёс вес тела на другую ногу. Для этого ему пришлось на секунду оторвать спину от фонарного столба. Фонарь был сделан под девятнадцатый век.

– Здрасте, – пошевелил губами Митя.