Текст книги "Без срока давности"

Автор книги: Константин Гурьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Потом в том же городе Париже на кладбище Сен-Женевьев де Буа поставили памятник, символизирующий могилу генерала Кутепова.

Забыли, правда, в такой суматохе, а может быть, намеренно упустили из вида, что легенда эта выросла из предположений эмигранта и известного журналиста Владимира Львовича Бурцева, который к тому времени уже почти полвека выискивал врагов всюду, где только возможно. Этим, собственно, и жил.

Забыли и то, что именно он был человеком, подтолкнувшим к роковому решению самого Бориса Савинкова, которого чекисты обманом завлекли в Совдепию.

То ли ошибся тогда Бурцев, советуя Савинкову, то ли, напротив, весьма тонко сыграл роль, приготовленную ему другими… Бог весть… Мало ли их, таких бурцевых…

Между тем Александр Кутепов после своего исчезновения еще довольно долгое время был жив и здоров. Собственно, генерал Кутепов исчез добровольно, в соответствии с тонко рассчитанным планом, и сделал это для того, чтобы нанести ненавистным большевикам очередной «решающий удар». И это было одним из звеньев хитроумной операции, которая возникла, как это часто бывает, в результате случайности.

Впрочем, кто знает, где пролегает грань, отделяющая «случайность» от «закономерности»?…

Все началось с того, что особоуполномоченный ГПУ по Туркестану Кирилл Фомич Поздняков в городе Актюбинске в январе 1929 года случайно встретил своего старого знакомца. Но, пожалуй, здесь «случайности» и прекращаются.

О Позднякове – подробнее, ибо сам по себе был он человеком легендарным. Достаточно было бы и того, что в ВЧК Поздняков работал с 20 декабря 1917 года, то есть с момента ее основания, и был к тому же большевиком с дореволюционным стажем. Но присутствовала в биографии Позднякова страничка, делавшая его человеком необыкновенным. Именно ему было поручено весной 1918 года возглавить тайную экспедицию, которой предписывалось вывезти из Екатеринбурга, из России, семью бывшего российского императора Николая Романова. Именно ему…[1]1
  Подробнее об этих событиях рассказано в романе «Тень императора».


[Закрыть]

Общеизвестно, после таких операций люди оказываются приобщенными. Вот, и положение Позднякова возле Дзержинского стало особым. Именно – особым! Единственная привилегия – самые важные дела, самые рискованные поручения. Опасность провала – максимальная, но и доверие растет, как на дрожжах.

Но летом 1926 года Феликс Дзержинский, основатель и бессменный руководитель ВЧК и ее наследниц, скоропостижно скончался. Труп его еще не остыл, а за пост уже началась схватка, но, как и положено в тех кругах, тайной. Впрочем, та борьба вышла далеко за пределы спецслужб, и на то были иные причины.

Власть еще не пришла в себя после смерти Ленина. Разные люди, различные силы пытались встать во главе страны, во главе партии, потому и возникло несколько группировок. Каждая состояла из разношерстных людей, и было в этом противостоянии важно все!

А тут – такое!

Все понимали, что ЧК в предстоящей борьбе может сыграть роль важную, а то и решающую. И тот, кто овладеет ЧК, овладеет и партией, и страной.

Тогда, летом 1926 года, силы всех сторон были примерно равны, поэтому и решение было принято компромиссное: председателем О ГПУ стал Вячеслав Менжинский. Он долгие годы был заместителем Дзержинского и, следовательно, был политически нейтрален, ибо тот не простил бы никакой ангажированности: сам знал, какую роль может сыграть ЧК. Помнил эсеровский мятеж восемнадцатого года и внимательно следил, чтобы все занимались своим прямым делом и не отвлекались на интриги. Это в Феликсе, между прочим, многим и не нравилось, но кто посмеет высказать обвинение герою революции?

А Менжинский… Да и назначение его выглядело вполне естественным: во-первых, сохраняется преемственность. Во-вторых, Менжинский сейчас нужен для того, чтобы готовить условия для победы мировой революции. Ведь именно Менжинский практически руководил всеми зарубежными операциями.

Однако все понимали и другое: тяжело больной Менжинский – фигура промежуточная, временная. Отдавая все силы закордонным операциям, он вынужден будет передать кому-то все внутренние дела, то есть, фактически, всю реальную работу. А это означает, что надо готовиться к решающей схватке. Как всегда бывает, кто-то оказался проворнее, убирая опасных конкурентов. Многие в Позднякове видели вероятного претендента, вот его и убрали от Москвы подальше. И повод был найден прекрасный!

В 1924 году, после создания Союза Советских Республик, Туркестанская АССР прекратила свое существование, и на ее месте возникали Узбекистан, Таджикистан и другие республики. Создавались и новые органы власти, но жизнь, по обыкновению, ставила задачи быстрее, чем находили решения, и чекисты натыкались на то, что плохо согласовывали свои действия. А время тревожное, напряженное. Вот и решено было отправить Позднякова, с его опытом и авторитетом, с особыми полномочиями, которые позволяли бы ему принимать решения, выходящие за пределы отдельной территории.

А он и не огорчился такому повороту событий. Честно говоря, после смерти Дзержинского многое стало меняться в ЧК. А она должна была всегда оставаться ЧК, как бы ее ни называли. ЧК – это содружество защитников Революции, а не место для подковерных схваток между своими! Вот пусть в Москве и грызутся.

Поздняков прибыл в Туркестан весной 1927 года и сразу же окунулся в работу, тем более что дел было много! Работая здесь, хочешь – не хочешь, а с традициями приходилось считаться. А они тут таковы, что человеку непривычному легче легкого попасть впросак. Работать приходилось сутками напролет, держа в голове все, что происходило в пределах его ответственности, плюс то, что далеко выходило за ее рамки, но другого выхода Кирилл Поздняков не видел!

Работая без устали, Поздняков преследовал главную цель: он должен был вернуться в Москву, в центральный аппарат. А для этого надо провести операцию, которая заставит вспомнить о нем и вернуть на Лубянку.

Между прочим, о возвращении ему намекали и во многих высоких кабинетах в Москве, куда он захаживал по старому знакомству. Говорили люди серьезные, отвечающие за свои слова и облеченные властью, готовые помочь всем, что было в их распоряжении.

Такие намеки Поздняков выслушивал с улыбкой, как шутку дружескую, но неудачную. Он понимал, что каждый, кто сейчас предлагает помощь, потом попросит возврата долгов, и возврата сторицей.

Понимал Кирилл и другое: хорошая работа, сама по себе, его никак не выделит. Честная работа – обязанность чекиста и коммуниста, и награждать тут не за что!

Рывок наверх могла дать какая-то исключительная ситуация, какой-то особый случай, совершенно немыслимый!

Что это будет за случай, Поздняков не подозревал. Однако был уверен – случай этот придет. Он в ту пору часто брал в руки роман молодого писателя Фадеева «Разгром» и читал стремительно, перелистывая подряд по несколько страниц. Главным для него было добраться до конца и прочитать заключительную фразу: «нужно было жить и исполнять свои обязанности».

Вот он и жил, и выполнял. Поэтому не размышляя, а действуя, приехал в Актюбинск. Там и увидел человека, которого встречал летом и осенью 1919 года при штабе Колчака.

В ту пору Поздняков все еще работал по «делу Романовых» и вынужден был крутиться в непосредственной близости от штаба Колчака. Там же они и встретились. Впрочем, весьма условно, учитывая их положение и статус!

Поздняков, которому недавно исполнилось двадцать, скрывался в то время под маской «штафирки», то есть гражданского прохвоста-спекулянта, который по каким-то своим темным делам отвлекает господ штабных офицеров. А человек, которого он сейчас встретил в Актюбинске, носил в ту пору генеральские погоны и проходил по коридорам и лестницам стремительно.

Позднякову тогда омские товарищи сообщили, что человек этот, генерал Защепа, отправляется с особым поручением адмирала Колчака к Деникину для переговоров. Точнее, к известному генералу Кутепову.

Будто когда-то этот самый Защепа и Кутепов служили вместе, однако Защепа тогда был полковником, а Кутепов носил капитанские погоны и с той поры сохранил глубокое уважение к Защепе.

Тогда это Позднякова мало интересовало, а сейчас…

Впрочем, и теперь Поздняков не стал спешить. Уж если не скрывается человек, если каждый день ходит на работу, значит, не убежит. Ну, конечно, если не спугнуть его неловкими движениями. Именно поэтому Поздняков сам занялся этим делом, никого не привлекая. Работалось легко, задорно, как в юности. И спать не хотелось!

Многое, ох, многое, надо было обдумать. Генерал, да еще лично знакомый с бывшими вожаками белых, это был материал богатый!

Но и его следовало использовать осторожно, не спеша, не перегибая и не ускоряя. Нужна была схема, в которой генерал Защепа займет свое место. И схема эта не должна была сразу уходить куда-то из Туркестана. Доложи Поздняков сейчас о Защепе, и дело сразу заберут в Москву. И понятно: там собирается вся информация, а тут, на периферии, только отдельные кусочки, место которым – в общей картине, то бишь в столице. Позднякову объявят благодарность, тем и закончится!

Этого допускать было нельзя категорически.

И мысль медленно двинулась в другую сторону

Спустя несколько дней схема начала прорисовываться. Недаром Позднякова привлекали к разработке самых важных операций еще со времен Дзержинского.

Именно из тех времен выплыло название, ставшее в основу всей конструкции: РОВС.

Спустя два дня все было готово. И в случае успеха Позднякова непременно переведут в Москву, потому что он только начнет важнейшую комбинацию. А конечной целью ее будет РОВС.

Задачу борьбы с Русским общевоинским союзом поставил в свое время сам Дзержинский, едва узнав, что такой союз создан.

Поздняков помнил то самое совещание, на котором докладывали о создании РОВСа, и реакцию Дзержинского.

– Иными словами, – подвел он тогда итоги обсуждения, – белогвардейские недобитки собрались в одну кучу. С одной стороны, это удобно. Теперь мы знаем, где нужно вести наблюдение за всей этой сворой. Но, с другой стороны, теперь, на глазах друг у друга, они не только осмелеют, но и начнут петушиться, все время подталкивая себя к драке. Необходимо как можно тщательнее не только собирать материалы, но и выискивать тех, кто уже давно осознал всю пагубность Белого движения. В конце концов, эти люди, воевали за Россию в годы мировой войны и могут принести ей пользу и сегодня.

С тех пор к РОВСу, конечно, подобрались с разных сторон, и пощипали его достаточно, но замысел Позднякова в самом деле имел размах грандиозный!

Спешить и суматошиться в этом деле не следовало, и Поздняков оставил Защепу под присмотром проверенного человека. Надо было проследить за его связями, чтобы потом использовать все возможности!

Вновь Поздняков приехал в Актюбинск уже в апреле. Встретился со своим человеком, который несколько месяцев был тенью генерала Защепы, и был разочарован: никаких особенных контактов вне службы.

Есть трое приятелей, с которыми раз в неделю, по субботам, играл в преферанс. И только. Играли после обеда, который вместе и готовили. За обедом и во время игры пили коньяк, но умеренно, можно сказать, баловались.

По воскресеньям с утра Защепа уходил «в гости» к врачу местной больницы, женщине сорока одного года, одинокой. Квартировала она у хозяев, но вход в ее половину был отдельный, так что она и Защепа вполне могли верить в то, что встречаются тайком.

Приходил часов в десять утра, уходил часов около восьми вечера, и уж в тот день к столу более не садился. Видимо, насыщался человек по всем статьям.

И – все! Не за что уцепиться!

Сложно, конечно, но Позднякова таким не напугаешь. Думал Кирилл Фомич недолго, решил, что пришла пора самому вступать в дело. Времени, к сожалению, маловато, не может он тут дни проводить, чтобы не появились вопросы: что, дескать, особоуполномоченный тут нашел?

Вечером Поздняков дождался окончания рабочего дня и отправился следом за генералом. Можно было, конечно, ждать его в известном месте, ибо по пути домой Защепа заходил в столовую и ужинал там. Чекист, однако, рассудил иначе: надо прогуляться следом. Если есть за человеком какой-то грешок, он непременно проявит свое беспокойство, а тогда его и взять за шкирку проще простого.

Но Защепа шагал уверенно, даже, можно сказать, бодро.

В столовой сел посредине зала за свободный столик. Тоже штрих, отметил Поздняков. Человек с опаской сел бы в уголок, в крайнем случае возле стены, чтобы сзади некто не подобрался. Значит, генералу скрывать нечего?

Поздняков сидел за своим столом и жевал пирожки с ливером, когда Защепа двинулся к выходу. Надо немного подождать, прежде чем идти следом, решил Кирилл, но все пошло по-другому.

Неожиданно Защепа сел напротив. Помолчал несколько мгновений и заговорил:

– А я вас давно жду, – произнес он так, будто только что они беседовали о чем-то обычном, повседневном. – Честно говоря, уже устал. Давно бы пора все закончить. Хотел сам прийти, да все отговорки выдумывал. Поверьте, господин чекист, сейчас даже облегчение испытываю. Вы удивитесь, а у меня сейчас мечта появилась. Как только осознал, какие перемены грядут, сразу мечта появилась.

Защепа улыбнулся искренне, широко.

– Замечали, что мечта появляется тогда, когда человек в тупике жизненном оказывается? А у меня она самая простая – выспаться в своей кровати. Знаете, я с пятнадцати лет спал на солдатской кровати, готовил себя в Суворовы. И так – почти сорок лет. Учтите, при этом бывало спал и на земле, и на полу. А потом, когда все закончилось … ну, а может, наоборот, только началось… Так вот, стал я себя обманывать, будто просто отвык от домашней жизни и мягкой постели. Купил кровать, перину, подушки пуховые…

Защепа снова улыбнулся, и снова – искренне.

– Не поверите, белье постельное заказал, чтобы вручную мастерица пошила. У меня, знаете ли, была еще до германской, любовница из петербургского света, графиня. Она меня к хорошему белью и приучила.

Впрочем, не о графине я, а о том, что приготовил кровать великолепную, а кому спать в ней придется теперь – неведомо. Интересно, кому теперь мое имущество отойдет?

Он глянул в глаза Позднякову, и было в нем только спокойствие человека, совершившего то, что и хотел совершить.

И Поздняков решился:

– На сегодняшнюю ночь и ближайшее время – вам. Я не буду вас арестовывать, если договоримся. Присматривать будем, а арестовывать – нет. По-моему, контактов и связей у вас нет, Лев Ефимович.

Тому, что его назвали настоящим именем, а не вымышленным, Защепа ничуть не удивился, принял как должное, а вот, обещанием не арестовывать был поражен:

– Как это – не будете? А ну как есть контакты, и я сегодня убегу?

– Тогда – ваша удача, но мнится, что вы сегодня выспитесь наконец-то, генерал, – улыбнулся Поздняков.

Когда вышли на улицу, поинтересовался:

– Скажите честно, не жалеете, что не убежали тогда?

Защепа ответил сразу, и видно было, что вопрос этот он для себя решил давно и бесповоротно.

– Жалел! Что врать-то? Потом успокоился, понял, что Бог меня от беды уберег. А последние лет пять радуюсь, что не убежал, поверьте – радуюсь! Мне, знаете ли, как-то прислали… – Он осекся, потом откашлялся, продолжил: – Прислали газетную вырезку с рассказом Аверченко. Я с ним, между прочим, неплохо был знаком когда-то, и его «Письмо Ленину» читал со смехом и удовольствием. А сейчас, уже после его смерти, прислали из последних его рассказов.

Защепа остановился, раскрыл свой портфель, достал лист бумаги.

– Вот, переписал. Рассказ называется «Трагедия русского писателя». Выдумка, конечно, понимаю, но вы послушайте, как Аверченко своих собратьев передразнивает!

Защепа остановился, надел очки, развернул лист.

– Вот, слушайте, русский писатель в эмиграции отвечает своей жене: «Мало ли что. Начну так: «Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге. Высокий молодой человек шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской…» – Постой, разве такая улица есть в Петербурге? – А черт его знает! Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности – Невскую улицу». А послушайте-ка, как он заканчивает – «Была большая дождика. Погода был то, это называй веритабль петербуржьен. Один молодой господин ходил по одна улица по имени сей улица Крещиатик. Ему очень хотелось манжэ. Он, заходишь на Конюшню, сесть на Медведя и поехать в ресторан, где скажишь: – Гарсон, рабинович и одна застегайчик с ухами».

– Ну, Аверченко – писатель. У него свой мир – его работа, – заметил Поздняков.

Защепа поморщился:

– Это вы на ваших занятиях по политграмоте рассказывайте. Это ведь тот самый Аверченко, который над Лениным и большевиками ерничал! Да что я…

Защепа убрал бумагу в портфель.

– В прошлом году был у меня старый мой сослуживец, поручик Саша Лукомский. Три года жил в Харбине. Так он рассказывал, как наши офицеры девиц на панель вытаскивали. Между прочим, таких же беженок, эмигранток из русских семей. Просто хватали и тащили на панель, представляете! Офицеры!

Защепа прошагал несколько шагов, потом повернулся к Позднякову, деланно улыбнулся:

– А вы спрашиваете, хочу ли я туда? Самому-то не смешно? Служил у нас молоденький прапорщик Туркул. Антон, Тонечка. Такой, знаете, скороспелка. В мирное время поступал в военные училища, да никак не получалось. А началась германская, окончил экстренный курс и – в армию. Дослужился до штабс-капитана к октябрю семнадцатого, к вашей, то есть, революции. А потом – в герои, в военачальники. Дослужился до генерала. Потом – после Крыма – эмиграция. И оказался Антоша в Болгарии. Болгары, доложу я вам, к нам, русским, относятся с трепетной любовью. Как-никак, а мы их от турок освободили.

Так вот, поднялся в Болгарии крестьянский бунт. Требовали мужички земли, как всюду. Власти ничего сделать не могут, сами трясутся.

– Это вы мне к чему рассказываете?

– А к тому, что Антоша Туркул со своими дружками это восстание в крови потопил! Восстание, любезный мой непредставившийся собеседник, это толпа мужиков с топорами и вилами, а не красная конница в открытом бою! И не дело офицера – убивать безоружных мужиков!

Защепа махнул рукой:

– Ладно, впрочем. Простите мою несдержанность, но мне никогда еще не приходилось так откровенно говорить с большевиками. Вы ведь большевик?

– Большевик, – улыбнулся Поздняков. – И оплошность свою хочу исправить.

Он протянул руку:

– Поздняков Кирилл Фомич, особоуполномоченный по Туркестану.

– Это вы, получается, вроде чекистского генерал-губернатора? – улыбнулся Защепа, пожимая руку.

– Именно так.

– Не соизволите ли на чашку чая?

– Сейчас – нет. Думаю, Лев Ефимович, вам надо прийти в себя и подумать о нашей встрече. Что касается чая, то я наведаюсь к вам завтра в это же время. Если предложение будет в силе – попьем и чаю.

Защепа задержал руку Позднякова.

Поздняков понял и подтвердил:

– Следить не будем. Мне бы хотелось, чтобы вы сами сделали выбор. Хотя, мне кажется, вы его уже сделали.

2010, июнь, Санкт-Петербург

КОРСАКОВ

Все-таки Питер отличается от других российских городов. Трудно точно сформулировать, в чем именно эти отличия заключаются, но они есть, они почти очевидны, но именно эта неуловимость и делает их настоящими «отличиями».

Корсаков шел по перрону Московского вокзала в толпе таких же, как он, приезжих, и таких же, как шагавших рядом с ним, встречавших.

Плотный паренек, стоявший на перроне, перегородил дорогу. Корсаков попытался обойти его, но тот оставался на пути.

Игорь вспомнил рассказ Ани Дымшиц, напрягся, но в это время заверещал мобильник.

– Игорь Викторович, говорит Рабельник Иван Прокопьевич. Все в порядке, вас встречает мой внук, идите за ним.

Корсаков протянул руку:

– Корсаков.

– Маслов. Я сопровождал деда на похороны Александра Сергеевича, – пояснил паренек.

Рабельника Игорь узнал сразу. Внешне он напоминал великого француза, генерала Шарля де Голля, был высок, жилист, бодр, и даже «р» у него был раскатистый, как у французов!

Корсаков, сел к Рабельнику на заднее сиденье, поздоровался.

– Вы к нам надолго? – поинтересовался тот, пожимая руку, и ясно было, что это не праздное любопытство.

– Посмотрю, как пойдут дела.

– Ясно, – кивнул Рабельник. – Тогда, давайте по порядку. А по порядку, это, извините, начиная с меня. Вчера со мной приключилась некая история.

И, пока выбирались на Суворовский проспект, рассказал о визите «Нины Сергеевны» и ее коллег.

– Вот, после этого я вам и позвонил.

– Простите, Иван Прокопьевич, но почему мне?

– Мне о вас рассказывал Зиновий, и, кроме того, я и сам читал о вашем расследовании «расстрельного дела».

– Вы о Романовых?

– О них. Зиновий хвалил вас как профессионала, а, с другой стороны, повторюсь, я своими глазами видел эффект от ваших выступлений.

Он помялся немного, потом продолжил:

– Поверьте, я переживаю не за себя. Мы с Зямой ровесники, и цепляться за дни просто глупо. Все имеет свои пределы, и жизнь – тоже. Дело глубже и, как бы сказать, сложнее по последствиям. Ну и потом… Зенин советовался со многими, в том числе и со мной, о том, чтобы передать вам некоторые наши материалы, так что я просто хотел вас сориентировать по теме, если можно так выразиться.

Потом повернулся к Корсакову и уточнил:

– Конечно, если вы не против.

Ну, что же, пока все развивалось в выгодном для Корсакова направлении, и на искренность Рабельника надо было ответить такой же искренностью. Иначе с такими людьми нельзя. Не тем лыком они шиты…

– Да, я уже знаю о вашем решении. Не люблю банальности, но вы очень многое делаете для сохранения Истины.

– Не я, – прервал его Рабельник.

– Простите?

– Я не из этой команды. Просто сложилось так, что наши пути пересеклись и мы кое-что делали вместе.

Рабельник отвернулся, посмотрел в окно.

Потом продолжил:

– Если уж вы ко мне приехали, значит, и у вас есть какой-то интерес, но давайте по правилам. Моя инициатива, мне и продолжать. Мы с Зямой, как я уже сказал, почти ровесники, и в органы пришли почти одновременно, и арестованы были почти одновременно. Правда, по разным причинам. Зяму скорее «до кучи», а меня – по делу. Шел я по улице, вдруг слышу крик милиционера. Смотрю, на меня бежит мужик уголовного вида. Ну, я вытаскиваю пистолет, чтобы его задержать, – Рабельник улыбнулся, видимо, вспомнив картину. – В общем, уголовник этот оказался проворнее и опытнее меня. Меня толкнул, пистолет выхватил. Правда, я его сразу схватил за ногу, потом уронил, началась свалка, его повязали. Но он успел до этого три раза выстрелить. Вообще-то, стрелок из него, как из дерьма пуля, но расстояние было небольшое, и милиционеру он в плечо попал. Ну, а вообще, стрельба в центре города, вокруг люди… Сами понимаете… Короче говоря, я, пожалуй, рад был, когда получил пять лет. Мог всерьез загреметь.

Рабельник хотел продолжить, но внук его перебил:

– Дед, приехали.

Квартира находилась неподалеку от Петропавловки, и окна ее выходили в сторону Невы.

В квартирке царил порядок, близкий к идеальному, удивительный для одинокого пожилого мужчины и какой-то «неживой». Все было аккуратно расставлено по местам, никакой пыли и грязи. Только рабочий стол являл собой островок творческого бедлама в этом царстве порядка.

Дав гостю пройти от дверей по коридорчику, хозяин спросил:

– На кухню желаете или в комнату?

– А какая разница?

– Да никакой, просто если будем пить кофе в комнате, то больше суеты, – усмехнулся Рабельник.

– Тогда, естественно, на кухню.

Пока наслаждались ликером, пока хозяин вдумчиво и церемонно варил кофе, пока его пили, Рабельник продолжал свой рассказ:

– Да, получил я, значит, свои пять лет и был отправлен в лагерь. Так бы и отсидел свой срок, но началась война. И это еще не все. Просто лагерь находился не то чтобы на самом Крайнем Севере, но далеко. А когда война началась, когда немец попер, стали заводы и иные промышленные объекты вывозить на восток. И получилось так, что в ближайшем районном центре создалась одна из точек размещения этой эвакуированной промышленности. Ну, а теперь представьте: заводы привезли с рабочими. Иначе стояли бы заводы без толку. Рабочие, конечно, прибывали с семьями. А «семья» – это не нынешние семьи, которые только по выходным все вместе встречаются.

Рабельник досадливо поморщился.

– Тогдашняя семья – это человек пять-семь. Их куда-то надо селить, им надо какую-никакую повседневную жизнь организовать. В общем, так сказать, бытовые проблемы налицо. А бытовые проблемы, это, вы же понимаете, и разные столкновения приезжих с местными, и драки, и воровство, и все такое.

С другой стороны, сюда же повалили и шпионы, и диверсанты, и вся иная подобная шушера. И с ними проблем еще больше. Ну, а теперь прикиньте, какой штат у НКВД в таком райцентре и как он может решать свои задачи.

В общем, в конце октября приводят меня к начальнику лагеря, а там какой-то капитан госбезопасности сидит. Едва я вошел, начальник лагеря мне кивает на этого капитана, а тот подталкивает мне по столу бумагу: ознакомьтесь. А там черным по белому: в связи и тэдэ считать отбывшим срок и освободить в распоряжение капитана Ермакова.

«– Прочитал? – Прочитал. – Распишись. Давай знакомиться, я – капитан Ермаков». Вот так и попал я в тот райцентр.

Ермаков мне еще пообещал, мол, буду присматривать, и если что – обратно ехать недолго. Но, честно говоря, я не столько по свободе истосковался, сколько по работе. Врагом народа-то я не был и стать им не мог!

Но, поскольку был я недавним зеком, поставили меня на заботы, с государственной тайной не связанные. Так, всякое хулиганство, драки, убийства. Да-да, были и убийства. Но, между прочим, выявил несколько настоящих диверсантов и шпионов. Как ни крути, школа-то у меня отличная была. В общем, оказался я вскоре на хорошем счету, и тот же самый капитан Ермаков меня и к званию представил, и к первой награде.

А потом, к концу войны, решили, видимо, что везти заводы назад слишком хлопотно, и оставили их в том самом райцентре, подняв его, правда, до уровня областного, область новую создали.

Ну, а в области и управление областное должно быть. В общем, окончательно я перешел в милицию, и всю жизнь так проработал. Вот так.

Ну, а потом, уже в пятидесятые, оказалось, что и Зяма там же сидел, неподалеку от этого областного центра, то есть, получается, от меня. Увидел я его случайно, на вокзале. Едва-едва узнал, так он изменился. Ну, подошел, попросил его предъявить документы. Он документы подает, хочет представиться, как привык за десять лет, а я его спрашиваю: узнал? Узнал. Ну, бери свои манатки, пошли ко мне. Он, вроде, надо билет оформить, но я уже власть имел, говорю: посажу тебя на любой поезд, не волнуйся.

В общем, всю ночь мы с ним водку пельменями закусывали. Утром я на работу собираюсь, ему говорю: ты отсыпайся, а вечером я тебя на лучший поезд посажу. А Зяма отвечает: спасибо тебе за все, но мне домой надо. Ну, я его, конечно, проводил и отправил.

И не видел его много-много лет. Пока он ко мне сам не приехал, уже сюда, в Ленинград.

– Вот, собственно, и вся преамбула. Не утомил я вас?

– Нет-нет, все очень интересно, продолжайте, – попросил Корсаков.

– Так вот, дальше-то и следует, собственно, моя просьба, о которой я вам говорил. Второй раз мы увиделись уже через много лет. Приезжал Зяма ко мне по вопросу, который интересовал его и его товарищей. Получилось так, что я оказался к этому делу причастен, но совсем с другой стороны.

Рабельник замолчал, и Корсаков, подождав несколько секунд, спросил:

– Так что за дело?

Рабельник пожевал губами.

– Ну, мое дело – рассказать, ваше – верить или нет. Речь идет о заговоре Генриха Ягоды. – Иван Прокопьевич посмотрел в глаза Корсакову. Игорь лукавить не стал: доверие собеседника было много важнее умолчания.

– Странно, что мы независимо друг от друга занимаемся одним и тем же, – усмехнулся он и увидел, как в глазах Рабельника мелькнула веселая искорка.

– Зяма в вас не ошибся, – признал он. – Ну, тем более, я продолжу. Вы, Игорь Викторович, извините, знаете мало и только с чужих слов. А меня это коснулось всерьез, и вчерашнее столкновение – тому подтверждение.

Зяма ко мне приехал потому, что начинал я службу под началом Глеба Бокия. Он, между прочим, один из создателей ВЧК, человек невероятно авторитетный, можно сказать, легендарный. По личному указанию Ленина он создал секретный отдел и возглавлял его двадцать лет.

– Что за отдел?

– Вот и Зяма приехал с тем же вопросом. Дескать, ты у него работал, должен знать. А я, поверьте, ничегошеньки не знал. Во-первых, повторю, работал я там недолго, и до настоящих дел меня не допускали. Во-вторых, Бокий выстроил всю работу отдела исключительно «под себя». Задания давал частные, очень определенные, так, что целостную картину мог составить только он сам, и никто более.

– Так уж и никто?

– А вот сами посудите. Когда Ежов по приказу Сталина пришел в органы, он, естественно, стал все перетягивать на себя. Дошла очередь до Бокия как его заместителя. Ежов требует отчета, а Бокий отказывается. Дескать, работа делается, но работа совершенно секретная, разглашению не подлежит. Ежов и так, и эдак – никакого толку. Он, конечно, к Сталину. Так, мол, и так, Бокий не хочет отчитываться. Сталин на Ежова накричал: что значит, не хочет отчитываться? Бокий – ваш заместитель, а вас назначил ЦК. Ежов возвращается и гордо Бокию выкладывает козыря: отчитывайся, поскольку меня назначил товарищ Сталин. А Бокий отвечает: а меня назначил товарищ Ленин. Пусть он и снимает. Вот такая история.

– И что?

– Известно что. Разоблачен как изменник, шпион и развратник. Хотя, конечно, устранили как политического противника.

– Ну, какой он противник? – удивился Корсаков. – Пользуясь сегодняшней терминологией, – замминистра, и только. Власти-то у него не было.

– Как раз у Бокия она вполне могла быть, и еще какая! Первое время в версию о том, что в политической борьбе двадцатых-тридцатых годов Бокий вел свою игру, мало кто верил. Но потом стали появляться… как бы лучше сказать…факты, намеки… косвенные доказательства, что Бокий что-то затевал. Возможно, нечто очень серьезное! Не исключено, что он принимал участие в самых разных схватках за «красный трон».

– Что вы имеете в виду? Я не понимаю. Ведь битву выиграл Сталин.

– В середине двадцатых-то? Нет, конечно. Сталинское господство в двадцатые годы – миф, рожденный Троцким. Будь Сталин так всемогущ, зачем бы ему были нужны сражения последующего десятилетия?

– Ваш Сталин был параноиком, – возразил Корсаков, не ощущая, однако, внутренней уверенности.

Рабельник промолчал и, подождав немного, продолжил, будто не слышал ничего:

– Вопреки внедренному мнению, борьба велась не такая простая, как нас учили в школах и институтах. У нас ведь принято считать, что решался вопрос: кто возглавит партию и чей портрет будут таскать на демонстрации. А вопрос-то стоял принципиально: куда и как должно пойти человечество? Проще говоря, за кем оно пойдет? А если не прятаться за слова, то вопрос стоял так: а почему бы мне не стать на место Ленина, если уж он умер? Многие рвались к трону «вождя», которое оказалось свободным. И встать во главе человечества гораздо важнее, чем встать во главе партии, согласны?