Текст книги "Без срока давности"

Автор книги: Константин Гурьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Раздался телефонный звонок. Житников, отвечая односложно, глянул на часы, вздохнул, то ли с облегчением, то ли с сожалением. Закончил телефонный разговор и обратился к Корсакову:

– Мне пора бежать, да и вам нужно время подумать.

2010, июнь. Москва

Расшифровка телефонного разговора, состоявшегося 6 октября сего года между Житниковым А.П. и Решетниковым А.П. Личность вице-премьера Решетникова идентифицирована по номеру телефона и тонально-лингвистическому методу

Житников: Здравствуйте, это я! Звоню, как вы велели.

Решетников: (после паузы) Ах, да! Узнал. Ну, что?

Ж.: Ну, мы сейчас только с ним виделись. Он немного напуган, конечно, этой историей…

Р.: (перебивая) Думаете, генерал хулиганит?

Ж.: Больше некому.

Р.: Так, ну, и что дальше?

Ж.: Наш друг считает, что материалы могут быть здесь.

Р.: Где это «здесь»?

Ж.: В Москве.

Р.: Почему он так считает?

Ж,: (после паузы) Есть обстоятельства…(замолкает)

Р.: Ах, да! Забыл… Ну, ладно… А вы как считаете, не врет?

Ж.: Не похоже.

Р.: Может, доит нас, как коров?

Ж.: Вряд ли. В конце концов, его расходы оплачиваю я, так что ваши тревоги мне непонятны.

Р.: Ну, ладно, ладно. Деньги – не главное, важен результат.

Ж.: Я тоже так считаю, поэтому и не ломаю голову над его верностью, понимаете?

Р.: Вы его намерены ориентировать на поиски … материалов?

Ж.: Погодите, погодите. А вы-то позвонили, куда хотели?

Р.: Куда? Ах, да… Позвоню, позвоню…

Ж. (напористо): Да, вы понимаете, что они могут просто исчезнуть? Зачем нам подключать кого-то, если вы сами можете их просто взять?

Р.: Не орите! Я вас нанял не для того, чтобы вы мне указания давали! Вы должны делать свое дело…

Ж. (перебивая): Да что вы, как красна девица, все считаетесь местами? Вам нужен результат, и мне тоже! Так надо его добиваться, а не тратить время на дискуссии. В общем: я заряжу людей на поиски, но если у нас сорвется, а я говорил, что мой уровень гораздо ниже вашего, то уж не взыщите!

Р. (примиряющее): Ну что вы так остро реагируете! Мне тоже надо подумать, я тоже заинтересован в результате (молчание). Хорошо. Пусть Корсаков работает по своему усмотрению и отчитывается перед вами, а я запущу свои механизмы. Если завтра мне дадут отрицательный ответ – приступаете вы, ясно?

Ж.: Да, это – другое дело. Это – конструктивно.

Р.: То есть вы считаете, что и я не совсем потерян? Ну, спасибо.

Начало в 11.43; окончание – 11.48.

Доложено Плюснину С.С. в 12.55, поскольку он отсутствовал, а пользоваться любым видом связи было запрещено.

Виза по прочтении: Контролировать Корсакова не менее, чем тремя группами, плюс – электронное отслеживание всех контактов. Плюснин.

2010, июнь. Москва

РЕШЕТНИКОВ

Последние две недели вице-премьер российского правительства Александр Прохорович Решетников чувствовал себя чрезвычайно плохо. Плохо спал, уставал очень быстро, и часто ловил себя на том, что не понимает собеседников. Совещания проводил как-то нервно, рассеянно, а иногда и вовсе сворачивал, хотя ни один вопрос еще не был решен.

Близкие к Решетникову люди терялись в догадках, пытались выведать, не грозит ли беда «сверху», но ничего определенного никто не знал.

Сам Решетников понимал, насколько странно он сейчас выглядит со стороны, понимал, что нужно взять себя в руки, но не мог. Просто не мог.

Иногда ночами он просыпался и лежал в темноте, то ли размышляя, то ли вспоминая, а скорее всего мечтая. Да, да, наивно, по-детски мечтая.

Если бы он только мог повернуть время вспять, вернуться в ту пору, когда был обыкновенным счастливым «новым русским» и думал только о том, как прекрасна жизнь!

И никакая сила не заставила бы его снова идти на ту встречу, которую сейчас он то и дело вспоминал, проклинал и не мог забыть.

Совершенно ненужная встреча, но понял он это позднее, когда стало ясно, что его сделали современным модифицированным «кабанчиком». В начале девяностых так называли простачка, на которого хваткие ребята вдруг сваливали невиданное богатство и положение. «Кабанчика», делали, например, управляющим банком или директором экспортно-импортной фирмы, усаживали в прекрасный кабинет, оснащали очаровательной и уступчивой секретаршей, «мерсом» с водителем и персональными охранниками. В общем, полная программа обеспечения счастьем!

И за все это надо было только подписывать бумаги, которые позволяли бы друзьям тех самых хватких ребят, которые помогли получить все это счастье! Да, какие проблемы! Что мы, не люди что ли? Не должны помогать друг другу? И «кабанчик» помогал изо всех сил и от всей души. Подписывал и подписывал, зная, что на кончике пера его ручки находится громадная власть!

Не догадывался он, что власть эта ему не принадлежит, а лишь выдана на время. И вся его «власть» ограничена тем, чтобы открывать финансовые потоки для тех, кому это нужно.

Время от времени у правоохранительных органов накапливались вопросы к «кабанчику»: слишком уж странные и преступные люди пользовались его благосклонностью. Люди, которые не просто грабили страну, но еще и сражались с ней. И тогда органы, стоящие на страже государственных интересов, вдруг ощущали желание «побеседовать» с «кабанчиком», уже ожиревшим от роскоши и сознания своего всесилия.

И в этот самый момент приходил конец и силе, и роскоши, и самой жизни. Бедный «кабанчик» нарывался на пулю или на яд, или на случайно вывернувший из-за поворота автомобиль в самом неожиданном месте, и уносил с собой тайну многочисленных махинаций и комбинаций, за которые ему и доставалось его «счастье».

Решетникову приходилось встречаться с десятками таких «кабанчиков». Иногда он знал, что это «кабанчик», иногда – нет. Но уж о внезапной смерти бедняги узнавал почти сразу же. Честно говоря, не очень их жалел, вспоминая старую народную истину о фраере, которого сгубила жадность.

Себя самого Александр Прохорович жадным не считал и был убежден, что всего в этой жизни добился своим умом, своими руками и прочими мужскими достоинствами. Путь от скромного экспедитора кооператива до хозяина сети магазинов, до директора департамента и до вице-премьера российского правительства он проделал сам. Во всяком случае, так он считал. До поры до времени.

Он все понял только после той самой встречи.

В конце девяностых к ним в город приехала какая-то группа экспертов. Занималась эта группа заводами, которыми изобиловала область с незапамятных времен. Когда-то территория нынешней области была частью нигде официально не обозначенной Империи Демидовых, которые стремительно вырвались на поверхность деловой и политической жизни во времена Петра Великого и выковывали щит и меч той новой Российской империи, которую он создавал.

Демидовы, как известно, ушли в тень, но память о них жила. В обыденном сознание она жила, конечно, в первую очередь, в форме каких-нибудь эффектных диковинок, вроде, например, Невьянской башни, которую сразу же было приказано ставить так же криво, как знаменитая Пизанская. И приезжали смотреть, любовались, ахали и охали. Решетникову повезло: он познакомился с директором Невьянского завода, восторгавшимся и лелеявшим историческую память. Вместе они забирались на башню и любовались видом с такой высоты, что дух захватывало!

Но для серьезных людей память хранилась в тех заводах, которые Демидовыми когда-то были созданы, а уж потом, другими людьми, развивались, кем-то лучше, кем-то хуже, но всегда – для России!

Эти заводы встали намертво в начале девяностых и за десять лет, казалось, умерли. Но нашлись люди дальновидные, оценившие главное достоинство этих заводов, а точнее, тех мест, где они расположены. По преимуществу это были так называемые «почтовые ящики». Секретные заводы, закрытые города, особый социальный климат, особая система въезда в город, особые отношения.

Исчезновение этих заводов было недопустимо. Оно было равнозначно разрушению станового хребта, так сказать, всероссийского позвоночника, вокруг которого все, собственно говоря, и зарождалось, и развивалось веками. И стали появляться люди, готовые действовать!

Но любое серьезное действие начинается с подготовки, вот к ним в область и приехала эта «группа товарищей». Выглядели «товарищи» сурово, подтянуто и разговоры вели только «по существу».

Фирма Решетникова в ту пору занималась поставками продуктов питания. Магазины его располагались в районах, которые нельзя было назвать «элитными». В свое время Решетников рассудил, что деньги в этой стране лучше делать не на величине наценки, а на количестве проданного. То есть лучше каждый день продавать большое количество какой-то мелочи, чем раз в месяц продавать, например, навороченный автомобиль или какую-нибудь поездку на тот конец света. Ну, вот, такая деловая стратегия была у Саши Решетникова!

Его и пригласили, казалось, только для того, чтобы намекнуть: сможешь своими магазинами обеспечить потребности многочисленного, но небогатого населения этих городов, – откроются новые возможности развития бизнеса. Саша намек понял, стал обсуждать детали. Разговаривал он в основном с невысоким толстячком, который постоянно потел и платок из рук не выпускал. Потел-то он, потел, но дело свое знал хорошо, цифрами жонглировал, как циркач апельсинами. Знал, где и что выгоднее закупать, на каких условиях, куда везти, где разгружать. В общем, как говорится, вопросом владел!

Он и пригласил Решетникова в поездку по этим самым городкам. Там, не спеша, они вдвоем расхаживали по городу, прикидывая, где лучше поставить магазинчик. Ну, а по пути болтали о всякой ерунде, о вещах несерьезных.

Когда собирались покидать последний из тех городов, что были намечены на эту поездку, устроили «товарищеский ужин» на «служебной даче» завода, расположенной в очаровательном месте за городом.

За столом почти не сидели, благо можно было прогуляться по уютным аллейкам. Вот и прогуливались Саша Решетников и толстячок, когда навстречу им попался руководитель «группы товарищей». Он встал посреди дорожки так, что миновать его было невозможно, и, глядя в глаза Решетникову, спросил его спутника:

– Ну, как думаешь, потянет он Департамент экономического развития?

Помолчал и добавил:

– Для начала, конечно, для начала.

Решетников еще не успел понять, что он только что услышал, и соображал, о нем ли это говорят, когда прозвучал ответ:

– Потянет, ручаюсь. Ну, если не потянет, я сам буду помогать.

– Ручаешься, значит? – переспросил старший и, получив утвердительный ответ, сказал Решетникову:

– Поедем обратно – садись ко мне. Поговорить надо.

Через неделю в области разгорелся невиданный скандал.

Невиданный не по тому, что обсуждали, а по тому, как это обсуждали. Открыто и долго. И в газетах, которые, как до этого говорили, были в кармане вице-губернатора, и на телевидении, включая частное, которым владела дочь губернатора, и в автобусах, и в очередях. Обсуждали открыто, хотя еще совсем недавно сама такая мысль могла напугать человека со слабыми нервами.

Губернатор подал в отставку, на его место с приставкой «ИО» посадили заместителя председателя областной думы, и Решетников сразу же вспомнил, что именно председатель чаще других ездил с тем самым «руководителем группы товарищей». «ИО» на третий день пребывания в должности пригласил частного предпринимателя Сашу Решетникова в свой кабинет, из которого тот вышел уже директором областного департамента Решетниковым Александром Прохоровичем.

Была какая-то магия в том, что теперь его так и именовали – сначала фамилия, а уж потом имя-отчество. Порядок такой!

Инструкции «ИО» ему дал самые точные:

– Мне тебя рекомендовали как человека знающего и самостоятельного, и задачу я перед тобой ставлю одну-единственную: сделать так, чтобы честно работающий человек точно знал, что ему есть для чего зарабатывать деньги, понял? Чтобы, поняв это, он в день выборов пришел голосовать за меня, ясно?

Саше было ясно, и на этом распрощались.

«ИО», вскоре ставший губернатором, оказался человеком слова: в дела Решетникова он не лез, ограничиваясь его отчетами. Недоброжелателей и интриганов не слушал и результаты получал те, которые ему были нужны. А в день выборов в тех самых бывших «почтовых ящиках» за него проголосовало почти все население.

Играл новый губернатор или нет, но вечером того памятного дня, когда все толпились вокруг, прилюдно обнял Решетникова и громко сказал:

– Я такого не ждал. Люди поверили не только мне, но и тебе, значит, и нам всем. Ура, ребята!

Директором департамента Решетников поработал недолго. Два раза он вместо губернатора докладывал на совещаниях в столице, толково отвечал на все вопросы, и никто не удивился, когда после перестановок в правительстве новый премьер сделал Решетникову «предложение, от которого нельзя отказаться».

– Вы не занимаетесь интриганством, не ищете высоких покровителей и, несмотря на все, добиваетесь высоких результатов. А это, по нашим временам, лучший показатель. Так что…

И Александр Прохорович Решетников стал вице-премьером. Почти полгода у него ушло на то, чтобы выстроить «под себя» всю систему управления, которая была ему подотчетна. Приходилось и уговаривать, и ломать, и угрожать, и наказывать. Но своего добился и систему выстроил.

Проблемы начались, казалось, «на пустом месте».

Вопросы, находившиеся в его ведении, были важны, и никто не удивился, когда Решетникова вызвал президент. Доклад прошел гладко, вопросы были серьезные, по сути, и ответы были соответствующие. В конце беседы президент, ломая официальный ход беседы, улыбнулся:

– Ну, будем считать протокольную часть законченной. Теперь давайте, жалуйтесь на тех, кто мешает.

Улыбка все еще играла на его лице, но глаза не улыбались. Глаза, казалось, жили отдельной жизнью.

– Я не совсем понял, – признался Решетников. – Мне никто не мешает. Мы не всегда можем сделать то, что хотим, но это естественно и никакой помощью исправлено быть не может.

Улыбка сошла с лица президента:

– Вообще-то, я очень редко слышу такие ответы, – признался он после недолгого молчания. – Чаще просят кого-то приструнить, кого-то поставить на место, кому-то запретить. А ты – молодец. Спасибо, до встречи.

«До встречи» в устах президента было своего рода гарантийным талоном. Дескать, придешь ты сюда докладывать еще не раз, никуда не денешься. Работай и не волнуйся.

Так его и понял Решетников.

Через несколько дней позвонил его бывший начальник, губернатор. Поинтересовался планами, спросил, не собирается ли проведать родные места, похвастался рыбалкой. Понятно, что «просто так» такие звонки не делают. Решетников сообразил и ответил «в тон»: давно собирался, но, вот, не знал, примет ли хозяин. В ответ губернатор бурно обиделся, обозвал «оторвавшимся от родной почвы» и пообещал лично отхлестать веничком в бане.

Рыбалку отсидели добросовестно, хотя улов был неважнецкий, скудненький. После рыбалки отправились в баньку. Не в модную сауну, а в обыкновенную русскую, с парилкой. Баньку, кстати, всю полностью, смастерили губернатор с отцом и двумя братьями. И дача эта была его собственной, а не государственной. Правда, когда-то это место называлось базой отдыха завода, где нынешний губернатор в ту пору директорствовал, да чего уж помнить о таких мелочах. Другие-то и побольше умыкнули!

В баньке сидели основательно и время делили примерно поровну между парной и застольем. Но пили умеренно, больше говорили. И тема оказалась для Решетникова неожиданной и пугающей.

После самых общих тем: кого и куда вскоре переведут, кого снимут, кого назначат, все тот же «старший по группе товарищей» Иван Данилович Стецик начал настоящий разговор.

– Ты, Александр Прохорович, человек умный и работать умеешь, но в этом и твоя проблема.

– Не понял, – искренне признался Решетников.

– Вижу, что не понимаешь, потому и собрались тут. Значит, ситуация вот какая: закрутилась вокруг тебя интрига.

– Интрига? Вокруг меня? Кому это я помешал?

– Сейчас трудно сказать, но помешал ты многим и, похоже, всерьез. Иначе не было бы этой возни.

– Не понимаю.

– А ты не спеши. Мы тебе сейчас все по полочкам разложим и свой план наметим. Начнем с того, что многим ты не глянешься. Не нравишься своей независимостью, своей принципиальностью, тем, что думаешь стратегически и печешься о благе страны, которой управляешь, а не о своем кармане. Ну, я хотел сказать, что ты заботишься о своем кармане не в самую первую очередь, – понимающе улыбнулся Стецик.

– Ну, бесплатно работать я и не подписывался, – вскинулся Решетников.

– Да, что ты, что ты! – взмахнул рукой Стецик. – Какой же дурак будет на «дядю» пахать! Не о том речь. Как раз, мы считаем, что ты ведешь себя очень прилично, даже порой скромненько. Но это – твое дело. А наше дело – вот какое. Нам надо производство поднимать, расширять и укреплять. Все эти «газпромы-нефтепромы» рухнут, а заводы останутся. И потом, сколько там рабочих? Одна шушера кабинетная в основном. А на заводах этой публике делать нечего, тут рабочий человек нужен. Поэтому наша задача – развивать производство, сохраняя рабочий класс, укрепляя страну. Повторяю, в этом – наша задача. Ну, а ты, как мы думаем – человек тоже наш.

Стецик замолчал, глядя на Решетникова в упор. Дождался кивка, мол, не ошибаетесь – ваш. Продолжил:

– А раз наш, значит, и заботы у нас общие. Слишком часто стали о тебе говорить президенту, и это – плохой знак, понимаешь?

– Нет, – признался Решетников.

– Твой ответ, за который президент тебя похвалил, дескать, не ищешь виноватых, сам работаешь, не всем понравился. Тем более настораживает реакция президента. Понимаешь – почему?

– Давайте уж, рассказывайте, – попробовал улыбнуться Решетников.

– Все-таки мы в тебе не ошиблись, – одобрительно хлопнул ладонью по столу Стецик и повернулся к губернатору. – Андрей Васильич, давай.

Губернатор Луконин с готовностью принял слово:

– Значит, Саша, так. Это мне рассказал верный человек из Администрации Президента. Там тоже идет драка, каждый думает о себе и о своем будущем и ищет «запасной аэродром». Сейчас не менее трех групп волей-неволей объединились в желании тебя сожрать. При каждой возможности ссылаются на тебя. Прежде все говорили, дескать, трудно с тобой договариваться, а недавно пластинку сменили. Уже не меньше трех раз говорили президенту, вроде как в шутку, дескать. Решетников-то у нас скоро совсем самостоятельным станет. И напоминают о Касьянове. Дескать, кто Касьянова поддерживает, известно, а вот, интересно, кто стоит за Решетниковым. И самое важное, что никого из нас не называли, понимаешь?

Решетников невольно откинулся на спинку кресла. Судьба бывшего премьера Касьянова еще у всех была свежа в памяти. Работал человек, работал, а как только перестал нравиться, мигом против него объединились и выдавили.

Касьянова тогда все, кому не лень, обвиняли в том, что ему помогают «из-за бугра».

– Придумают мне покровителей «оттуда»?

– Ну, что-нибудь в этом роде, – похвалил Стецик. – Голова у тебя светлая, это точно, но одному там трудно будет. Мы тут покумекали, взвесили все и прикинули так: через пару недель начнут новую волну. Пойдет речь о том, что ты и сам плетешь какую-то интригу.

– Да, мне-то это зачем? – вскинулся Решетников.

– Вот чудак человек. Голова у тебя светлая, а выдержки мало, – мягко упрекнул Луконин. – Мы-то знаем, что ты тут ни при чем. И хотим тебя не только предостеречь, но и предохранить, помочь тебе. Так что ты сиди и слушай.

– Вот это – хорошее предложение, – усмехнулся Стецик и наполнил рюмки.

Выпили, помолчали, энергично закусывая.

– Ты, Саша, сейчас должен быть стократ аккуратнее и осторожнее и вести себя, как образцовый пионер, понимаешь? Чтобы никаких историй, в которых можно узреть при большом желании твои контакты с кем-то «оттуда». Сейчас, если ты заметил, квасной патриотизм снова растет в цене. Того и гляди, начнут ходить в хромовых сапогах и плисовых шароварах. Так что – минимум контактов. Судя по всему, сейчас на тебя начнут валить побольше таких дел, которые предусматривают частые вызовы к президенту для отчета. А тут есть две опасности. Первая, ты заиграешься и перешагнешь ту грань, которая тебя отделяет от хозяина, а это, брат, уже хамство, за которое накажут. Так бывало, и будет еще со многими. Вторая, если ты не ошибешься, то тебе помогут. В крайнем случае, спровоцируют обоснованное недовольство президента. Он – тоже человек и подвержен всем земным слабостям. Игра эта, Саша, серьезная, рискованная. Мы не планировали ее для тебя, но так получилось в силу обстоятельств. Зато теперь, если выдержишь, можно подумать и об очень серьезном деле.

– О каком? – спросил Решетников, и все, сидящие за столом, переглянулись: не шутит ли?

– Ну, сам посуди, если ты с нашей помощью осилишь всех, то есть полный резон подумать и о дальнейшей карьере, а? – после продолжительной паузы проговорил Стецик. И сразу же будто, отметая все сказанное, предложил: – Пошли-ка, мужики, погреемся, а то у меня уже яйца замерзли!

Расставались спокойно, даже весело, но уже по пути в Москву Решетников начал ощущать легкую тревогу.

Если началась атака, значит, есть какая-то цель. То есть понятно, что цель – это он сам, его смещение. Вообще-то, если говорить только о материальной стороне вопроса, то проблемы в этом нет. Ему гарантирована безбедная старость в нескольких странах на выбор. Там есть и стол, и дом, как говорится, и денег хватит не две-три жизни. Но он знал и другое. Все, что у него есть, было приобретено, действуя «на грани». Почти все его «операции» могут быть признаны незаконными. Конечно, в те времена все только так и действовали, но сейчас-то времена другие, и решать будут по-иному. В зависимости от того, какая поступит команда. Решетников понимал и другое: команду эту отдавать будет не президент. Ему-то скандалы мало что дают, но и «тушить» каждое «разоблачение» он тоже не станет. Не царское это дело.

Обдумывая ситуацию снова и снова, Решетников подумал, что ему нужны и надежные гарантии. То, что «группа товарищей» его выбрала, хорошо. А если они передумают? Кто им помешает, кто их проконтролирует?

В конце концов, он ведь не собирается их предавать! Он просто хочет усилить свою безопасность. Сами же сказали, что он им нужен.

Именно тогда он вспомнил Лешу Житникова, политтехнолога, который крутился, устраивая те, самые первые выборы.

1929, март. Москва

ЯГОДА

Когда впервые неосознанные ощущения и предчувствия начали переплавляться в разрозненные, несвязные слова, ему стало беспокойно и неуютно. Мысли он отгонял, старался думать о чем-то другом, больше времени проводил вне кабинета, уезжая на конспиративные квартиры. И от раздумий отвлекало, и радость приносило. Среди его агентов было много молодых, приятных женщин, которых, видимо, возбуждали сама его должность и положение. Время с ними текло легко и весело, но все равно он ощущал, что где-то в глубинах подсознания ворочаются все те же мысли.

Спустя несколько дней мысли стали приобретать форму развернутых предложений, но он всеми способами старался их не замечать, не слышать, не воспринимать. Однако он знал, что рано или поздно любая мысль начинает рваться наружу и стремится быть услышанной…

Почему-то именно тогда он вспомнил сказку о царе Мидасе, который так и не смог промолчать о своих ослиных ушах. Выболтал тайну прибрежным камышам, а те разнесли ее всему свету. И все узнали. Все!

А тут-то и ждать не надо. Стоит узнать одному человеку, и все!

Это известно ему лучше прочих, ему – первому заместителю председателя ОГПУ Генриху Ягоде! Столько разных тайн и секретов к нему стекается…

После того как летом 1926 года скоропостижно умер Дзержинский, вся реальная власть стала перетекать именно к Ягоде. Формально во главе ОГПУ оказался Вячеслав Рудольфович Менжинский, который, однако, больше интересовался заграничными делами, любил рассуждать на темы глобальные, всемирные, а повседневную практику внутри СССР недолюбливал. Ну, что с него взять, со шляхтича! Самому лень было делом заниматься, а любую попытку что-то решать без его одобрения воспринимал как личное оскорбление, разносы закатывал. В общем, положение, конечно, не ахти. Вот и приходилось действовать на свой страх и риск.

А обстановка была смутная, непонятная. Кто с кем дружит, кто с кем воюет? Вроде все ясно: есть Генеральный секретарь товарищ Сталин, который выполняет волю партии, и все обязаны этому подчиняться. Не ему, Сталину, лично, а его, Сталина, должности генсека. Обязаны-то, обязаны, а на деле? Все друг друга обвиняют в нарушении «ленинских принципов»! Смех, да и только!

Смех-то смех, а вот приходится все время быть начеку, как бы не вляпаться во что-нибудь эдакое, за что потом отмерят полной мерой!

Правда, постепенно все дела Ягода начал переводить на себя, освобождая Вячеслава Рудольфовича от «текучки». А как же не помочь больному товарищу?

А тут еще удалось через круги «творческой интеллигенции» пустить слух, будто вопрос о высылке Троцкого был решен по предложению Ягоды. Будто бы сделал он это, обидевшись на Троцкого, обозвавшего Ягоду краснорожей посредственностью. Кто сможет проверить, как было на самом деле? И авторитет товарища Ягоды рванул вверх, как на дрожжах, потому что «мстительный и жестокий»! Вот тогда и поняли, что без него ни одно важное дело не сделать.

Давно, ох, давно играл с огнем товарищ Троцкий. Казалось бы, серьезный человек, заслуженный, герой Октября и Гражданской войны. Впрочем, на этом и сгорел!

В общем, после того как Троцкий был отправлен в Алма-Ату, все, кто еще мечтал затеять «борьбу со Сталиным», похоже, притихли.

Ягода уж было решил, что настали спокойные времена, когда можно пожить для себя, ан нет! С доносов бывших сторонников Троцкого друг на друга все и началось.

Своеобразное «досье», которое Ягода держал только в памяти, не доверяя бумагам и сейфам, начало складываться еще весной 1928 года, когда «альбатрос революции» принудительно улетел в Алма-Ату.

Стоило Троцкому оказаться далеко, как связи с ним стали слабеть с каждым днем. И возникли проблемы. Вот представьте себе, возникла ситуация, которую надо бы обсудить. Ехать в Алма-Ату? Поездка «туда – обратно» займет несколько дней, это – раз. Там, между прочим, Лев Давидович под присмотром, и запросто с ним не встретиться. Приходится ждать удобного момента, это – два. Ну и главное в том, что Лев Давидович, как Господь Бог, любит говорить «притчами». Значит, его советы надо еще как-то истолковывать! И зачем тратить время, если потом все равно начинаются споры?

В общем, начались метания, поиски новых лидеров. А уж тут много желающих появилось. Разные претенденты – разные группировки, это понятно. Вот они друг о друге и «информировали».

И такая там лилась грязь, что Ягода иногда впадал в полное оцепенение: что же творится! Куда подевались те идеалы, в верности которым так часто клялись с высоких трибун? Все готовы продать друг друга с потрохами, не испытывая никакого смущения!

«Ну, что же, – подумал Генрих Ягода, – сама ситуация заставляет думать о решительных мерах. Иначе не только революцию прошляпим, но и всю великую страну.

Всю поступавшую информацию в Объединенном главном политическом управлении (ОГПУ), конечно, обрабатывали и докладывали наверх. Докладывали серьезно, объективно, зная, что в ЦК ВКП(б) тоже получают информацию от тех же самых «товарищей».

Так или иначе, к концу марта 1929 года у Ягоды накопилось огромное количество «сообщений» и «сведений», «информирующих об антипартийной и антигосударственной деятельности», и они просто напрашивались на систематизацию. Вот тогда-то все и стало приобретать зримые очертания. Стала складываться некая конструкция, пока еще неясная, но напоминала она о себе весьма настойчиво.

Генрих Григорьевич натыкался на нее то и дело, несколько раз в день. И всплывала она по самым разным поводам. Конструкция эта приобретала самые разные очертания. Иногда Ягода оказывался в тупике, и тогда конструкция обновлялась почти полностью. Но думать об этом уже стало потребностью. Непреодолимой потребностью.

На эту мысль Ягоду натолкнули, сами того не желая, два человека. С одним из них, народным артистом Союза ССР Началовым Василием Ивановичем, Ягода часто оказывался в компании. Большого таланта человек, значит, и потребностей великих!

Вот однажды прощаясь после затянувшегося «ужина с девицами», Началов обнял Ягоду и выдохнул ему прямо в ухо:

– Очень уж вы себя недооцениваете, дорогой мой Генрих! – Подумал, уткнувшись губами куда-то в ухо Ягоде, и прибавил: – И совершенно напрасно. Совершенно. Поверьте.

Потом поцеловал и отправился домой.

А Ягода с этими словами заснул и с ними же проснулся. И раздумывал над ними долго.

Он и сам уже в глубине души давно сравнивал себя с теми, кто рядом или даже выше. Сравнивал и понимал: эти людишки – ему не чета! Все они – мелочь!

Мелочь мелочью, а каждый на своем месте. И поставлен он туда могучей силой, которая преодолела самого товарища Троцкого! Бороться с этой силой так же бессмысленно, как, например, с грозой. Хоть как ты ее осмысливай, какие планы ни придумывай, а ударит молния, и нет тебя!

Новый тупик заставил Ягоду на время оставить назойливые мысли, и это его немного успокоило. Он стал спокойнее, веселее, работоспособнее. Даже дома стал появляться чаще. Словно ждал чего-то.

Вторым, кто одарил идеей, стал известный ученый – академик Евгений Тарле.

Впрочем, с академиком лично Ягода знаком не был. Да, разве это важно, когда сталкиваются великие мысли разных людей! Сталкиваются, чтобы породить новые идеи, еще более важные и серьезные!

Просто-напросто попался в руки Ягоде донос на академика. То ли подлец писал, то ли дурак, а скорее всего завистливая умница, и речь шла об идеях, которые историк «распространяет». Излагал их, как выяснилось, в беседах с коллегами, на семинарах студентам, то есть в профессиональном сообществе, где и положено новые идеи обсуждать. Но – высказывал, значит, сам факт этот присутствовал. И рассказывал, дескать, Тарле разные провокационные истории, подталкивающие неких «заговорщиков» к «насильственному свержению».

Трудно сказать, что заставило Ягоду обратить внимание на этот глуповатый донос, но Генрих Григорьевич дал указание «прояснить вопрос».

Прояснили. Сперли записи некоей дамы и принесли Ягоде в кабинет. Стал читать и обмер.

Тарле рассказывал истории, в самом деле удивительные! В 1795 году еще мало кому известный генерал Наполеон Бонапарт случайно оказался в Париже, когда сторонники свергнутого короля готовили переворот. И действовали так открыто и самоуверенно, что правительство от страха остолбенело. Казалось, все!

В последней надежде хватались за соломинку, но только генералы защищать правительство отказывались, потому что частей, верных правительству, почти не осталось. Такой вот соломинкой и стал Бонапарт. У Бонапарта, генерала-артиллериста, солдат тоже не было. У него было другое. Генерал понимал, что рассуждения не имеют смысла. Во всяком случае, они всегда уступают действию!