Текст книги "Без срока давности"

Автор книги: Константин Гурьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Войну Грибков встретил на погранзаставе, поэтому, узнав, что Житников – тоже «погранец», стал за ним присматривать. И уважал потому, что тот никогда и нигде не хвастал своей службой на границе.

Выслушав удивленный вопрос Алексея, Грибков сказал:

– Вот, надо было тебе, парень, не географией заниматься, а историей. Видишь, чего там всякие жиды и вредители намутили. Сам должен понимать: все это на руку нашему классовому противнику. Ты для чего в партию вступил?

– Чтобы строить коммунизм, – не раздумывая, ответил Житников.

– Ну, правильно. Но строить его можно по-разному. Ты вот что, – Грибков сделал паузу. – Поговорят с тобой, кто следует…

Через пару недель секретарша деканата Леночка вызвала его с занятий:

– С тобой хотят поговорить. – И спешным полушепотом сообщила, что «Борис Петрович» «оттуда», и наморщила лобик, показывая, как высоко сидит грозный «Борис Петрович».

Правда, отбор в КГБ Житников не прошел, хотя внешне, казалось, все было в порядке. Когда его не отказались брать, Грибков при нем позвонил своему старому другу, начальнику отдела кадров областного КГБ, и сказал:

– Кадрами пробросаетесь, Володя. – Помолчал, видимо, выслушивая ответ собеседника, и снова повторил, как отрезал: – Даже в политике партии были перекосы, а в политике твоего начальства они бывают чаще, чем надо. С кем будете против американского агрессора сражаться? – И положил трубку.

После этого вниманием своим Житникова не оставлял. Заставил и помог перевестись на исторический факультет, на пятом курсе рекомендовал в аспирантуру, взял к себе на кафедру истории партии.

Алексею еще не было тридцати, когда он защитил кандидатскую диссертацию. Радости не было предела, и работа спорилась.

Близилась середина восьмидесятых, и генсеки стали меняться с неожиданной скоростью. Не стало Брежнева, пришел Андропов. Не стало Андропова, пришел Черненко. Не стало его, появился Горбачев с его умением говорить не по бумажке, умением рассказывать и убеждать. Казалось, что в стране нарастает что-то новое, нужное, важное. Что-то такое, чего ждали все…

Горбачев рухнул в страну, как падает камень в большую, зацветающую лужу, поднимая со дна муть и перемешивая все! Все менялось как-то скрыто, неявно, и это тревожило. Житников еще и сам не смог бы сказать, чем недоволен. Но что-то царапало душу.

Однажды он зашел к своей однокласснице Лизе Стецик. На минутку, просто поздравить с днем рождения. Двери открыла Лизина мама. Лизу звать не стала, а просто за рукав втащила его в прихожую и добрым голосом заорала:

– Лиза, встречай гостя!

Девушка выскочила сразу же, будто стояла за дверью, и, приняв цветы и поздравления, повлекла Алешу в гостиную.

– Пойдем, а то там водку пить некому.

Лиза лукавила. Водку пить было кому. Это было видно сразу, потому что двое утомленных застольем мужичков спорили, уже переходя на личности. В одном из них Житников узнал Грибкова.

Порядком поддавшие мужички, видимо, утомили всех. Воспользовавшись появлением Житникова, женщины хором стали требовать от «алкашей» – «покурить на балконе». Шутливо отругиваясь, те вышли из-за стола и отправились в кабинет хозяина.

Житников не рассчитывал долго быть в гостях, застольем тяготился и был рад, когда через несколько минут Грибков выглянул из-за полупрозрачной двери и позвал:

– Алексей, иди к нам. Тут же тебе стопку выпить не дадут.

Житников, всем своим видом давая понять, что подчиняется начальству, пошел за ним.

В уютном кабинете у окна стоял широкий письменный стол, кресло у стола и небольшой диванчик среди книжных стеллажей.

Грибков спросил у хозяина:

– Знакомы?

– Не приходилось, – ответил тот.

Житников хотел сказать, что он с Лизой учился в девятом классе и он бывал у них несколько раз, но подумал, что тем самым будто бы упрекнет хозяина в забывчивости или, того хуже, в высокомерии, и промолчал.

– Ну, вот. Наша надежда и мост в будущее, Житников Алексей Петрович.

Хозяин встал из кресла, подошел, внимательно посмотрел в глаза молодому гостю, протянул широкую и сильную ладонь:

– Стецик, Иван Данилович.

– Очень приятно, – ответил Житников.

Грибков уже наполнил водкой стаканчик. Водка была холодная, со слезой. Закусывали грибами и огурчиками.

Закурили. Грибков заговорил, и Житников понял, что они продолжают свой разговор. Не слушать их было невозможно. Житников догадался, что его сюда позвали не случайно. Перестройка и гласность – штука, конечно, хорошая, но в этом кабинете о них говорили, как о чем-то проходном, маловажном.

– Ты пойми, Павел, – убеждал хозяин, – ресурсы исчерпаны. Сейчас не сорок второй год. «За Родину, за Сталина» никто в атаку не пойдет. Людям надо дать возможность реально сравнить уровни возможностей и уровни достижимого. Людей надо вынудить работать на всю катушку. То есть, ты пойми, заставлять уже нельзя. Не то время. Надо что-то придумывать. Я тут в ЦК был, разговаривал с Николаем, наш общий товарищ, – пояснил он Житникову, – к нему зашел референт, принес доклад. Ну, Николай мне говорит: посиди, покури. Сижу, курю, слушаю. А референт и говорит: японцы, Николай Васильевич, считают, что в двадцать первом веке лидером станет тот, кто создаст новые технологии. Только не промышленные, а общественные. То есть, ты понимаешь, Алексей, весь мир озабочен тем, как заставить людей работать. Ты думаешь, там все только и хотят работать? Ты думаешь, там все так же, как при Энгельсе, рабочие в бараках живут? Нет, поверь мне.

– Ты, Иван, на молодежь не замахивайся. Ты чего тут дешевый авторитет себе завоевываешь? – спросил Грибков. Вроде улыбался, но что-то недовольное таилось в уголках его рта, когда он продолжал: – Труд, он, видишь ли, разный только по форме. А по содержанию одинаков и равен. Что в шахте уголь рубить, что в кабинете пол мыть, что массы организовывать. Все мы равны в своем труде.

– Паша, окстись, – взмолился Стецик. – Ну, какое равенство, если ты к своей лекции два дня готовишься, а уборщица мигом грязь развезла, на стол начальнику плюнула, работу закончила и пошла водку жрать!

– А уж это ты в своем обкоме должен обеспечить. Равенство наше. Чтобы и уборщица к своему труду хорошо относилась, и чтобы мы с Алексеем после лекции могли по стопке принять, – подмигнул Житникову и потянулся к графину Грибков.

– Ты пойми, теперь нам надо по-иному мыслить. Мыслить, а не только Ленина цитировать, – продолжил Стецик, закусывая.

– А куда же вы с Горбачевым Ильича-то засунете?

– А никуда не засунем. Пойми, Паша, пришло время паузы. Люди устали все время верить, что светлое будущее за отдаленной горкой. И работать хотят и на себя, а не только в движении за эту горку, понимаешь? Мы с тобой под Белгородом в бою свято верили, что нам путь к мировому счастью только фашисты застят. Потому и выстояли, потому и победили. И мы – такие. А они, – он протянул руку в сторону Житникова, – может, и другие.

– А давай их и спросим. Прямо сейчас, – потребовал Грибков.

– Угомонись. Парень на день рождения шел, а не к тебе на дискуссию, – улыбнулся Стецик.

Зависла крохотная пауза.

Житников поспешил ответить:

– Нет, Андрей Андреевич, я, правда, рад, что могу вас обоих послушать. У меня и у самого мозги всмятку.

По паузе, взятой спорщиками, он понял, что ответил правильно.

– Ну, и как тебе мозги в прежнее состояние вернуть? – спросил Грибков.

Житников подумал, затянулся сигаретой.

– Не знаю, Павел Алексеевич. Вроде все по Уставу делается, по правилам. И оснований для возражений нет. Но я не всегда и не все могу понять и объяснить. Хотя бы себе самому. Хотя бы чуть-чуть.

– Ну, хорошо. Ты согласен, что страна должна меняться?

– Конечно. Только если я хочу сменить костюм, то я в магазин за новым не пойду голышом. Мне надо новый выбрать, примерить, подогнать. Принести домой. А уж потом переодеться. А тогда можно в нем и щеголять.

Оба собеседника не спешили возражать.

– Вот тебе, Паша, и позиция.

– А знаешь, Ваня, он ведь мудрее нас оказывается, шельма этакая, – расплылся в довольной улыбке Грибков.

После того случая Грибков вел себя так, будто ничего и не было. Будто в кабинете за рюмкой водки они не обсуждали политику, названную партийной и государственной.

Перед ноябрьскими восемьдесят седьмого поползли какие-то слухи насчет Горбачева и Ельцина. Потом было какое-то невнятное сообщение, будто Ельцина сняли. Потом насчет того, что трудоустроили.

Институт уже готовился к Новому, 1988, году, когда Грибков позвонил Житникову домой, попросил заглянуть в партком после пяти вечера.

В пятницу ректор покидал свой кабинет ровно в семнадцать ноль-ноль. Об этом знали все. В пятницу после пяти можно было отмечать дни рождения, приглашать девчонок посидеть в лаборантских или посмотреть на видике комитета комсомола какой-нибудь боевичок.

Житников пришел минута в минуту. По лестнице он поднимался вместе с моложавым мужичком. Подтянутым, веселым, каким-то кипучим. По всему это чувствовалось. Уже на марше Житников почему-то почувствовал, что и его спутник тоже направляется в партком. И не удивился, когда так и произошло. Двери отворил Алексей, предлагая пройти.

– На правах хозяина? – улыбнулся незнакомец.

– На правах того, кто первым открыл дверь, – улыбнулся в ответ Алексей.

Дверь в кабинет ректора была приоткрыта. В приемной за столом сидел Грибков, кому-то названивая. Из кабинета выглянул Стецик.

Поздоровались.

– Чаю хотите, гости дорогие?

– Хотим, – ответил за обоих незнакомец. – Но сперва ты нас познакомь. – И протянул руку Житникову: – Суздальцев. Павел Сергеевич.

– Житников Алексей.

– А по отчеству? Не люблю неравенства.

– Петрович.

Алексей много раз слышал о новом начальнике областного управления КГБ – Суздальцеве, но видел его впервые.

– Идите чай пить, гости дорогие, – пригласил Грибков, запирая дверь, шедшую из коридора, на ключ.

– Что нового, партийные верхи? – спросил генерал, устроившись за столом.

– Тут вот какое дело, Алексей, – обратился Стецик к Житникову. – Мы должны тебя попросить о нашем разговоре никому не рассказывать. Ни при каких условиях. Человек ты надежный, но слово твое нужно. Чтобы все слышали.

– Да, конечно.

– Генеральный принял решение провести в следующем году партконференцию.

– Ай, молодец, – улыбнулся Суздальцев. – Обосрался, но смеется.

Житников внутренне сжался. Услышать такое от кагэбэшника в первые пять минут знакомства – это уже за гранью.

– Ну, тут важно правильно все обставить, – возразил Грибков. – Кто прекратил эти конференции явочным порядком? Сталин. Кто восстанавливает? Горбачев. Не конференции восстанавливает, а ленинское наследие возвращает. Так и надо понимать.

– Так и будут говорить, – подтвердил Стецин.

– Ну, а что будут делать? – спросил Суздальцев.

– Поднимать его авторитет, – предположил Стецин.

Так и вышло, что Житников оказался один на один с казавшимся непобедимым аппаратом обкома партии.

Шли выборы на всесоюзную конференцию, и обком проталкивал своих, годами проверенных людей.

«Команда», в которую пригласили Житникова, хотела только одного: чтобы о ней услышали. Ни о чем другом и не мечтали.

Наверное, так часто бывает: побеждает тот, кто меньше зависит от результатов схватки. Ну, или считает, что меньше зависит. Какая разница…

Выборы на партконференцию проходили в областной филармонии. Обычно там проходили партактивы. Зал был довольно большой, самый большой в городе. Мест на девятьсот. Обычно мест хватало, были даже свободные кресла.

На этот раз решили сыграть в демократию, пригласить и беспартийных.

Однако уже с утра в день выборной конференции у входа в филармонию толпилось больше десятка пикетов.

Были тут и борцы за трезвый образ жизни, и сторонники демократических преобразований в КПСС, и противники разрушения социализма. Много кого тут можно было найти.

Поначалу, когда только стали собираться, вроде было тихо.

Потом кого-то из демократов возмутил плакатик «Куришь? Пьешь вино и пиво? Ты – сторонник Тель-Авива!!!»

Демократ стал выяснять: что означает приравнивание сторонников табакокурения к сторонникам ближневосточных обитателей. Получив ответ: «И здесь от вас, жидов, жизни нет!», стал аргументировано доказывать, что сам он никакого отношения к евреям не имеет, а просто изучает платформу потенциального союзника. Слово «потенциального» почему-то показалось противникам винопития оскорбительным. Драка стала реальностью, вмешалась милиция, которая уже начала подтягиваться.

Милиционеры привычно растащили сторонников физического воздействия, рассадили их по ПМГ-шкам, отвезли в отделение.

Что делать дальше, никто не знал.

Демократы как находящиеся на подъеме, соображали быстрее. Несколько человек, имевших какое-то отношение к юриспруденции, посовещались и отправились в прокуратуру. Выяснять перспективы.

Часам к одиннадцати стали подтягиваться те, кто считал себя умом, честью и совестью происходящего.

Те, кто пришел с утра, оказались сдавленными почти в единой толпе. С одной стороны теснили носители привычно сделанного транспаранта: «То, что отцы построили – защитим!», с другой – носители круглого значка с чубастым профилем, смутно напоминающим Ельцина, и надписью но кругу, «Борис, борись».

Часов около двенадцати стали собираться сами избиратели.

Одни шли важно, неся себя и свои мысли. Другие пробирались как-то бочком и рывками, задерживаясь у каждой группы и выслушивая наказы и наставления.

Площадка возле филармонии стала напоминать Манежную площадь в столице. И стоящие у бетонных ступенек очага культуры чувствовали себя так же, как и те, кто в самом центре Москвы кричал: «Отстоим завоевания!»

В холлах и буфетах филармонии поначалу было просторно, но постепенно народу набилось полно.

Минут за десять до начала конференции к майору милиции, руководившему контролем у входа, подошли те самые демократы, которые ездили в прокуратуру.

Точнее говоря, они подошли не к нему, а к дверям, намереваясь пройти. Их, конечно, остановили, мол, куда прешь, не видишь?

Слабые аргументы типа «в стране зреет демократия», милиционеров не убедили, и они стояли непоколебимо, как скалы. Подошедший майор только намеревался придать дискуссии завершенность.

Однако его встретили вопросом: на каком основании и кто мешает свободному волеизъявлению граждан. Ответ: «Освободите проход!» не возымел действия. Именно в это время вперед вышел среднего роста молодой человек в очках – лидер местных демократов, до этого шептавшийся о чем-то с Житниковым. Лидер и спросил майора в лоб: кто, мол, запретил людям знать правду о партийной жизни.

Бывалый майор сообразил, что здесь не получится дискуссия типа «где прописан», и на вопрос лидера ответил:

– У меня приказ.

– Покажите, – потребовал лидер.

– Он секретный, – схитрил майор.

– Кем и когда подписан? Номер?

Вопросы были поставлены угрожающе профессионально.

Майор, более привыкший к слезливым крикам: «Руку больно», растерялся. Он старался не показать вида, но с ответом явно затягивал.

– Товарищ майор, представьтесь, – вконец обнаглел демократический лидер.

Майор еще пару секунд постоял молча. Он понимал, что «демократ» не сам все это придумал, понимал, что за ним кто-то стоит, но что было делать? И майор молча сделал шаг назад и двинулся внутрь. Лидер продолжил начатое движение. Милиционеры, стоящие у входа, и наблюдавшие мизансцену, не стали его останавливать, раз уж майор ничего не сказал. Не стали они останавливать и тех, кто двинул вслед за лидером. И все, кто стоял на площадке у входа, хлынули внутрь.

Процессию увидели находившиеся в холле работники обкома, кинулись куда-то звонить. Минут через десять отчаянно гудя, подъехали три машины ПМГ.

Оттуда выскочили всклокоченные милиционеры в звании от лейтенанта до подполковника. Новая бригада ринулась в здание. Надо было выдворить ворвавшихся.

Но – как?

Следом прибыла черная «Волга» с начальником областного УВД полковником Степановым, но это уже ничего не изменило.

В это время в кабинете директора филармонии, временно ставшим штабом, первый секретарь обкома сидел, уже просто раздавленный событиями.

– Какие у товарищей будут мнения?

Мнений у «товарищей» не было. Все понимали, что иметь «мнение» означает пойти на амбразуру своей грудью.

Поднялся секретарь горкома, которого не сегодня-завтра должны были вызывать на бюро обкома за «аморалку» и «бытовое разложение», выражавшееся в романе с завотделом обкома ВЛКСМ.

– Мы, товарищи, – коммунисты! – оповестил он собравшихся. – Партия никогда не отгораживалась от народа. Предлагаю, учитывая создавшуюся ситуацию, начать конференцию в присутствии рядовых граждан. Беспартийных. Пусть все видят, что у коммунистов нет секретов от народа.

Возражать таким словам было бы смерти подобно, все промолчали, и секретарь горкома выскочил «к людям», чтобы сообщить радостную весть. Это запомнили все, кто слышал, как он, захлебываясь от восторга, объявил о «победе демократии».

Конференция, продуманная в тихих кабинетах областного комитета партии, прошла совсем не так, как планировал обком «родной, коммунистической» партии. Пришедшие «демократы» поначалу робко шептались, потом стали выкрикивать какие-то вопросы, а потом и вовсе – зааплодировали!

И коммунисты «поплыли». Даже на самые простые вопросы они отвечали с трудом, если вообще отвечали. Чаще выступающие беспомощно поворачивались к президиуму, но поддержки не находили и там.

И никто не догадывался, что за всеми «стихийными всплесками народной активности», сопротивляясь и превозмогая помощь «консультантов», стоял один человек – Житников Алексей Петрович. Так и получилось, что он, по существу, в одиночку, поломал тот сценарий, который готовил весь обком, с помощью «товарищей» из ЦК КПСС.

И делегатом на партийную конференцию был избран не первый секретарь обкома, как было подготовлено «товарищами-консультантами», а преподаватель местного института, коммунист Житников Алексей Петрович.

Так он поднялся на первую ступеньку.

В августе девяносто первого Алексей был в отпуске и с женой уехал к ее дядьям, в деревню.

Туда и примчался на своем личном «москвичонке» Стецик. Был он мрачен и немного заторможен. Видно было, что на душе у него совсем скверно.

Алексей только приходил в себя от послеобеденных объятий жены, когда услыхал урчание непривычного мотора. Как будто кто шилом кольнул, вышел на крыльцо.

Стецик вылазил из-за руля, покряхтывая.

Поздоровались.

– Что случилось, Иван Данилович?

– Путч у нас, Алеша. Понимаешь, путч!

Присели на скамейку возле забора, и Стецик спешно, прерывисто, перескакивая с одного на другое, стал излагать все, что знал, слышал или подозревал.

– …и сейчас в Крыму. На новой даче. Строитель, твою мать… – непривычно выругался он, завершая рассказ.

– Что думаете делать? – поинтересовался Житников. Спросил с каким-то новым настроением, новыми интонациями.

Стецик смотрел куда-то вдаль. Помолчав, ответил:

– Сам не знаю, честно говоря. Никаких перспектив не вижу. Не получится у них ничего. Это ясно. А вот в войну втащить могут. И так бандитов с оружием полным-полно. Только войны не хватало.

– Иван Данилыч, вам надо возвращаться, выступать по радио или по телику, и говорить, что это – агония коммунистической партии, а вы из такой партии выходите. И партбилет сжечь.

– Ты, Алексей, с ума сошел. – Стецик стремительно побледнел аж до голубизны. – Ты понимаешь, что говоришь? Я в партии тридцать лет. Я с ней все прошел. Я никогда себя вне партии не мыслил!

– А надо было помыслить, Иван Данилович, – в голосе Житникова появилась жесткая нетерпимость. – Хотя бы сейчас, когда там, наверху, никто ни о ком не думает. Ну, вам-то какая польза будет оттого, что вы промолчите? Думаете, все забудут, и все пойдет дальше? Думаете, кто-то поверит, что Горбачев не в курсе? Да, он своей хитростью такую себе петлю завязал, что мало никому не покажется. Вы думаете, что обком – еще сила? Не обманывайте себя, Иван Данилович.

Выкурили по сигарете, не проронив ни слова.

– Вы меня в город подбросите? – спросил Житников.

По дороге, а это почти два часа, тоже не разговаривали.

Стецик ни по радио, ни по телевидению не выступил.

А первый секретарь горкома партии выступил. В тот же вечер. И свой партбилет из кармана достал. И пообещал сжечь у выхода из телестудии. Много народу приехало посмотреть. Посмотрели, поаплодировали, потом проводили до дома и установили круглосуточное дежурство. Чтобы коммунистические реакционеры не покусились на святое…

Так попал в демократы секретарь горкома.

Так Житникова заметили.

Заканчивался октябрь девяносто третьего, когда ему позвонил Стецик.

– Водку не разлюбил? – спросил он то ли шутя, то ли серьезно. – Мне тут новую какую-то привезли. «Абсолют». Шведская. Охренели совсем: русским возят шведскую водку. Заходи, попробуем.

Жил он все в том же «обкомовском» доме на берегу реки. Квартира большая, просторная. Обставлена хорошо. Много украшений, но еще больше книг. И стоявших в стеллажах, и лежавших где попало, украшенных закладками.

Расположились на кухне. И убирать проще, и холодильник под боком.

Разговор был неровный. Вопрос – ответ – пауза.

Потом Стецик отодвинул стопку. Закурил. Посмотрел Житникову в глаза.

– Ты как тогда про партбилет придумал? – спросил он неожиданно.

– В смысле? – удивился Житников.

– Чего «в смысле»? Видал, как Башкатов-то устроился? А ведь бывший первый секретарь горкома партии. Уж куда как рассадник коммунистической диктатуры!

– А вы чего же тогда не послушали, а сейчас интересуетесь?

– Не послушался, потому, что дурак был. Идейный. А сейчас интересуюсь, потому что вопрос есть.

– Слушаю вопрос, Иван Данилович, – улыбнулся Житников.

– Ты в тот раз как догадался, что нужно делать, чтобы тебя избрали?

– Интуиция, – усмехнулся Житников.

– А что это за группа, с которой ты исследуешь какие-то психологические приемы?

– Да, так… Наука…

– Наука – это хорошо. И что не рассказываешь – тоже хорошо. Интуиция – тоже. Не пропала она у тебя? Надо бы хорошим людям помочь.

На следующий день Житников вылетел в Москву.

И окунулся в гущу выборов «первого в истории демократической России всенародного парламента».

С этого все и началось по-настоящему.

Так Житников «вошел в обойму». В новую «обойму», которая еще только создавалась. Разные люди оказывались там. Кого-то потом выталкивали прочь, кто-то уходил сам.

2010, июнь. Москва

КОРСАКОВ

«Дело» при ближайшем рассмотрении представляло собой старенькую, потертую папку из тонкого картона, перевязанную крест-накрест бечевкой.

Придя домой, Корсаков папку раскрыл и стал разбирать, охваченный азартом.

Чтобы не отвлекаться, расположился на кухне, чтобы все необходимое – кофе и холодильник – было под рукой.

Однако, разобрав документы, не знал, чему следует удивляться больше: его, Корсакова, наивности или предусмотрительной хитрости престарелых чекистов. В папке не было ни одного подлинного документа, только «записки» и иные акты «народного творчества».

С завистью Корсаков подумал, что многие из «записок» можно было отдавать в печать прямо сейчас: так точно и смачно было все выписано и нарисовано. И написать на основании содержания этой папки хороший, сочный материал было совсем нетрудно!

Едва остановил себя, напомнив, что эти листки ему нужны в первую очередь не для публикации. Они – ниточка, ведущая к тому, чтобы понять: кто и почему убил Милу Гордееву, а потом Гошу Дорогина, взявшегося за поиски убийц!

Все «дело» состояло из нескольких «памятных записок» и одной «аналитической». Ни на одной записке не было подписи автора, но стояла дата и чья-то пометка «Подтверждаю подлинность», но, опять-таки, без фамилии. Видимо, решил Корсаков, бумаги эти составляли люди, настолько хорошо знающие друг друга, что верили слову. Впрочем, экспертиза сможет установить имя автора, если понадобится.

Судя по датам, сначала были собраны «памятные записки». В них, соответственно названию, излагались воспоминания о том или ином событии, которое, по мнению автора, относилось к «заговору». Между прочим, первая из записок, датированная октябрем сорок первого года, составлена была в Ленинграде. Надо же, война вовсю идет, вокруг города уже смыкается кольцо блокады, а чекисты заняты своим хобби и собирают показания! Видимо, этому делу они придавали огромное значение!

Последняя из «памятных» датирована октябрем девяносто третьего и составлена в Таллинне. Эстония – уже заграница, где вовсю гоняют «оккупантов», а кто-то едет туда, чтобы опросить какого-то старичка о событиях многолетней давности. Нет, что ни говори, а неспроста это, ох, неспроста!

Погоди-ка, остановил себя Корсаков, если первая бумага датирована сорок первым годом, значит, Зеленин не мог иметь никакого отношения к ее составлению, потому что сам в то время был в лагере. Значит, лукавил все-таки, значит, работу начали не в последние годы, стараясь «очистить дорогое имя», а гораздо раньше. Но в ту пору речь о «чистке имени» не шла. Имя тогда сияло всеми цветами совершенно секретной радуги! В чем же дело? Кто вел такое следствие? Или надо просто продлить мысль Дружникова о вечной борьбе спецслужб между собой, и о борьбе группировок в каждой спецслужбе? Надо думать! Читать и думать: что они там искали эти пятьдесят два года с сорок первого до девяносто третьего?

Итоги всего расследования были подведены в «аналитической записке», изложенной на нескольких страницах убористым почерком, но и эта записка была составлена в расчете на то, что поймет только тот, кто знаком с предметом и может дополнять одну записку другой. Стороннему читателю одной записки тут почти все будет непонятно.

Первый раз Корсаков содержимое папки, как говорится, «проглотил». Он читал точно так же, как когда-то читали самиздатовскую «Красную площадь» или «Остров Крым», запоем, не замечая ни течения времени, ни того, что происходило вокруг.

«Аналитическая записка» была написана не только толково, но и очень обстоятельно: на каждой странице несколько раз делались ссылки на «памятные записки», сравнивались и сопоставлялись и отдельные обстоятельства, и общие оценки. Если в «памятной записке» высказывались предположения, не подтвержденные фактами, то автор «аналитической» опирался на что-то, в равной степени известное и ему, и тем, кто будет читать его труд, и дополнял это какими-то своими сведениями, которые, он был уверен, будущие читатели воспримут как достоверные.

Так или иначе, Корсакову приходилось то и дело отрываться от одних листков, копаться в других, отыскивая нужное место, и снова возвращаться к «аналитической», предполагая, что сейчас опять придется от нее оторваться.

Поэтому, завершив наконец первое чтение, Корсаков отвлекся на ужин, потом с наслаждением вернулся к папке.

На этот раз он читал только «аналитическую записку», следя за развитием событий в той последовательности, которую излагал автор. Правда, надо отдать ему должное, логика была безупречна, да и стиль, честно говоря, мог бы вызвать зависть У многих коллег Корсакова по журналистскому цеху.

Только скользнув взглядом по последнему слову, сообразил, что перед ним находится серьезный документ, а не бульварное чтиво.

Теперь можно и расслабиться, решил Корсаков, сварил кофе и с удовольствием проглотил его, дополнив коньяком, конфетами и сигаретой. Причем коньяку не жалел, зная, что скоро начнет клонить ко сну. Сегодня усиливать новости и эмоции уже опасно. Надо все принять, разложить по полочкам и тщательно переварить. Иначе будет несварение желудка или заворот кишок или еще какая-нибудь гадость, но это – образно. А на самом деле, начнет «клинить мозги», потому что столько информации сразу эти самые мозги не смогут воспринять адекватно.

Все-таки не выдержал, взял карточки, на которые выписывал самое важное, что попадалось в записках, еще почитал, стараясь создать самое общее впечатление.

Так и в сон провалился, перебирая карточки со своими записями, но спал беспокойно, видимо, и во сне переходя от одной «записки» к другой, пытаясь что-то понять. Просыпаясь утром, Корсаков успел ухватить хвост мысли, которая то ли уползала обратно в сон, то ли, наоборот, старалась выбраться оттуда, чтобы хоть чем-то помочь Корсакову.

Он сразу же кинулся к столу, чтобы еще раз пробежать, пусть «по диагонали», эту самую записку, дать мозгам работу на все «туалетно-водные процедуры». Подойдя к столу, не сразу смог хоть что-то понять. Несколько мгновений он стоял неподвижно, стараясь осознать то, что видели его глаза. А видели они немного: стол был пуст. На нем не было ни одной бумажки, хотя вчера вечером, он все оставил на столе точно в том положении, в какое сам же и разложил все эти «записки».

Ошарашенный Корсаков как был, в трусах, зашел в комнату, взял сигареты и вернулся к столу, будто веря в чудесные явления исчезновения и появления из воздуха. Закурил, сел, уставившись на стол, будто именно от стола зависело возвращение исчезнувших бумаг.

Курил он долго, понимая, что это ничего не изменит, и не находя сил бросить сигарету. Потом поднялся и отправился по тем самым делам, из-за которых и проснулся.

Заканчивая бритье, привык к мысли, что все случившееся уже случилось и никаких чудес не будет. Вставая под струи душа, стал решать вечный вопрос русской интеллигенции – что делать?

В самом деле, видимо, надо проинформировать Дружникова, и это было самым пакостным. Просто какой-то позор, бредятина. Как говаривала бабушка, «надолго собаке масляный блин», когда маленький Игорь что-нибудь ломал или пачкал. Ну, вот и тут тоже «поломал», иначе не скажешь. Лежала эта папка в кабинете Зеленина долгие годы, и лежала спокойно. Но стоило ей, бедолаге, оказаться в руках Игоря Викторовича Корсакова, известного журналиста, как папка сразу же «дематериализовалась», как сказал персонаж какого-то фильма.

То ли душа стала возвращаться в тело, то ли тело продрогло от ледяной воды, но стали в нем появляться какие-то признаки жизни и, что уж совсем странно, деятельности, напоминающей мозговую. Так, решал для себя задачу «номер раз» Корсаков, надо ли сообщить о пропаже Дружникову? Надо ведь понять, как вообще это стало возможным? Он получил папку, принес ее домой, и ночью папка исчезла. Для того чтобы прийти за папкой ночью, надо было ночью незаметно проникнуть в квартиру. Дверь и замки у него, конечно, не какие-нибудь особенные, но и не игрушечные. Значит, нужен был мастер. И мастер квалифицированный. Но это не все. Надо было точно знать, что папка с документами находится именно у него, у Корсакова. Логично? Логично!

А как об этом могли узнать? Вариантов немного. Строго говоря, их три: узнали от самого Корсакова, узнали от Дружникова и узнали от «кого-то еще».

Вообще-то, все три попахивали дурдомом. В принципе, умный человек, конечно, обязан был заподозрить Корсакова, но сам-то он знал, что ни с кем словом не перемолвился. Ни единым словом!