Текст книги "Без срока давности"

Автор книги: Константин Гурьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

В общем, Бонапарт приказал привезти пушки и поставил их прямо на улицах, преграждая путь мятежникам. Те, дурачки, решили, что шрапнелью по людям в городе никто стрелять не осмелится…

Такой человек нашелся. Осмелился. И все заговорщики со своими протестами этой самой шрапнелью были буквально разметаны по парижским мостовым…

Ягода бумагу прочитал один-единственный раз.

Читал, наполняясь страхом: сейчас таких «наполеонов» пруд пруди. К концу чтения успокоился, взял себя в руки. Если не устроили подобное, значит, генералы есть, а Наполеона среди них нет. Ну, и славно…

Бумагу вернул, распорядившись сделать сотруднику выговор: не надо обращать внимание на глупости. Надо же понимать специфику научной интеллигенции: грызутся, и хорошо. Значит, живут и работают. Не надо людей попусту нервировать.

А сам снова замер. Знал, что теперь дело за малым. Надо ждать, и решение придет само.

Оно и пришло. Воистину случайно. По одному из дел пришлось затребовать оперативные отчеты тех, кто находился в ближайшем окружении товарища Ленина.

Не его соратников, конечно, а тех, кто обеспечивал больного вождя и его семью ежедневными заботами: повара, уборщицы, медсестры и прочие. Людей этих, конечно же, брали не «с улицы», а отбирали самым тщательным образом. И они должны были не просто обслуживать вождя, а еще и следить за его душевным покоем. Следовательно, обо всех попытках этот покой нарушить, докладывать было обязательно! И каждый постоянно писал отчеты: кто что видел, слышал или о чем догадывается.

Рутина, в общем, но пользы от нее много. В этом Ягода еще раз убедился. Сотрудница писала о визите к товарищу Ленину В.И. товарища Сталина И.В.

Разговаривали они долго, а напоследок товарищ Ленин задал вопрос: что же это, дескать, товарищ Сталин делает с заслуженными людьми, проверенными участниками революционного движения?

Сталин поначалу усмехнулся, пошутил, что он обязан выяснить, откуда у вождя такая непроверенная информация. Потом, будто перебивая себя самого, заговорил серьезно.

Сказал, что следует во всем идеям своего Учителя, а тот когда-то писал про революционеров, привыкших к «домашним туфлям кружковщины». Ленин признал, что написал такое, и спросил, какое отношение эти слова имеют к «отстранению» товарищей.

Теперь уже Сталин говорил напористо, без усмешек. К сожалению, заслуженные товарищи решили, что пришло время выступать с воспоминаниями и ничего более не делать. Они навязывают дискуссии вместо практической работы.

– Ну, и отлично! – воскликнул Ленин.

– Было бы хорошо, если бы дискуссии велись в среде тех, кто к этому готов, – после короткой паузы заметил Сталин. – А они выходят к рабочим, которые еще и грамоту-то едва освоили. Приходят и втягивают в споры, Владимир Ильич. Наши «товарищи – спорщики», конечно, побеждают, и думают, что этим продвигают социализм в сознание масс. А рабочий или крестьянин понимает лишь то, что он ничего не понял, что не в состоянии вести спор. Проигрывает и начинает злиться, поскольку и сам свою малограмотность давно уже осознал. Зачем же его этим попрекать? Так и до разрыва недалеко…

Наступило молчание, которое прервал Сталин.

– К тому же, Владимир Ильич, вы правильно подчеркнули, что речь идет о деятелях революционного движения. Между тем революция закончилась. – Иосиф Виссарионович, сделав многозначительную паузу, продолжил, глядя в глаза Ленину: – Теперь идет война. Самая настоящая война, самая трудная – война повседневности.

Ленин помолчал, потом пожелал успехов и попросил передать привет товарищам.

Прочитав это, Ягода смог подвести черту под длительными размышлениями. Логика была проста: непрекращающиеся интриги ведут к ослаблению власти, следовательно, к ослаблению СССР и угрожают первому в мире социалистическому государству. Ну, а если чекистам предписано всеми силами защищать завоевания революции, значит, не обращать внимания на все происходящее он, первый заместитель председателя ОГПУ, не имеет права. Значит…

Вот тут-то Генрих и осознал, куда направляется его мысль. Все нити, прежде тянувшиеся невесть куда, переплелись в единой сети, образуя строгую и четкую систему. И решение принято!

Прошло не менее месяца, прежде чем Ягода смог достаточно определенно нарисовать всю схему в целом.

Итак, условия задачи. Дано: партия, погрязшая в интригах и спорах, государственное руководство, которое думает только о том, как бы занять пост повыше и творить все, что только придет в голову. И самое удивительное, что каждый из них искренне считает правым только себя, а виноватыми – всех остальных. Всех! Без исключения.

Ягода раз за разом проверял условия задачи, пока не пришел к выводу, что они сформулированы верно. Теперь пришло время подумать о решении.

Оно, в сути своей, свелось к двум действиям, тесно переплетенным между собой. Тех, кто обнаружил свою неспособность управлять страной, следует отстранить от власти. Но как? Поиски ответа заняли несколько дней, хотя с самого начала Ягода знал, каким он будет. К нему и пришел: ликвидировать!

Следом за этим возник второй вопрос: а как это сделать? Ответа не было, но Ягода был уверен: ответ появится. И когда так и случилось, не удивился. Первое – добраться до тех, кто на самом верху, второе – ликвидировать кого-то из них. А это уже – дело техники.

Казалось, на этом и все. Но тут и появилась еще одна проблема, пожалуй, самая важная, состоящая из двух частей.

Просто так, само по себе, устранение не имело смысла. Все надо было делать целесообразно, решая более важную задачу. Даже в воображаемых беседах с самим собой поначалу Ягода не решался называть все своими именами, будто боясь, что кто-то подслушает.

Неожиданно, как черт из табакерки, выскочила одна мысль, весьма перспективная, между прочим.

Если уж затевать эту интригу под предлогом борьбы с внутренними противниками, то не лишним будет обратиться к истории, воспользоваться опытом предшественников. Например, к операции по завлечению в СССР Бориса Савинкова в 1924 году. Для этого тогда была создана гигантская сеть мнимых сторонников Савинкова во многих городах России, и результат был получен блестящий!

Так, не спеша, продумывая все, вплоть до мелочей, Генрих Ягода формулировал условия задачи.

Вот тогда, летом двадцать девятого года и состоялся разговор, с которого все началось, черт бы его побрал. Именно в то время начал откровенно сближаться с ним Николай Иванович Сухарин, человек важный и странный. Никто его всерьез не воспринимал, хотя был Николай Иванович где-то почти на самом верху. Однако именно это «почти» все и объясняло. Николай Иванович постоянно вел борьбу с кем-то «сбоку» от основного пути движения. Хоть и называл он себя «главным теоретиком» и «лучшим продолжателем марксизма», но чего-то большого в этой части так и не добился. Ввязывался в какие-то кампании против поэтов и художников. Зачем? Они и так, убогие, жизнь себе придумывают. Их надо использовать, а не уничтожать словом. С иным поэтом правильно поговори, так он сам своих товарищей и удавит потом. Без всякого следствия и суда.

Так вот, Николай Иванович Сухарин и стал его потихоньку склонять на свою сторону. При этом настойчиво повторял, что надо хранить верность «заветам Ленина». Но главное, что Ягоду заинтересовало: Сухарин, как о чем-то естественном, говорил о возможности физического устранения противников. Открыто, без уверток:

– Ильич мог держать эту свору в руках, а не стало его, и все захотели на его место, а это – его, Ильича, место. Его и только его! – жарко выпалил однажды Николай Иванович.

При этом лицо его говорило больше, чем открывали слова, выдавая сокровенные мысли. Дескать, его это место, его, Сухарина, Ильичем ему завещанное! Недаром ведь Ильич именно его, Сухарина, называл «любимцем партии»!

– Вот и грызутся, как пауки в банке, – обычно добавлял Николай Иванович, сокрушенно вздыхая.

Со временем к этим беседам Сухарин стал привлекать и других, но Ягода по-прежнему больше молчал, хотя понимал прекрасно: не дай бог, узнает об этом Сталин – не отвертеться.

«Ну, и хорошо», – с облегчением подумал Ягода, когда понял это. – Значит, назад пути уже нет и надо все доводить до конца! Для начала надо четко наметить план…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

2010, июнь, Москва

КОРСАКОВ

Едва Житников упомянул о «заговоре Ягоды», Корсаков понял, что плоскости, прежде казавшиеся параллельными, пересеклись, создавая ломаную пунктирную линию, которая и вела к решению всех загадок.

Игорь даже не стал ничего анализировать. Он устал и хотел только одного: скорее лечь спать, веря в народную мудрость – утро вечера мудренее.

Единственное, что надо было сделать сегодня – договориться о встрече с тем, кто был жирной точкой на той самой пунктирной линии.

Тогда, пробираясь через хитросплетения и загадки «романовских наследников», Корсаков познакомился с очень интересным человеком: Александром Сергеевичем Зелениным, который не только помог Игорю выйти из сложнейшей ситуации, но и, по-существу, спас жизнь провинциального учителя Петра Лопухина, который тут был вовсе ни при чем. Лопухин должен был сыграть свою небольшую «роль без слов». Его просто должны были убить, и все. Кстати, убить нужно было их обоих – и Лопухина, и Корсакова.

Зеленин прожил трудную жизнь, полную резких поворотов, но до сего дня, а было ему уже за девяносто, сохранял ясность ума и бодрость духа, не говоря уже о других качествах, о качествах настоящего профессионала.

Корсаков знал, что фамилию «Зеленин» старик взял после того, как вышел из лагеря, в котором просидел больше десяти лет. То ли хотел начать жизнь с нового листа, то ли были другие причины – неизвестно, но именно тогда он из Зенина стал Зелениным.

Корсаков подумал об этом в тот момент, когда в Ярославле Влада Лешко отдала ему «какую-то бумажку», оставшуюся у нее, и на которой она написала адрес того самого дяди Коли, у которого купила «бумаги».

Именно на этой бумажке Корсаков и увидел слова, которые Владе казались непонятными. Зато для него все стаю ясным до прозрачности, потому что там были нацарапаны всего три слова «Говорова допрашивал Зенин», и все сомнения сразу исчезли, это – тот самый Зенин!

Игорь несколько раз набирал номер телефона Зеленина, но никто не отвечал. Может, гуляет перед сном, а может, наоборот, уже уснул и выключил телефон, чтобы ночью не вскакивать.

Уже решив, что будет звонить завтра с утра, он автоматически набрал номер еще раз, и ему ответили. Голос был не зеленинский, но что-то знакомое послышалось Корсакову Копаясь в глубинах памяти, он пояснил:

– Я звоню Александру Сергеевичу…

– Игорь? – перебили его вопросом. – Это Дружников. Сам хотел вам звонить, но сейчас говорить не могу. Я загляну к вам вечером в гости? Конечно, если вы не против.

Феликс Александрович Дружников был еще одним человеком, с которым судьба свела Игоря в тот раз, и с ним тоже можно было говорить.

К Корсакову он пришел часов в десять вечера. Вообще-то, по московским меркам, это еще не поздно. Насторожило Корсакова другое: Дружников никак не соответствовал прежде сложившемуся впечатлению. Конечно, знакомы они, Корсаков и Дружников, были недавно и недолго, но познакомились при таких обстоятельствах, когда хитрить было некогда, открываться приходилось сразу и без ухищрений. Но вот таким, как сейчас, Корсаков Дружникова не видел и не поверил бы, что такое возможно. Однако случилось: с Дружниковым произошли невероятные изменения!

Гость сам все объяснил:

– Не удивляйтесь моему виду. Я трое суток не спал. – Голос его дрогнул, и он замолчал. Потом, справившись с собой, спросил:

– Выпить у вас найдется?

Заполнил холодной водкой полстакана, бросил ее в горло, рванув кадыком. Помолчал, потом глянул прямо в глаза Корсакову:

– Вы знали, что Зеленин – мой отец?

– Да, – так же прямо ответил Корсаков. – С ним мы об этом говорили. Но вас с ним познакомить, как-то … не собрался.

Дружников навалился локтями на стол, закрыл глаза. Даже не закрыл, а зажмурил сильно-сильно, как это делают дети.

Снова опорожнил стакан водки.

– Теперь уже и не соберетесь. Он умер сегодня в три часа ночи. Говорят, будто время с трех до четырех часов утра называется часом быка, и на него приходится большее число смертей.

Корсаков поставил второй стакан, наполнил оба.

– Помянем.

Потом сидели молча, курили. Что тут скажешь, когда все и так ясно.

– Вы извините, что я вас так вот … напрягаю, но тут… – Дружников замялся. – В общем, я сейчас не в том состоянии, чтобы общаться с людьми, а им надо сообщить о смерти отца. Отца… О встрече с ним я мечтал долгие годы, а встретился всего две недели назад. Хотя слышал о нем, конечно, но не подозревал, кто это такой! Представляете, как поворачивается жизнь!

Дружников снова наполнил стаканы, выпили не чокаясь.

– Понимаете, – продолжил Дружников. – Никогда я не оказывался в такой ситуации. Ну, не «ситуации», конечно… Черт, не знаю, как сказать…

– Да, вы не мучайте себя подбором слов и выражений, Феликс Александрович.

Дружников помолчал, потом посмотрел в глаза Корсакову, и тот увидел, что глаза у гостя совершенно трезвые, будто это не он только что опрокинул почти три стакана водки. Стаканы, правда, не граненные, куда можно влить больше двухсот грамм, но все-таки!

– Собственно, Игорь, я потому к вам и пришел. Ни перед кем я больше в таком виде показаться, наверное, не смогу. Как говорится, положение обязывает. А мне выпить хочется. Вот, правда, хочется выпить.

Выпили снова, и снова наступила пауза.

– И вот какая у меня просьба к вам есть. Черт…

Видно было, что слова даются Дружникову с трудом.

– Отец, ну, то есть Зеленин, был человеком с очень непростой судьбой. Его многие знают, помнят и ценят, несмотря ни на что. Если бы я мог показаться с ним хотя бы полгода назад, я бы испытывал гордость, поверьте, но сейчас… Сейчас его друзья, знакомые, все подумают, что я просто решил воспользоваться случаем, чтобы как-то «перетащить» себе часть его авторитета, понимаете?

– Понимаю, – согласился Корсаков. – Но, извините, говорите вы чушь. В конце концов, это ведь не вы скрывали ваше родство, а он. В чем тут ваша вина?

– Да, кто же поверит, что они вдвоем, мама и отец, проверенные чекисты, шифровались до самой смерти даже от своих друзей и товарищей по работе! Ведь мама-то мне ничегошеньки не сказала, понимаете?

– Ну, что же теперь делать? Обвинять их?

– Нет, конечно, нет! Я, наверное, очень путано выражаю свои мысли, уж простите. В общем, Игорь, вы меня не уговаривайте. Лучше, помогите, а?

– Чем же я могу вам помочь?

Дружников посмотрел на него удивительно трезвыми глазами. Подумал, а может быть, вспомнил что-то, помолчал, потом ответил:

– Мне хотелось бы, чтобы, во-первых, вы обзвонили всех, кого отец хотел видеть на похоронах. Не удивляйтесь, он составил список. Посмотрите сами. Вы тут в числе первых. Кстати, отец о вас очень высокого мнения. Впрочем, тут мы с ним едины, поверьте. Так вот, список. Некоторые из этих людей живут в других городах, а похороны уже послезавтра. Хотелось бы, чтобы все узнали вовремя. Ну, чтобы мне не было стыдно перед отцом. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул Корсаков, сознавая, что дает обещание обзвонить всех. – Что «во-вторых»?

– Во-вторых, прошу вас стать своего рода распорядителем на похоронах. Повторяю, я не хотел бы там «светиться». Я бы, например, не поверил в искренность почти семидесятилетнего сына, который никогда в жизни не видел отца. Особенно учитывая род наших занятий. Не волнуйтесь, вам не придется решать какие-то хозяйственные вопросы. Все уже оговорено, оплачено, никаких забот не будет, поверьте. Если вы дадите свое согласие, то вам просто будут звонить и отчитываться. От вас нужно будет только дирижировать церемонией. Да, собственно, и не церемонией… Что-то я уже запутался, – признался Дружников. – Мне, пожалуй, пора. Вы мне дадите ответ завтра утром?

– Да что тут ждать? Александра Сергеевича я знал хорошо и, конечно, сделаю все, о чем вы просите.

Похороны прошли торжественно и, пожалуй, даже пышно. Корсаков, оказавшийся кем-то вроде церемониймейстера, все время был в центре событий, и люди, так или иначе, со всеми вопросами обращались к нему. Только сейчас, на похоронах и на поминках, Корсаков смог представить себе размах деятельности Зеленина. На подъезде к кладбищу выстроилось несколько десятков иномарок с тонированными стеклами и персональными водителями. На небольшом пространстве возле могилы было тесно, и отдельные группки по пять-семь человек растеклись по аллейкам и проходам. Все находились в постоянном движении, здороваясь, перекидываясь парой-тройкой фраз и переходя к другой группе.

После того как гроб опустили в могилу, кладбищенские пареньки долго не могли приступить к исполнению своих обязанностей: слишком много людей хотели бросить в могилу горсть земли, пришлось ждать.

Поминки устроили неподалеку, в столовой какого-то концерна, которая вместила всех, без исключения. Не было никакого контроля на входе, что тоже вызывало удивление. Правда, Корсаков заметил, что все коридоры и коридорчики, кроме того, который вел в столовую, наглухо перекрыты, но это уж внутреннее дело фирмы!

Потом, покидая поминальный обед, к нему подходили с выражением соболезнований люди, которые в обычные дни проносятся в затененных авто по осевой линии правительственных автотрасс, и люди, больше похожие на бомжей, каковыми, может быть, и являлись. И каждый говорил от души, говорил искренне, не «для галочки». Многие оставляли визитки, обещая любую помощь. Надо будет все это отдать Дружникову, подумал Корсаков.

После поминок он собрался ехать домой, когда Дружников окликнул его. Сегодня он опять удивил Корсакова. Спокойный, выдержанный и деловой, он никак не походил на сына, хоронящего отца, и уж тем более на человека, который несколько дней назад вечером сидел и пил водку на кухне у Корсакова. Он подхватил Корсакова за локоть, отвел в сторону.

– Во-первых, огромное вам спасибо, Игорь. По-моему, все прошло очень хорошо, достойно. Во-вторых. Сейчас не время и не место, поэтому назначьте сами, когда нам увидеться. Я бы предложил встретиться на квартире отца. Там поймете – почему. А сейчас – возьмите.

Он протянул конверт и, увидев недоуменное выражение на лице Корсакова, решившего, что ему дают деньги, спохватился:

– Да вы с ума сошли, Игорь Викторович! Это письмо отца, адресованное вам. Прочтите – и вы многое поймете.

Письмо было кратким, деловым, но содержание его пробудило в Корсакове самый настоящий азарт!

«Друг мой, Игорь!

Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Этого не избежать никому, и я не первый и не последний. Следовательно, нет причин для долгой печали. Скорее это – повод для грусти и памяти, согласны?

Прежде всего, хочу поблагодарить вас за ту роль, которую вы сыграли в отыскании наследников Николашки Романова. Я уж буду называть его так, как приучен, хотя личной злобы к нему не испытываю, поскольку не имею для нее никаких оснований. Просто жаль, что в нужный момент у власти в России оказался человек, совершенно для этого не подготовленный. Но это уже – лирика и наша российская традиция.

Кстати, его внук произвел на меня благоприятное впечатление. Он – человек разумный и мог бы, при некотором стечении обстоятельств, встать во главе какого-нибудь историко-патриотического объединения, чтобы привести в порядок смятенные умы наших современников, вдруг поверивших в то, что монархия может спасти Россию. Впрочем, это тоже лирика.

Теперь о просьбе. Письмо это передаст вам мой сын, с которым вас, как мы выяснили, познакомило то же самое дело Романова – Лопухина.

Дело в том, что по роду своих занятий я долгие годы, даже десятилетия, собирал самые разные документы и воспоминания, в которых зафиксированы многие стороны деятельности наших спецслужб. Собирательство это, разумеется, было совершенно тайным, поскольку и описываемая деятельность была совершенно секретной. Любая информация могла бы, и, конечно, может еще, вызвать скандалы и серьезные последствия не только в России, но и за ее пределами.

Возможно, не произойди в стране такие перемены, и мы спокойно бы сидели, играя в домино. Но вы сами видите, как все изменилось. Пришлось меняться и нам, старикам. Понимая, что с нами уйдет в небытие и огромное знание, мы постарались внести свой посильный вклад в сохранение нашей истории. Поверьте, что нет абстрактной истории. История – это всегда люди.

Вам известно, что многие страницы нашей истории в последнее время представлены взглядами только с одной стороны, тогда как другая сторона будто бы никогда и не существовала. Оставшись не у дел, мы решили объединиться, чтобы собрать свидетельства, которые, нам хотелось бы верить, помогут вернуть доброе имя многим людям и временам в истории Отечества.

Должен сказать, что мы не были первыми, кто пришел к такой мысли. Наши коллеги давно начали эту работу, но только мы пришли к мысли о необходимости предать суду общественности кое-что, собранное нами. Прошлое подобно той самой травинке, которая пробивается сквозь асфальт. Прошлое всегда откроется, но важно, чтобы кто-то захотел его, это прошлое, увидеть и понять.

В силу своего представления о степени важности я и мои ближайшие товарищи каждому собранному нами архиву придавали определенную степень секретности. Признаюсь, что были документы, которые мы, по общему нашему решению, просто-напросто уничтожали, чтобы не подвергать риску ни людей, ни страну. Все остальные находятся в надежных местах под надежным контролем.

Вы понимаете, что такая работа не может зависеть от жизни и смерти одного человека, поэтому моя смерть мало что изменила в большом, так сказать, глобальном смысле. Однако некоторые последствия неизбежны.

Дело в том, что некоторые дела из наших архивов со временем потеряли актуальность и могут быть тем или иным образом обнародованы. Прочитав ваш газетный рассказ о тех событиях, в которых я и сам, благодаря случаю, принял участие, и, учитывая мнение моих коллег, я прошу вас принять от нас скромный подарок в виде нескольких дел, с которых мы решили снять пелену секретности.

Документы вам отдаст Феликс, мой милый мальчик, перед которым я так виноват…

Еще раз спасибо за знакомство и сотрудничество, искренне ваш Зиновий Абрамович Зенин (это – мое подлинное, а не конспиративное имя). Прощайте».

Ждать было некогда. Стало ясно, что встреча с Дружниковым необходима, и чем скорее, тем лучше. Дружников на предложение о встрече отреагировал так же активно, и Корсаков немедля ни минуты отправился к нему.

В квартире сразу прошли в тот самый кабинет, где Корсаков беседовал с Зелениным. В кабинете все было по-прежнему, даже красивая коробка, в которой Зеленин хранил папиросы, которые сам любил набивать табаком, стояла на своем обычном месте. Дружников взял со стола лист бумаги:

– Это список тех самых дел, которые уже принадлежат вам. Просто по объему они так велики, что унести все сразу вы не сможете. Впрочем, может быть, не все они вас заинтересуют. Читайте и смотрите.

Едва бросив взгляд на исписанный лист, Корсаков увидел строку «Ягода?».

– А почему тут вопрос? – спросил он у Дружникова.

– Ну, и чутье у вас, дорогой друг, – усмехнулся тот. – Честно говоря, я был уверен, что вы на него накинетесь в первую очередь: очень уж вкусно, извините, для сенсации. То, что для меня – собрание слухов и сплетен, для вас – благодатный материал. И вы, и мы нацелены на людей, если можно так выразиться. Только мы хотим делать, а вы – рассказывать. Да, вы не обижайтесь. У нас с вами разные взгляды на жизнь, и это прекрасно.

Дружников не спеша набил трубку, раскурил ее и заговорил, попыхивая:

– Существует легенда, будто нарком внутренних дел Генрих Ягода составил свой собственный заговор, и заговор качественный, профессиональный. Но реализовать его не успел. Как и почему – неизвестно, но – не успел. Именно поэтому, будто бы и поставили во главе НКВД Ежова, чтобы уничтожить даже намек на возможность нового заговора.

– И Ежов раскрыл?

Дружников неторопливо попыхал трубкой.

– Я же сказал – легенда. Никто ничего определенного сказать не может. В свое время, в юности, я расспрашивал маму. Она была посвящена во многие тайны и со мной была откровенна. Думаю, она хотела зарядить меня разумной долей профессионального цинизма, понимая, что в нашем деле неизбежно переступаешь границу добра и зла. Она многое мне рассказывала, причем темы открывала самые серьезные, порой – государственной важности. Отвлеченно, конечно, без имен и адресов, но рассказывала, учила и воспитывала. А вот, когда я ее спросил об этом «заговоре», просто посмеялась, ска зала, что мимо нее такое никак не прошмыгнуло бы. Поначалу я обиделся: дескать, секретничает мама, а потом понял – отвечала честно. Потому и я так говорю: легенда. Но!

Дружников «уперся» пальцем в небо.

– У отца и его товарищей было иное мнение. Сам я в эту папочку не заглядывал, так что, как говорится – табула раса, чистая доска, незамутненное сознание. Это я к тому говорю, что вы, если понадобится, обращайтесь за советом или мнением. Гарантирую беспристрастность, несмотря на свое особое мнение, – усмехнулся Феликс Александрович.

– Один вопрос уже есть: если заговора не было, а Ежова назначили, значит, заговор выдумали. Кто это мог быть?

– Как всегда, – усмехнулся Дружников. – Нужен был повод для уничтожения одной из соперничающих группировок. И группировка скорее всего объединяла людей из разных ведомств и кругов. Обычная практика политической борьбы, всего-навсего принимающая новые, иногда причудливые формы. И не говорите, что в этом наша уникальность. Вы – человек образованный и должны знать, что такова мировая практика.

– Но не в таких же формах! – невольно воскликнул Корсаков.

– Да, это еще как сказать. Вы помните историю с Каином, убившим брата своего, Авеля? А ведь, если верить Библии, все население Земли тогда исчислялось четырьмя человеками, так? Адам, Ева и два их сына. Значит, двадцать пять процентов населения Земли стали жертвами политических интриг и репрессий, – в голосе звучала нескрываемая ирония. – Я уж не говорю о какой-нибудь английской революции, когда головы летели налево и направо. А французы чем лучше? Вы помните их историю? Затрудняетесь? Понимаю. Так вот, изящные и веселые французы в сентябре тысяча семьсот девяносто второго года в течение нескольких дней перебили больше тысячи заключенных, опасаясь, что те «смогут» выйти из тюрем и напасть на мирных парижан. Без всякого суда просто врывались в камеры и уничтожали «врагов народа». Ну, о том, как воевали американцы сами с собой, то есть Север против Юга, и упоминать не буду! А вы говорите, будто Россия – исключение. Отнюдь! Россия – просто частный случай, один из многих. Впрочем, что это я? Ваши взгляды – ваше дело. Что касается «заговора», то в нем просто-напросто сплелись интересы самых разных группировок, сражавшихся и за НКВД.

Дружников побарабанил пальцами по столу, потом заговорил снова:

– Не то чтобы пророчествую, но просто советую. Скорее всего вы, забравшись в материалы, будете удивлены объемом, и вам понадобится какая-то фигура, помимо Ягоды. Так вот, обратите внимание на Бокия. Глеб Бокий был одним из создателей ВЧК, и двадцать лет был одним из руководителей. Причем, заметьте, руководителей реальных, как сказали бы сейчас. Его Специальный отдел занимался самыми разными вещами. Даже сейчас нет точной информации, какими конкретно делами занимался Бокий. Я имею в виду не простую номенклатуру, не перечисление его должностных прав и обязанностей, а то, что называется фактическим осуществлением работ, понимаете?

Дружников помолчал, будто, взвешивая, можно ли сказать Корсакову то, что он хочет, потом продолжил:

– Многое удалось выяснить отцу и его товарищам. Они, например, точно установили наличие некоей связи между «заговором» и Бокием, но какова была его роль – неведомо. Впрочем, я просто передаю мнение отца, не больше. Все остальное – в ваших руках, Игорь Викторович!

2010, июнь, Москва

Расшифровка телефонного разговора, состоявшегося между генералом Плюсниным и неустановленным собеседником

Плюснин: Алло.

Неизвестный собеседник: Мы сейчас пасем Корсакова.

П.: Знаю, и что?

НС.: Ну, мне отзвонились, что он отправился на похороны. Короче… Я сейчас на этих самых похоронах был…

П.: На каких похоронах?

НС.: В том и дело. Хоронили Зеленина.

П.: Кого? (после паузы, уже возбужденно) Кого???

НС.: Того.

П.: Ну может, сосед, мало ли…

НС.: Ага. Корсаков на похоронах всем заправлял, к нему после поминок все подходили, соболезновали.

П. (после долгой паузы): Ты, видимо, не мог ошибиться?

НС.: Не мог.

П.: И что теперь?

НС.: Я поэтому и звоню. Как бы тут не напороться.

П.: Да, ты прав. Если что, огребем неприятностей по самое «не хочу». Давай так: ты все выясни, а за ним пока – только очень осторожный контроль маршрутов, не больше, ясно? Ни в коем случае не трогать!

НС. (с облегчением): Ясно. Ясно, все сделаем.

2010, июнь, Москва

ЖИТНИКОВ

Много лет назад Алексей Житников работал в вузе. В политехническом институте он читал лекции по истории КПСС. Была в те времена такая наука и такая партия. Впрочем, тогда уж обо всем по порядку…

Сразу после школы Алеша Житников ушел в армию. Крепкий и сообразительный парень попал в погранвойска, на Дальний Восток в первой половине семидесятых, когда на границе продолжалась необъявленная война с Китаем. О службе Житников рассказывал мало, но после демобилизации вернулся уже почти коммунистом, с рекомендацией для поступления в институт. А это по тем временам было очень много.

Его всегда влекла география, и поступил он на географический факультет. Правда, в основном там учились мальчики и девочки после школы, которые к нему обращались, чуть ли не по имени-отчеству и в компании не приглашали. Да он и сам не стремился в эти сборища, в которые собирались стихийно, напивались моментально, рассыпались по углам и кроватям стремительно, а потом начинали «выяснять отношения».

Алексей еще в детстве узнал цену дракам, драться умел, но сторонился их, избегал, насколько было возможно.

Да, и свободного времени у Житникова было немного.

На втором или третьем курсе ему попалась книга о том, что «истории», в общем-то, и нет. И что все эти цари-императоры были, оказывается, одним и тем же человеком. И никаких татар не было, и никто Русь не неволил. Леше стало интересно, и он пошел на исторический факультет, находившийся в соседнем корпусе.

В коридоре он случайно встретил Павла Алексеевича Грибкова. Грибков возглавлял партком института лет пятнадцать, вникал во все и решал подчас вопросы, более важные, чем мог бы решать ректор.