Текст книги "Мир вокруг нас"

Автор книги: Константин Паустовский

Соавторы: Георгий Скребицкий,Лев Успенский,Владимир Арсеньев,Борис Ляпунов,Аскольд Шейкин,Владимир Архангельский,Владимир Мезенцев,Николай Верзилин,Николай Устинович,Александр Ферсман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Три брата

Есть у коня два брата – северный и южный. Не похожи все три брата друг на друга и даже друг друга пугаются при встрече. А все-таки они братья.

Северный брат – олень, южный брат – верблюд.

Широкими копытами ступает северный олень по рыхлому снегу, по топкому болоту.

Ему не надо запасать много корма на долгую полярную зиму. Он кормится сам, выкапывая мох ягель из-под снега в самый лютый мороз. Он – северный житель.

«Олень – это жизнь», – говорят чукчи.

Северный олень.

Случается, у новорожденного олененка («пешки», как его называют) гибнет мать. Малыша берут к себе люди. Пешка скоро приучается ходить следом за людьми, суется носом в миски и ведра и бьет копытом, если на него мало обращают внимания.

Пешка превращается в ручного домашнего оленя – авку.

Он никуда не убегает от жилья. Авку только свистни – он тут как тут! Садись и поезжай.

В животноводческих совхозах и научных институтах Севера выводятся новые, улучшенные породы крупных и быстроходных оленей.

А южный брат – верблюд. Он шагает своими широкими мозолистыми ступнями по сыпучему песку, как по гладкой дороге. Ест он жесткие и колючие растения пустынь. Одно из них даже названо в честь его верблюжьей колючкой.

Верблюд прекрасно переносит нестерпимую жару пустыни, но и снег его не пугает.

Всем известна выносливость верблюда: шесть или семь дней может он шагать в жару без воды. Добравшись до водопоя, он выпьет сразу несколько ведер, полежит часок, вздохнет, встанет, высосет еще ведерко – «про запас» – и снова готов в тяжелый путь.

Есть у верблюда еще одно удивительное качество: он своего рода живой «опреснитель».

Наши исследователи Кара-Кумов брали с собой в караван дойных верблюдиц, которые ели горькую полынь и колючки, пили горько-соленую воду, но давали людям сладкое молоко.

В степях Бурят-Монголии и в тайге Забайкалья можно часто встретить караваны верблюдов, груженных большими вьюками. Верблюды прекрасно приспособились к суровому климату Забайкалья. Впервые в этом крае, в колхозе имени Ленина, создана племенная верблюдоводческая ферма.

В пустыню идет вода и вместе с ней – жизнь. Огромные, ныне безлюдные, пространства станут районами промышленности – нефтяной, металлургической, химической, районами хлопководства, садоводства, животноводства.

Незаменимым помощником людей в этих новых, возрождающихся к жизни землях будет верблюд.

К. Меркульева

Корова и ее родня

Однажды летним полднем 1862 года известный зоолог Гамильтон Смит бродил по узким улицам маленького австрийского городка Аугсбурга. Неожиданно он очутился перед лавкой, где продавали древности. Смит вошел в лавку.

Чего только не было там! Старинные монеты, бронзовые блюда, рыцарские шлемы и щиты. Полюбовавшись всем этим, Смит уже собрался уходить, когда заметил на стене небольшую картину, написанную масляными красками. Она изображала могучего зверя, пожалуй похожего на нашего быка, но сильного, кряжистого. Его черная шерсть лоснилась. Вдоль спины, как ремешок, тянулась белая полоска. Могучие рога грозно поднимались над головой.

Смит с удивлением разглядывал картину. Что это за животное?

Он подошел ближе и разобрал надпись: «Тур».

Картина так поразила ученого-зоолога, что он решил купить ее, сколько бы она ни стоила. Неужели это настоящий тур?

Чего только не писали о нем в старых книгах! И что туловище у тура ярко-красное, а рога совсем белые. И что сила у него необыкновенная: он легко поднимает на рога всадника с конем. Семь бочек сала можно вытопить из туши убитого тура и собрать еще сто ушатов мяса. А живет этот таинственный зверь будто бы пятьсот тридцать три года…

И в то же время никто не встречал живого тура. Даже не знали, где он водится. Может, и вообще нет такого зверя на земле? Правда, сохранилось много обломков ваз, кусков плит, монет, где были нарисованы животные, похожие на тура. Но вазы, монеты, плиты были такие старые, им, наверно, насчитывалось две, а то и три тысячи лет. И туры, изображенные на них, выглядели сказочными животными: с одним рогом и мордой быка, с крыльями птицы и с конской гривой.

А эта картина, казалось, была написана с натуры. С этим согласились все, кто ее видел. Когда же ее показали специалистам-художникам, они заявили, что это работа не старая – ей не больше двухсот лет.

Значит, тур еще совсем недавно водился на земле.

И вот Смит, а за ним и другие ученые принялись за поиски тура. Они искали исчезнувшего тура, как ищут украденное сокровище. Можно было подумать, что это не ученые, а сыщики. Они подолгу разглядывали картину. Где жил художник, написавший ее? Вероятно, туры водились на его родине.

Строя свои догадки, ученые то ошибались, то снова возвращались на верный путь и наконец отыскали страну, где жил тур. Они попали в Польшу, в глухие Мазовецкие леса, которые тянутся между Варшавой и Гродно.

Густые леса Мазовья, с ручьями, озерами, болотами, принадлежали когда-то знатному польскому графу. Каждый год в чащах Мазовья трубил охотничий рог. Итальянские послы, австрийские герцоги, русские князья съезжались сюда для опасного и увлекательного развлечения. Огромные черные животные, нагнув головы с могучими рогами, мчались по полянам. За ними летели гончие, скакали всадники на лошадях. Это граф с гостями охотился на туров.

Здесь, в лесах Мазовья, водилось последнее на земле стадо туров. Граф Мазовецкий считал его своей собственностью и очень гордился им. Но последнее стадо туров с каждым годом редело. Охотничий рог перестал трубить в лесах.

В 1627 году в чащах Мазовья осталась только одна турица. Жители окрестных сел часто слышали, как ревет в лесу одинокий зверь. Но вот в лесу стало тихо. И однажды, обходя угодья, лесник увидел на берегу озера огромную черную тушу.

Последняя турица была мертва.

И не стало с той поры больше туров на земле…

Вот куда привела ученых аугсбургская картина! Вероятно, Смит купил изображение одного из последних туров… Ученым было очень обидно, что нет больше живых туров.

Но все-таки поиски тура кончились не только разочарованием. Тут была и большая удача.

В этих поисках зоологи исходили много мест, обыскали много стран. Они раскопали столько пещер, где лежали засыпанные землей, пожелтевшие кости этих животных, и нашли турьи рога, копыта, даже целые скелеты. По этим остаткам они узнали, что туры – предки наших коров.

Уже десять тысяч лет назад, охотясь на туров, люди стали приводить из степей и держать в загонах молодых турят. Возможно, они ловили туров, которые сами приходили кормиться посевами возле жилья. Это были запасы живого мяса на случай голода. От них и пошли домашние туры.

Жизнь в неволе постепенно меняла их. Прошли сотни лет, и новые поколения туров сделались ростом меньше, а нравом смирнее. Шерсть у них из черной стала разной окраски, рога не такие страшные. Но все же это были могучие животные.

Человек использовал силу домашнего тура, запрягая его в плуги. Так туры были когда-то первыми помощниками пахаря.

Эта древняя порода коров сохранилась и до сих пор. Во всех южных странах держат и разводят рогатый рабочий скот. И у нас, на Украине, живет эта порода. Серый степной украинский бык строением скелета, быстротой и силой особенно походит на тура. Только шерсть у него стала короткой, серой, будто выгорела от солнца.

Тур.

Долго, однако, первые коровы не давали человеку молока. Его хватало только для теленка, и молоко долго считалось дорогим лакомством и лекарством. В древнем Египте его разрешали пить только жрецам. В северных странах раньше всех догадались, что из коровьего молока можно делать вкусное масло. А в южных странах о коровьем масле и помину не было.

Около пятисот миллионов коров, потомков туров, живет сейчас у человека. И каких только пород не вывели люди! Тут и мясные породы – огромные рыжие шортгорны и герефорды, которые весят по две тонны, дают немного молока и разводятся ради сочного, вкусного мяса. И черные с белой головой ярославские, которые дают особенно жирное молоко, такое жирное, что каждый день из удоя можно сбить по полтора килограмма масла. И пестрые холмогорские, голландские, ангельнские, у которых молоко не такое жирное, но зато его очень много и оно особенно хорошо для приготовления сыров. Есть еще швицкие коровы, которые так неприхотливы и выносливы, что почти круглый год проводят под открытым небом, пасутся в горах.

Холмогорская корова.

«Корова во дворе – обед на столе», «Коровушка – поилица, кормилица», – говорят теперь и русские, и французские, и английские, и итальянские пословицы.

Но особенно относится это к лучшей нашей костромской породе. Знаменитую костромскую породу вывели в совхозе Караваево. Лучшие коровы-костромички – Гроза, Куста, Камса – давали в год по десяти тысяч литров, а славная Послушница даже больше шестнадцати тысяч литров молока. Каждый день из ее молока можно было сбить по два килограмма масла.

Своими удоями она побила мировой рекорд.

И сейчас наши животноводы стараются вывести побольше таких коров. Вот тогда и сбудется наяву старая сказка о молочных реках…

Н. Раковская

Почему петухи поют в полночь?

С захода солнца все дневные птицы спят, и петухи тоже. Но вдруг среди ночи почему-то раздается звонкое «кукареку!» Это всегда казалось странным, и в древности люди выдумывали всякие суеверные сказки, вроде того, что своим пением петух отгоняет злых духов.

На самом деле все объясняется гораздо проще и гораздо интереснее. Родина петухов – Индия, полуостров Малакка и южные острова Индийского океана. Они лежат близко у экватора. А на экваторе и день и ночь во все времена года одинаковой длины и продолжаются ровно по 12 часов: восход солнца в 6 часов утра, заход – в 6 часов вечера. Поэтому у птиц в этих местах выработалась привычка засыпать в одно и то же время.

У нас петухи поют потому, что в это время у них на родине рассвет.

Уже более тысячи лет прошло с тех пор, как человек приручил диких кур и сделал их домашней птицей. Петухи расселились с Малакки по всему земному шару, живут в таких местах, где ночь приходит раньше, чем на полуострове Малакка, а все не оставили своей привычки и поют в те же часы, в какие пели их предки десять с лишним веков назад в тропических джунглях Индии и Малакки. Но сама песня домашних петухов теперь отличается от песни диких. Она изменилась в новых условиях жизни. Домашний петух долго тянет свое «ку-ка-ре-ку-у-у». А дикий осторожен, он поет коротко: «кукарек», и, внезапно оборвав песню, быстро оглядывается по сторонам: не подкрадывается ли кто из-за кустов?

П. Мантейфель

Шелковинка

Много есть разных бабочек на свете! Белые и желтые, голубые и зеленые, черные и красные… Есть бабочки совсем маленькие, как ноготок, и есть такие, как самый большой бант на голове девочки.

Целый день нарядные бабочки порхают с цветка на цветок и пьют из их венчиков сладкий сок – нектар. Бабочки откладывают крохотные яички, а из них выводятся и вырастают гусеницы. Они, как и бабочки, бывают разные: коричневые и зеленые, гладкие и мохнатые, маленькие и большие.

Кружат бабочки и в полях, и в лугах, и в лесах. Но никому не приходит в голову строить для них домики.

А вот есть небольшая бабочка коричневато-серого цвета, все тело и лапки которой покрыты белыми волосками. Эта бабочка не умеет летать и не умеет есть. И ее взял под свою защиту человек. Он защищает ее от холода, ветра и зноя, охраняет от врагов, строит для нее светлые дома, а для ее гусениц сажает деревья…

Эта беспомощная домашняя бабочка называется «тутовый шелкопряд». Ее разводят в Узбекистане, Туркмении и других южных республиках Советского Союза.

Тутовый шелкопряд.

Весной бабочка откладывает очень много крохотных яичек, похожих на желтые бисеринки, и через несколько дней умирает. Люди приходят, собирают яички, складывают их в бумажные коробочки и прячут в темные, прохладные комнаты. Там яички будут лежать целый год – до следующей весны.

У нас в Москве еще и снег не растаял и дедушка Мороз за щеки пощипывает, а в Средней Азии, на далеком теплом юге, начинается весна. Проходят теплые дожди, согревается земля и покрывается первой, свежей зеленью. Расцветают красные тюльпаны, голубые ирисы, лиловые фиалки. Небо стало ярко-синим, а солнышко светит целый день и на всем небе ни одного облачка не увидишь… В полях сеют хлопок, в огородах готовят грядки, а в садах начинают зеленеть и цвести деревья.

На деревьях урюка цветы раскрываются раньше, чем листья. Деревья стоят белые и нежно-розовые, как будто нарядились на праздник. А когда подует ветерок, закачаются ветви, и цветочные лепестки, как снежинки, летят на землю.

«Расцвел урюк – скоро и тутовник распустится, нужно яички оживлять», – говорят шелководы. Тутовником в Средней Азии называют дерево шелковицу. Листьями его кормят гусениц шелкопряда. (Поэтому гусеницу эту называют тутовым шелкопрядом.) И вот яички, которые долго лежали в темноте и прохладе, переносят в теплые, светлые помещения. Лежат яички, согреваются и дней через десять становятся почти прозрачными. Тогда через тоненькую оболочку в них можно разглядеть крошечную, свернувшуюся в комочек гусеничку. Приходит пора гусеничке выходить из своего тесного домика – яичка. Она прогрызает оболочку и медленно, опираясь лапками о стенки, с трудом начинает выползать. Ползет, расправляет свое маленькое тельце, вытягивается и осматривается по сторонам.

Тутовое дерево.

У новорожденной гусенички тело серовато-черное, по бокам и на спинке желтые бугорки, а из каждого бугорка торчит пучок волосков. Головка у гусеницы – как круглый черный шарик.

Новорожденных гусениц уносят в другую комнату, тоже теплую, чистую и светлую. В ней и будут жить гусеницы. Их раскладывают на полках и приносят свежих листьев тутовника. Листья еще совсем молоденькие, нежные, но, чтобы гусеницам было легче их есть, листья изрезали на узкие, длинные полоски…

Целый день и даже по ночам гусеницы едят. Каждые два часа приходится им добавлять свежего корма. Но зато и растут они быстро! Не по дням, а по часам…

Прошло только два – три дня, как гусеницы вылупились из яичек, а их уже не узнать: в два раза больше стали. А еще два дня прошло – и гусеницы стали в три раза больше новорожденных! Кожица на гусеницах разгладилась, складочки распрямились.

И вдруг – что такое? – гусеницы перестали есть, стали ленивыми, неподвижными. Может быть, они заболели?

Нет, гусеницы совсем здоровы. Они наелись, да и заснули крепким сном на целые сутки.

Спит гусеница, а сама все растет. Проснулась – и совсем тесной ей шкурка стала. Так натянулась, что, кажется, вот-вот лопнет. Выросла гусеница из своего платья, надо другое надевать.

Но разве гусеница – девочка, чтобы у нее были платья? И как она может их менять?

Вместо платья у гусеницы – шкурка. Стала шкурка для подросшей гусеницы тесной, и она сбрасывает ее. Но из шкурки вылезть – это не платье снять! Чтобы выбраться из шкурки, гусеница выпускает изо рта тоненькую шелковинку; сделает из нее под ноги коврик-подстилку и потом уцепится за него ножками, напружинит все тельце, потянется как следует – и лопнет старая шкурка! Снимется, как колпачок с головы, а потом и вся гусеница выползает из отверстия.

Новое платье у гусеницы уже не черное, а светло-коричневое. Оно еще немножко великовато, «на рост» сшито, все в морщинках и складочках. Но это не беда!

Гусеницы меняют платье.

Гусеница просыпается голодная и, отдохнув немножко, с новыми силами принимается за еду. Опять она ест и день и ночь; только теперь, когда она стала постарше, ее кормят не нарезанными, а целыми листьями.

Так проходит несколько дней, и новое платье тоже становится тесным. Гусеница опять засыпает, а проснувшись, снова меняет шкурку.

Теперь у гусеницы платье светло-серое, как зола в печке.

Быстро растет гусеница! Это потому, что она много ест. И день и ночь все ест, ест, ест… Ест и растет, ест и растет.

Уже и серое платье тесным стало. И его сбросила гусеница, а надела светлое, с жемчужным отливом; а потом нарядилась в бледно-желтое, как пенка на молоке. И такая стала толстая, большая, с палец величиной, бархатистая и прохладная на ощупь. А на конце брюшка рог вырос.

Это платье, пятое по счету, – последнее у гусеницы. Теперь она ест уже не только листья, но и молодые побеги и ягоды тутовника…

Войдешь в комнату, где живут взрослые гусеницы, и слышишь – сильный дождь идет и по листьям шумят дождевые капли… Что такое? Над головой потолок, а за окнами – синее небо и солнышко светит… Откуда дождь взялся? А это и не дождь вовсе. Это тысячи толстых гусениц изо всех сил работают челюстями – грызут листву.

И вдруг гусеницы перестали есть. Что же, они опять засыпают? Нет, наоборот, они стали очень подвижными и беспокойно ползают по стенкам.

Шелководы знают, что нужно гусеницам. Они принесли и поставили в комнате много сухих кустиков с частыми, тонкими веточками. И комната превратилась в игрушечный лес…

А гусеницы как будто только кустиков и ждали… Все полезли на веточки. Переползают с ветки на ветку, осматриваются…

Войдем-ка дня через три в комнату с игрушечным лесом и посмотрим, что делают гусеницы.

Что такое? В лесу-то зима! Все кусты стоят белые-белые, пушистые, сверху донизу как будто ватными хлопьями украшены. И тишина какая! Ни одна веточка не шевелится. Сонное царство.

А гусениц нет. Ни единой не видно. Куда же они исчезли? Никуда не исчезли. Они спрятались. В белых хлопьях скрыты домики-коконы без окон, без дверей, похожие на маленькие длинные почки.

В белых хлопьях скрыты домики-коконы.

Коконы.

А теперь послушайте, как строят гусеницы свои чудесные домики.

На нижней губе у гусеницы есть маленький выступчик с крохотным отверстием. Из него гусеница начинает выпускать шелковую нить, тонкую, как паутинка. Начало нити она закрепляет у какой-нибудь ветки, затем передвигает голову в сторону или вверх и закрепляет нитку на другой веточке. Ползает гусеница с ветки на ветку и строит сначала защиту и опору для будущего кокона, а потом принимается и за самый кокон. Туда-сюда, туда-сюда качает головкой гусеница, как маятником, и шелковинка укладывается маленькими восьмерками. Ниточка-шелковинка клейкая, и восьмерки плотно прилипают одна к другой.

Во время работы гусеница ничего не ест и непрерывно выпускает из себя шелковую нитку. Поэтому она худеет и сжимается. Кокон, который строит гусеница, гораздо меньше, чем была она сама. Длинную-длинную ниточку должна выпустить гусеничка, чтобы завить кокон.

Гусеницы выстроили домики, притаились в них, да и заснули.

Но ведь гусеницы и раньше засыпали, а домиков не строили. Зачем же им теперь домики? Теперь гусеницы заснули надолго. Дней через шесть они сбросят в домике-коконе свое пятое платье, станут жесткими, неподвижными – превратятся в куколку. А еще через двенадцать – четырнадцать дней из куколки выйдет бабочка – тутовый шелкопряд. Она раздвинет стенки кокона и выползет наружу.

Те коконы, из которых будут выводить бабочек, оставляют, а другие отправляют на шелкомотальные фабрики.

Что же сделают с коконами на шелкомотальной фабрике? На фабрику привозят разные коконы: белые, желтые, крупные и мелкие. Там прежде всего их нужно разобрать: белые – к белым, желтые – к желтым… Большие, средние, маленькие – все отдельно раскладывают. А как разберут, несут в другой цех, самый главный на фабрике. Он называется мотальный. В высоких, светлых комнатах стоят машины, а за машинами – с двух сторон работницы. Чтобы из кокона получить нить, его нужно размотать, а для этого обязательно отыскать конец нити. Коконы сначала бросают в кипящую в круглом тазике воду.

В кипятке коконы бьют жестким веничком до тех пор, пока от каждого кокона не потянется тонкая, длинная ниточка.

Конец тонюсенькой шелковинки, которая тянется от каждого кокона, работница вставляет в машину, а машина, разматывая кокон, слегка тянет за шелковинку. Чем больше шелковинок соединяет машина, тем прочнее и толще будет шелковая нить.

Машина разматывает коконы…

Шелковинка наматывается на большие колеса-мотовила, которые все время вертятся. Как только кончается ниточка на одном коконе, работница сейчас же вставляет другую; так и тянется нитка, длинная-предлинная и блестящая; от белых коконов – белая, от желтых – желтая, совсем как золотая!..

Готовые нитки на шелкомотальной фабрике упакуют и отправят в далекий путь, в разные города Советского Союза, на другие ткацкие фабрики. Там из них сделают красивые разноцветные шелковые материи, из которых шьют и нарядные платья, и рубашки, и пионерские галстуки, и прочные парашюты для летчиков, и многое другое.

Г. Ганейзер