Текст книги "Мир вокруг нас"
Автор книги: Константин Паустовский
Соавторы: Георгий Скребицкий,Лев Успенский,Владимир Арсеньев,Борис Ляпунов,Аскольд Шейкин,Владимир Архангельский,Владимир Мезенцев,Николай Верзилин,Николай Устинович,Александр Ферсман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Встреча с пустыней
Позади осталось последнее селение, станция железной дороги, линия телеграфных проводов. Впереди – пески…
Мы въезжаем в пустыню Туркмении – Кара-Кумы, великую среднеазиатскую пустыню.
Не встретим мы на своем пути ни поселков, ни веселой, шумной реки, ни даже маленького говорливого ручейка.
Пески раскинулись на сотни километров.
В первый раз я буду в настоящей пустыне. Какая она?
Правда ли, что это безжизненное пространство, на просторах которого отваживается разгуливать только ветер?
Правда ли, что она вздымает гигантские песчаные смерчи, летящие со страшной быстротой и уничтожающие все на своем пути, что «черные», или «злые», пески, как переводят на русский язык название «Кара-Кумы», кишат змеями, фалангами, скорпионами, что от нестерпимого зноя в колодцах иссякает вода, а у путников трескаются губы и болят глаза?
Еще зимой в пустыню выехала большая научно-исследовательская экспедиция. Как географ в ней буду работать и я.
Скорей же, скорее бегите, наши машины, вперед!
Все ближе и ближе к нам желтовато-серое море песков. Еще немного – и пески уже мягко шуршат под колесами…
Оказывается, поверхность пустыни неровная. Нам приходится все время то взбираться на высокие бугры, то спускаться в глубокие котловины.
Впереди вьется чуть заметный след автомобиля, прошедшего здесь несколько дней назад. Этот тоненький следок и есть дорога. Нужно во все глаза следить за ним, иначе мы собьемся с пути и придется потратить много времени и сил, чтобы выбраться на правильную дорогу.
Я смотрю по сторонам и не могу оторвать глаз от пустыни. Что за чудо? Она же зеленая, совсем зеленая! Какая яркая трава, какие пестрые цветы!.. Больше всего здесь песчаной осоки. Ее узенькие листики качаются на ветру и чертят концами на песке запутанные узоры. Осока цветет желто-коричневыми невзрачными цветочками, на которых выделяются крупные, повисшие книзу тычинки.
Песчаная осока.
Каждый кустик осоки растет отдельно, между ними лежит песок; но когда смотришь вдаль, кажется, что вся пустыня зеленая. Мелькают ярко-красные головки мелких маков, бледно-сиреневых ирисов, бело-розовых тюльпанов. Изредка встречаются плотно прижатые к песку темно-зеленые сочные листья, напоминающие лопухи. Это дикий ревень. Его листья достигают иногда полуметра, стебли мясистые и красные.
Тюльпан.
Какое голубое небо весной над пустыней! И сколько невидимых жаворонков поет в нем свои веселые песни!
А вон один спустился и сидит у дороги. Какой у него славный хохолок на головке! Недаром его зовут «хохлатым жаворонком».
Он без боязни смотрит на людей, следя за машиной своими блестящими, черными глазками и наклоняя головку то на один, то на другой бок.
Хохлатый жаворонок.
Часто тишину нарушает резкий, пронзительный свист. Так умеют свистеть мальчики – для этого они всовывают в рот два пальца. Но мальчиков в песках нет. Кто же свистит?
Внимательно оглядываясь по сторонам, я вижу маленьких песочно-желтых сусликов, то и дело поднимающихся на задние лапки и становящихся «столбиком». Вот кто, оказывается, посвистывает в пустыне! Суслики очень любопытны и ни за что не пропустят случая посмотреть на такое интересное зрелище, как проезжающая мимо машина. Очень интересно и в то же время очень страшно: тарахтит, гремит и противно пахнет громадное чудовище на колесах. И суслик, постояв немножко «столбиком», пускается наутек, задрав кверху коротенький хвостик и презабавно подпрыгивая.
Суслик.
Чем глубже мы въезжали в пустыню, тем разнообразнее становилась растительность. Появились кустарники, саксаул – почти единственное дерево пустыни. На саксауле еще не было зелени, серые тонкие веточки клонились к земле.
Название «Кара-Кумы» никак не подходило к окружающим нас зеленым просторам, и я предложила переименовать их в Кок-Кумы, что значит «зеленые пески».
– Подождите, подождите! – говорят мне, смеясь, мои спутники. – Поживете – увидите, что останется от этой зелени через две – три недели. Теперь март, а дождей не увидите до поздней осени. Даже облака на небе становятся редкостью, а скоро и совсем исчезнут. Вы знаете, какой здесь иногда летом «дождь» бывает? Появится тучка, порядочная, серая, – кажется, что из нее вот-вот дождик брызнет. И он действительно идет, только до земли не доходит! Воздух такой сухой, что капли испаряются в нем, и редко-редко какой-нибудь из них удается упасть на песок…
Все это так, и мне хорошо известно, что пустыня получает в три раза меньше влаги, чем, например, средняя полоса Европейской части СССР, и что испариться в пустыне могло бы в десять раз больше влаги, чем выпадает, но все-таки не верится, что пески могут так измениться. Не верится, что вскоре исчезнут свежая зелень, прозрачный воздух, ласковое солнце и прохладный ветерок, что над пустыней встанет пыльная, серая мгла, сквозь которую нестерпимо будет жечь стоящее над головой солнце, что ветер станет напоминать дыхание раскаленной печи, а вместо зеленой травки тысячами колючек ощетинятся пески.
Но что это? Кажется, мы уже въезжаем из весны в лето. Более редкой стала трава, исчезли деревца саксаула, кустарники и наконец песчаная осока. Мы выехали на совершенно обнаженные, серовато-желтые бугристые пески. Проехав по таким пескам около километра, мы попали в большую плоскодонную котловину, в центре которой оказался колодец.
Около него толпилось несколько сот черных, блестящих овец. Их пригнали сюда на водопой из песков, где они пасутся. Пастухи разделяли овец на группы по двадцать – тридцать штук и поочередно подгоняли к желобу. Напившись, овцы отходили в сторону и освобождали место для других, терпеливо дожидавшихся своей очереди.
Колодец, к которому мы подъехали, совсем не походил ни на обычный колодец с воротком, ни на длинноногий украинский журавль. Он был совсем круглый, со стенками, выложенными кирпичом. Вода в колодце была на глубине более двадцати метров.
Колодец почти не поднимался над поверхностью земли. Над ним возвышались два наклонных деревянных бруса, концами укрепленных в песке. Между брусьями находился блок.
Воду из колодца поднимал высокий одногорбый верблюд, на спине у которого сидела девочка-туркменка.
Воду из колодца поднимал высокий одногорбый верблюд.
К седлу верблюда был привязан конец толстой веревки. На другом ее конце, перекинутом через блок и спускавшемся в колодец, висело большое, сшитое из кож ведро, вместимостью около трех обычных ведер.
Девочка подгоняла верблюда, и он послушно приближался к колодцу; ведро при этом опускалось и наполнялось водой. Тогда девочка поворачивала верблюда, и он не спеша удалялся от колодца, натягивая канат и поднимая полное ведро. Как только ведро оказывалось на уровне бассейна, стоявшая возле колодца женщина громким возгласом останавливала верблюда и выливала воду из ведра в бассейн. Вода стекала в тот самый желоб, из которого пили овцы.
Между тем наша машина подошла к колодцу, и мы стали наливать воду в стоявшие на ней два деревянных бочонка. В каждый из них входило по семь ведер. Бочонки имели необычную форму: они были высокие, узкие, сдавленные с боков, с двумя круглыми отверстиями в верхнем донышке, через которые наливали воду.
Такую необыкновенную форму придают бочонкам для того, чтобы удобнее было навьючивать их на верблюдов.
После того как бочонки были наполнены, мы продолжали путь. Скоро колодец скрылся из глаз, снова появилась скудная растительность, начались бесконечные подъемы и спуски.
Только к вечеру мы добрались до лагеря.
После радостной встречи, шумных восклицаний и обмена первыми новостями мы установили свою палатку, развели костер и принялись варить ужин.
Ночь наступила очень быстро. Только что, кажется, светило солнце и было жарко, а спустя совсем немного времени пришлось надевать ватную куртку.
Холодная ночь скоро загнала нас в палатки.
Забравшись в спальный мешок, приподнимаю край палатки; смотрю на темное небо.
Луны не видно. Но сколько звезд! Яркие и большие, и маленькие, чуть заметные, теснятся они на небе. Низко над горизонтом стоит Полярная звезда.
Тихо ночью в пустыне. Ни звука не слышно вокруг. Спят птицы, не шелестит на деревьях и кустах листва.
Нет здесь ни мух, ни назойливых комаров, не квакают лягушки и не лают собаки.
И вдруг тишину прорезает визгливый громкий хохот, похожий на плач, или плач, похожий на хохот. Точно плачет навзрыд заплутавшийся в песках ребенок. Нельзя не вздрогнуть, услышав его впервые.
«Чакалка кричит», – говорят рабочие. «Чакалкой» они называют шакала, небольшого зверька, похожего и на собаку и на лисицу. Он нахален и в то же время очень труслив; питается падалью и не брезгает объедками.
Шакал.
Шакал никогда не нападает на человека, но может подойти близко к лагерю и даже стащить то, что плохо лежит.
Хохот шакалов то замирает вдали, то приближается к лагерю. Я слышу, как просыпаются в соседних палатках рабочие.
Слышно, как хлопает брезент, шуршит под ногами песок. Человек выходит из палатки, и грохот выстрела проносится в ночи.
Напуганные выстрелом, шакалы разбегаются.
Наступает тишина.
Г. Ганейзер
В субтропическом лесу
В южной части Кавказского заповедника есть интереснейший уголок. Это – тисо-самшитовая роща. Находится она возле приморского города Хоста.
Знакомясь с заповедником, я решил побывать и там. Проводить меня пошел научный сотрудник – Петр Алексеевич. Он уже пятнадцать лет работает здесь и знает наизусть каждый уголок, каждое деревце.
Прямо от входа начиналась густая, почти непроходимая чаща девственного горного леса.
Мы вошли в него и направились в глубь чащи по каменистой тропе. Она вилась среди скал, густо заросших невысокими деревьями. Их ветви были сплошь покрыты мелкими твердыми вечнозелеными листочками.
– Это и есть самшит, – сказал мне Петр Алексеевич, – по прозвищу «железное дерево». Самшит очень тяжел: если бросить обрубок в воду, он тонет. Древесина самшита чрезвычайно крепка и в изделиях часто заменяет металл. Употребляют ее вместо металла в деталях машин, там, где требуется бесшумная работа. Из самшита делают челноки для ткацких станков, различные блоки, шестерни и валики. Кроме того, из самшитового дерева вытачивают бильярдные шары, шашки, шахматы и самые разнообразные художественные изделия.
Самшит.
Слушая Петра Алексеевича, я оглядывался по сторонам, стараясь найти более крупное дерево самшита. Но кругом все деревца были очень небольшие: не выше четырех – пяти метров и толщиной не более десяти сантиметров в диаметре.
– Это что же – сравнительно молодая поросль? – спросил я.
– Да как вам сказать! – улыбнулся Петр Алексеевич. – Смотря с чем сравнивать. Таким деревцам около сотни лет, а многим и побольше будет.
– Что вы говорите! Сколько же лет может прожить самшит и каких размеров он в конце концов достигает?
– А я вам сейчас покажу, – ответил Петр Алексеевич.
Мы шли все дальше и дальше в глубь леса и чем больше углублялись в него, тем он становился гуще и фантастичнее по своим очертаниям. Стволы и ветви деревьев сплошь оплетены гибкими стеблями плюща и лиан. А с ветвей самшита свешивались зеленые «бороды» мхов, образуя целые гирлянды. На земле зеленели заросли папоротников.
– Взгляните: настоящие джунгли – наши субтропики, – сказал Петр Алексеевич. – Тепло и влажно здесь и летом и зимой. Да и немудрено: с одной стороны Черное море, а с другой – горы, которые загораживают побережье от холодных ветров. У нас средняя температура выше четырнадцати градусов тепла… – Петр Алексеевич огляделся и добавил: – Тут у нас не только самшит растет. Вот вам падуб! – И он тронул рукой кустарник с растопыренными колючими листьями. – А вот лавровишня. Уж это-то деревце вы, наверно, знаете.
Мы медленно продвигались в глубь этого чудесного субтропического леса с его непроходимыми зарослями.
– А вот взгляните, – сказал Петр Алексеевич, срывая какое-то травянистое растение с широкими зелеными листьями.
Он перевернул лист тыльной стороной, и я увидел, что в центре к нему прикреплена на крохотном стебельке красная ягода. Я ничего не мог понять: почему ягода растет не как обычно – на конце ветки или стебля, а посередине листа?
– Вот видите, какое интересное растение, – улыбнулся, видя мое недоумение, Петр Алексеевич. – Это иглица – представитель древнего растительного мира. Широкие листовидные пластинки – ее боковые побеги. На них, как и на обычных побегах, весной бывают маленькие зеленоватые цветочки, а вот теперь, осенью, они превратились в ягоды.
Иглица.
Петр Алексеевич огляделся кругом и добавил:
– Вообще все растения, которые вы здесь видите – и самшит, и тис, и падуб, и лавровишня, – представители давным-давно минувших эпох. Вообразите себе, что мы, как в сказке, перенеслись на много-много веков назад и бродим по чудесному доисторическому лесу…
Действительно, все кругом было словно в сказке. Мы стояли на едва заметной тропинке, которая взбиралась на крутой горный склон. Кругом росли причудливо искривленные деревца, сплошь увитые гибкими лианами. А зеленые «бороды» мхов, свисающие с ветвей, походили на какие-то водоросли.
Я взглянул вниз. Там вся эта путаница ветвей, зеленых мхов и лиан казалась еще более фантастичной.
Синеватая дымка тумана окутывала ущелье, и мне вдруг с необыкновенной ясностью представилось, что я вовсе не в лесу, а на дне океана.
Подняв кверху глаза, я увидел прямо над головой какие-то крючковатые серо-зеленые побеги, которые можно было принять за лапы и щупальцы невиданных морских чудовищ. Я смотрел будто из глубины, со дна моря. А где-то далеко-далеко вверху, в узком просвете между скал, синело, искрилось небо.
– Петр Алексеевич! – воскликнул я. – Да ведь это настоящее морское дно! Вот где бы надо снимать картину «Садко»!
– Да, да. На морское дно очень похоже, – ответил мой спутник. – Многие говорят.
С каждым шагом в этом необычайном лесу передо мною открывалось что-нибудь новое. Вот Петр Алексеевич привел меня к сравнительно большому дереву самшита, вышиною метров десять – пятнадцать. Ствол его внизу был довольно толст – наверно, около сорока сантиметров в поперечнике.
– Этому дереву не менее полтысячи лет, – сказал мой спутник. – Преклонный возраст. Видите, оно уже начинает постепенно дряхлеть и гибнуть.
Полюбовавшись этим «почтенным старцем», мы пошли знакомиться с другими ценнейшими представителями заповедной рощи – с тисами.
Тис, или, как его иначе называют, «красное дерево», по внешнему виду немного напоминает сосну. Ветви его покрыты длинными зелеными иголками. Растет он, так же как и самшит, чрезвычайно медленно: за три – четыре тысячи лет достигает тридцати метров в вышину и до двух с половиной метров в поперечнике ствола. Тис прозвали еще «негнóй» – за его исключительную стойкость против гниения. Упавшее дерево может пролежать на земле сотни лет и останется целым и крепким.
Петр Алексеевич рассказал, что в зарубежных странах до наших дней сохранились древние здания, балки которых сделаны из тиса. Они служат уже по пятьсот – шестьсот и более лет.
В далеком прошлом леса тиса и самшита росли во многих местах Европы. Но потом, с изменением климата, они стали быстро исчезать. Гибели этих ценнейших пород во многом «помог» и сам человек. Тисовые и самшитовые леса беспощадно вырубались на различные поделки. Из тиса делались сваи для подземных сооружений. Он же шел на обшивку подводных частей судов. Кроме того, тис из-за своей большой упругости употреблялся в древности на изготовление луков. А в более поздние времена древесина тиса, имеющая очень красивый красноватый оттенок, широко использовалась для изготовления дорогой мебели. Но этим еще не исчерпываются ценные качества тиса. Древесина его прекрасно резонирует и может быть с успехом использована для изготовления роялей.
У нас в стране тис в очень небольшом количестве сохранился только на Черноморском побережье Кавказа, в Кахетии и в Крыму.
Глядя на ближайшие к нам деревца, я заметил, что корни их почти не углубляются в почву. Да и углубляться-то было некуда: деревца росли прямо на голых скалах, только слегка прикрытых мохом. Я обратил на это внимание Петра Алексеевича.
– Да, все наши растения очень нетребовательны к почве – растут прямо на камнях. Им бы только как-нибудь ухватиться за них корнями – вот и все. Но зато скудость почвы здесь с избытком вознаграждается теплым и влажным климатом. Влаги в воздухе наших субтропиков очень много.
Ветка тиса.
Наконец мы поднялись на самый верх скалы, к развалинам древней крепости. Отсюда открывался чудесный вид на ущелье внизу и на соседние горы.
На обратном пути я спросил Петра Алексеевича, какие животные водятся на этом заповедном участке гор.
– Участок-то у нас невелик, всего триста гектаров, – ответил мой спутник. – Поэтому зверю держаться у нас постоянно негде. А так, заходом, всякий зверь бывает: и кабан и медведь. Однажды очень занятный случай вышел – и как раз неподалеку от развалин крепости, где мы только что были. Пошли мы поздней осенью осматривать свой лесной участок. Проходим мимо одной пещеры в скале и видим, что вход в нее будто нарочно завален сучьями, мохом, землей. Что за странность? Подошли, поглядели, но как-то особого внимания не обратили и пошли дальше. А на обратном пути глядим – а уж вход в пещеру свободен: мох, сучья, земля – все в разные стороны раскидано, а на земле, на мху свежие отпечатки медвежьих лап. Это сам Михаил Иванович Топтыгин забрел в пещеру, да и завалил изнутри выход, чтобы не дуло; наверно, берлогу себе на зиму устраивал. Только мы ему помешали.
Петр Алексеевич помолчал и добавил:
– Иной раз и куницы сюда забегают. Только тоже случайно. Ведь наш заповедник не рассчитан на разведение животных. Наша главная задача – охрана и разведение тиса.
– Вернее, охрана, – поправил я. – Разводить-то вы его еще не умеете?
– Нет, умеем, – возразил Петр Алексеевич. – И это совершенно необходимо, потому что в природе тис крайне медленно возобновляется. У его семян очень длительный период покоя: они могут пролежать в земле, не прорастая, до двух с половиной лет. Кроме того, всхожесть семян чрезвычайно низкая: в естественных условиях всего семь – восемь процентов.
– Чем же это объяснить? – спросил я.
– Во-первых, семена тиса – любимая еда различных грызунов, так что многие семена погибают еще в земле. А те, которые дают росток, в дальнейшем страдают от избыточного затенения. Годичный росток тиса бывает величиной всего со спичку. Сами понимаете, что при таком возобновлении не дождешься, когда он вырастет. Вот мы в заповеднике и решили попробовать разводить тис черенками. Весной срезаем веточку в семь – восемь сантиметров и сажаем во влажный песок с торфом. Самое главное при такой посадке – поддерживать достаточную влажность. И вот, при благоприятных условиях, в течение пяти – шести месяцев черенок укореняется в почве. К годичному возрасту у него уже имеется мощная корневая система, стволик деревенеет и развиваются зачатки кроны. Этот метод посадки дает возможность ускорить рост посадочного материала в восемь – десять раз.
– А хорошо прививаются черенки? – поинтересовался я.
– Очень хорошо. При таком методе отход – не более десяти процентов. Мы уже перевезли наши саженцы в главный массив заповедника и в целый ряд лесосовхозов. Даже в Москве они побывали: ездили показать себя на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке: вот, мол, какие мы выросли богатыри! – весело добавил Петр Алексеевич.
Г. Скребицкий
На крымской Яйле
День и ночь то ласково шепчут, то грозно шумят и бьются о скалы синие морские волны… То взбегают они на пологий берег, то далеко уходят обратно в море, увлекая за собой песок и круглые серые камешки.
По морской глади тысячами бликов разбегаются солнечные лучи, а солнечная «дорога» уводит к самому горизонту. Близко к морю подходят парки, сады, рощи.
Рано наступает весна на южном берегу Крыма. И тогда в пышный белый и розовый наряд одеваются деревья миндаля, абрикосов, черешен, персиков, яблонь. Всюду цветы, хотя листьев на деревьях еще нет. Даже колючий, непролазно густой кустарник – терновник – надевает белое кружевное платьице, под которым он скрывает свои жесткие, как из проволоки, шипы.
На белой акации повисают душистые грозди. Лиловые кисти глициний спускаются с серых заборов. С дерева на дерево перебрасывает свои ветви цепкий зеленый плющ. Мелкие вьющиеся розы одевают стены домов. Темно-зеленые кипарисы поднимают стройные вершины к синему небу.
Высокой стеной стоят над южным берегом Крыма горные гряды и защищают его от холодных северных ветров, от сырых туманов, от зимних метелей и вьюг.
На узкой полоске земли между горами и морем почти нет ровных участков. Идешь к морю – значит, спускаешься вниз. Двигаешься в сторону гор – значит, поднимаешься кверху. А как разнообразны растения этой полоски!
В парках вблизи моря стоят высокие платаны с листьями, похожими на кленовые, и с круглыми шариками-плодами. Блестят, отражая солнечные лучи, глянцевитые листья магнолий, и в пышной листве раскрываются навстречу солнцу огромные белые цветы с сильным и каким-то густым запахом. Пальмы шелестят широкими веерами листьев.
Белая акация.
Вьющиеся розы.
Магнолия.
Немного поодаль от моря, на каменистых пепельно-серых склонах растут оливковые деревья. Среди их серебристо-седой зелени проглядывают зеленые блестящие ягоды – маслины; осенью они станут черно-фиолетовыми. Из маслин получают масло, которое называют оливковым или прованским, в честь их родины Прованса, во Франции.
В оливковых рощах сухо и жарко. Целыми днями трещат цикады среди выгоревшей желтой травы.
Под тенью ореховых деревьев – зеленоватый полумрак, остро и резко пахнут разогретые солнцем листья, а среди них висят жесткие темно-зеленые молодые орехи.
Сказочно богата растительность южного берега Крыма. А какая же влага поит всю эту зелень? Ведь в Крыму выпадает мало дождей. Проезжая по южному берегу, мы не встретим ни рек, ни даже ручьев. Зато мы увидим много фонтанов, от которых часто отводят воду на поля и в сады. А к фонтанам вода притекает откуда-то сверху, издалека.
Пойдемте в горы. Сколько интересного мы увидим по дороге!
Все выше и выше уводит узкая каменистая тропка, и вот мы в дубовом лесу, насквозь пронизанном солнечными лучами. Рядом с невысокими молодыми и кудрявыми дубками, как богатыри, поднимаются коренастые, старые дубы, а в подлеске сплелись в густую поросль нежные кустики бересклета, боярышник, кизил.
Дубовые леса скоро кончаются, и мы входим в полосу сосновых. Ноги начинают скользить по опавшей хвое. В сосновых лесах еще солнечнее, чем в дубовых. А как пахнет смолой! Она, как прозрачный янтарь, капельками висит на стволах деревьев. Прямые и высокие сосны любят простор, и лучи солнца свободно проникают сквозь голубовато-зеленую хвою.
По опушкам и на полянах теснятся молодые сосенки. Вот где будет много рыжиков в ясную крымскую осень! Поднимешь веточку сосны, опущенную до земли, а под ней – целое семейство ярко-оранжевых и прохладных рыжиков.
Все склоны Крымских гор поросли густыми и разнообразными лесами. Мы побывали в дубовом и сосновом; заглянем теперь в буковый.
Как прямые серые колонны, поднимаются вверх ровные, гладкие стволы. Только подняв голову, увидишь листву… Но в лесу сыро, темно и мрачно. Широколистые кроны плотно сомкнулись, и только слабые желтовато-зеленые отсветы лучей падают на землю, которая покрыта толстым слоем полупрелой листвы. Кое-где из-под нее торчат изогнутые темно-серые корни, похожие на больших змей.
В буковых лесах почти нет под ногами травы, не растут кустарники. Трудно в таком лесу вырасти молодому деревцу. Только когда, прожив лет двести, старые деревья начинают умирать, в лесу появляются полянки – просветы, на которых быстро разрастается молодая поросль.
На южных склонах горного массива Чатырдаг находится заповедник. В густых лесах заповедника живут олени и косули. Их можно встретить то на тропинках, ведущих к водопою, то среди обрывистых скал.
Косуля.
На вершинах самых высоких сосен вьют свои гнезда громадные грифы, а в быстрых и прозрачных речках весело плещется, играет и борется с течением форель.
Гриф.
Много певчих птиц скрывают свои гнезда в тенистых кустарниках; особенно громки и радостны их утренние песни.
В сумеречные часы часто можно услышать в лесу громкое кряхтенье: это вышел на охоту неуклюжий лакомка – барсук. В поисках жуков и личинок он старательно разгребает старую листву. Барсуки очень любят всевозможные плоды и ягоды; иногда они устраивают настоящие набеги на виноградники.
Барсук.
Но пойдемте дальше. Выйдем из леса, напоенного запахами цветов, на плотную щебенчатую дорогу. Делая широкие петли, она поднимается все выше и выше.
Растительность по сторонам дороги уже не так густа, деревья – ниже и тоньше. Еще двести – триста метров подъема – и вместо деревьев только корявые кусты, с искривленными и высохшими вершинами.
Близка граница леса. Смотрите-ка! Можжевельник выбрасывает ветви не вверх, а в стороны, словно хочет на земле найти местечко потеплее. И сосны нагибают головы и гнутся к земле, а у тех, что хотели поспорить с леденящим дыханием зимнего ветра, вершины засохли и пожелтели… Холодно здесь зимой!
Вот и конец подъема. Мы на Яйле. Так называются широкие, ровные вершины Крымских гор.
С обрывистого края Яйлы хорошо видны внизу леса, белые домики, сады и бесконечно огромная морская даль, сиреневой дымкой сливающаяся с небом.
После долгого и утомительного подъема нужно устроить привал. Лето на Яйле жаркое, знойное. Дует сухой и горячий ветер. Хочется в тень, но деревьев нет. Хочется пить, но на вершине Яйлы нет ни рек, ни ручейков.
Среди побуревшей от солнца травы белеют невысокие каменные валы, окружающие глубокие ямы-воронки. Только редкие кустики граба или вяза темнеют на их склонах. Немного дальше поверхность Яйлы как бы вспахана гигантской бороной: ряды ложбин отделяются друг от друга каменными острыми гребнями. Нелегко идти по таким участкам. Среди запутанной сети острых мелких пиков, ребер, зубцов трудно найти место, куда можно поставить ногу…
Крымская Яйла сложена известняками. Это горная порода, которая сравнительно легко растворяется водой. Конечно, ей нужны не год и не два, чтобы вырезать в плотных известняках такие причудливые узоры, просверлить глубокие воронки и колодцы. Эту работу вода совершает в течение десятков и сотен тысяч лет.
Известняки Яйлы пронизаны многочисленными трещинами. По трещинам вода проникает в глубь пород, разрушает и растворяет их.
Влага, которая выпадает на поверхность Яйлы, просачивается в глубину, и поэтому так сухо и безводно на Яйле.
Опускаясь по трещинам и пустотам все глубже и глубже, вода проходит через всю толщу известняка, а затем, встречая другие водоупорные породы, начинает двигаться над ними и в виде многочисленных ключей и родников выбивается наружу.
Так безводная и сухая Яйла поит города, сады и виноградники многих районов Крыма.
Г. Ганейзер
