Текст книги "Табельный наган с серебряными пулями (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Чего с фотографиями? – не понял я.

– Паспарту. Рамки такие.

Понятно. Буржуйские придумки какие-то.

– Я, Вася, думаю, что детские фотографии ему без всякой надобности. Особенно если учесть, что в его бывшей квартирке уже живет какой-нибудь токарь Пряхин или прачка Токарева. Которые совершенно точно выбросили ненужные им картинки в ближайшую мусорную урну. Если не сожгли в печке зимой восемнадцатого года. Я думаю, что господин Белоцерковский или его жена, маман, с кем он там жил, не знаю, перед семнадцатым годом, перед тем, как пятки салом смазать – припрятали где-то у себя в квартире ценности на неплохую такую сумму. Ради которой стоит рискнуть. Сам помнишь, в семнадцатом году многие думали, что большевики недолго продержаться, мол, переждем в тихой гавани месяцок-другой, да и вернемся домой. Месяцок-то за границей можно протянуть, а вот несколько лет – уже очень вряд ли. Работать надо, а работать наши баре непривычные. Вот беляк помаялся, помаялся, ручки свои белые поломал – да и решил рискнуть. А мы тут на него капканчик и поставим… Ты со мной?

– Да!

9

Как ни странно, на массивной резной двери в бывшую квартиру Белоцерковских не было уже привычных списков тех, кто там живет сейчас, с указанием «Ивановым стучать два раза, Петровым – три раза, Сидоровым – до тех пор, пока эти ленивые черти не откроют дверь». Разве что выцарапанное русское слово из трех букв, но навряд ли оно подразумевало, что там никто не живет. Видимо, квартира благополучно избежала превращения в коммунальную, доставшись какому-нибудь ценному специалисту. Ну, или в нее вселился нэпман за взятку, такое, будем честными, тоже встречалось.

Мы с Васей переглянулись. Я нажал на кнопку электрического звонка.

Тишина.

Мы постояли, подождали. Я тиснул кнопку еще раз.

Молчание.

Либо звонок просто-напросто не работал – что неудивительно, электрическая батарея в нем давным-давно могла протечь, а новую сейчас найти затруднительно – либо ж из-за толстой двери просто не был слышен звонок.

Я протянул руку снова…

Дверь резко распахнулась, и в приоткрытую щель высунулся человек. Высокий, худой как щепка, с таким узким лицом, как будто он каждый день протискивался в эту узкую дверную щель.

– Что вы трезвоните⁈ – заорал он. Вот тебе здрасьте…

– Вы кто такие? Что вам надо? Идите прочь!!! – продолжал разоряться человек, размахивая руками, как семафор.

Я уж было потянулся показать ему значок агента милиции, но тут внезапно влез рязанский Вася:

– Водопроводчики мы, – широко улыбнулся он, – Водопровод хотим починять.

Скандальный тип на мгновенье запнулся, глядя на шикарные васины галифе, потом заорал с пущей силой:

– Не надо мне починять водопровода! Не сломан у меня водопровод! Нет у меня никакого водопровода!

И захлопнул дверь, аж гул по лестнице пошел.

Я посмотрел на Васю, пытаясь понять, что не так с крикливым типом и с чего Вася вдруг решил представляться водопроводчиком… И вдруг понял.

Тип кричал, ругался – и одновременно боялся. Так бывает, когда трусоватый человек хамит от страха, тогда он кричит больше для того, чтобы собственный испуг заглушить. Но нас-то ему чего бояться? Ладно бы я успел представиться муровцем, тогда можно было бы подумать, что у него рыло в пуху. Так ведь – не успел. С чего бы ему бояться двух, прямо скажем, не внушающих опасения людей: один – в старой шинели, с тростью, второй – в шутовских штанах.

Ответ прост. Не нас он боялся. И Вася это допетрил чуть быстрее меня.

Я посмотрел на рязанца:

– Не получится на беляка засаду в квартире устроить. Он – уже в ней.

10

Вот управдом, товарищ Медунец, явственно боялся нас именно из-за того, что мы оба сразу же представились агентами. Он краснел, бледнел, иногда даже шел какими-то пятнами, поминутно вытирал лоб и шею замызганным клетчатым платком. Судя по всему, пуху с его рыла хватило бы на целую подушку. Но, стоит заметить, осознав, что мы пришли не по его душу, а всего лишь с вопросами о жильцах, он быстро успокоился, не переходя в приторное состояние, соответствующее его фамилии. Хоть и не переставал потеть, но быстро выложил нам с Васей требуемые сведения. Требуемые – по его мнению.

– В семнадцатой, значит, инженер Ершов проживает, Владимир Викторович, из служащих. На Дуксе работает, то есть, значит, на ГАЗе, «хевиленды» для Красного Воздушного флота собирают…

Тогда, в принципе, понятно, за какие заслуги ему целая квартира досталась.

– … жена с ним проживает, Агриппина Петровна, недавно сменила имя на Агата, в газете, значит, прописано было… Дочка, Татьяна, школьница, значит… Приходящая домработница есть, Груня, то есть, Агриппина, значит, тоже… Имя не меняла…

– Кто из них сейчас в квартире? – перебил я его, так как разговор начал расплываться маслом по тарелке.

– Сам товарищ, значит, Ершов, жена его, Агриппагата Петровна, дочка, значит, недавно из школы пришла, Груня… Груня… нет, Груни нет, уходила недавно, значит, наверное, за покупками…

– Кто-нибудь к нему в гости приходил? Недавно? – тут же уточнил я, пока управдом не начал перечислять всех посетителей инженера от рождества христова.

– Недавно? Недавно… Вот, значит, вчера…

– Вчера не надо. Сегодня, вот прямо сейчас, у него гость есть?

– Простите, товарищ агент, не могу знать. Не уследил, значит…

Ясно. Хорошо, то есть плохо. Плохо, что понятно, отчего Ершов такой нервный. Я б тоже нервничал, если б за моей спиной какой-то гад моих жену с дочкой под прицелом держал. А хоть бы и под ножом – тоже приятного мало.

Я представил в такой ситуации мою Марусеньку и скрипнул зубами, испытав острое желание задавить господина Белоцерковского, как ту самую вшу. Хочешь ты свои заначки достать – ну так договорись с тем же инженером, поделись с ним. Жадность обуяла? Подожди, пока нынешние хозяева из квартиры уйдут, да и лезь, когда внутри никого.

Помню, был такой случай, товарищи из отдела краж рассказывали. Жила, значит… тьфу, привязалось же… жила пожилая семейная пара, тихо-мирно, в своей квартирке, много в той квартирке чего ценного накопилось. И тут присылают им письмо. А в письме два билете в театр, на хорошее представление и не самые дешевые места. И записка: «Догадайтесь, от кого?». Ну, те, естественно, решили, что кто-то из старых приятелей решил их порадовать, собрались, да в театр и отправились на Фигару смотреть, ну или что там в тот день шло. Посмотрели, впечатлениями напитались, приходят домой – а оттуда все ценное повынесено. И только на столе записка: «Теперь поняли, от кого?».

– Вася, как нам в квартиру попасть? – бросил я, пока мы лётом поднимались на третий этаж. Тут мешкать некогда, в любой момент беляк сокровища свои выгребет, да инженера с семьей под нож и пустит.

– Опять водопроводчиками представиться?

– Боюсь, на второй раз по таким водопроводчикам беляк стрелять прямо через дверь начнет.

– А если женщина? – тут же придумал новый план Вася.

– Где мы тебе тут среди ночи живую женщину найдем?

– Какая ночь, чуть стемнело еще! И почему именно живую?

– Потому что от мертвой толку чуть, она в дверь стучать не будет. А если найдем такую, что будет – там мне же потом за этой упырицей и гоняться. Так что…

– Погоди!

Мы остановились у дверей семнадцатой, мать ее, квартиры.

– Ша, – Вася успокаивающе поднял ладонь, чуть продышался, откашлялся… И завопил, колотя в дверь ногами и руками, противно-истошным женским голосом:

– Где эти бесовы водопроводчики?!! Куда делись⁈ Давай их сюда!!!

Я выхватил наган и прижался к стене. Кто его знает, кто сейчас выскочит, то ли инженер, науськанный белогвардейцем, то ли инженер с семьей уже медленно остывает в луже крови и на площадку сейчас вылетит сам Белоцерковский. По хорошему, конечно, нужно было бы вызвать подкрепление, бойцов с винтовками… Но, пока до них добежишь, пока они приедут – гад точно уйдет.

Придется рисковать.

Инженер, как и в прошлый раз, резко раскрыл дверь – и никогда за ней не увидел.

– Что смотришь⁈ – взвизгнул Вася голосом соседки-хабалки.

Ершов высунул голову подальше… И я тут же схватил его за горло и выдернул из квартиры, как репу из земли. Вася тут же сориентировался и устроил целый спектакль, начав кричать на два голоса, один женский, другой так-сяк, но похожий на голос инженера.

– Кто в квартире? – шепотом спросил я, запоздало испугавшись, что все наши выкладки неверны, инженер такой злой только потому, что поругался с женой, а мы тут устроили балаган с петрушкой. Ох и поднимет же он скандал…

– Че-человек… – прошептал Ершов, – С револьвером… Вы кто…?

– МУР. Где он?

– В гостиной. Он… он стулья рвет. Там моя жена и Танечка, спасите их, умоляю…

– Стойте здесь, никуда… Вася, ты куда собрался? – ухватил я за локоть рванувшего было к двери рязанского гостя.

– Так…

– Сяк! Куда без оружия⁈ Стереги инженера, я сам справлюсь.

Я скользнул в полутьму коридора и быстро, на цыпочках, зашагал к светлому проему двери, надеясь, что это именно гостиная. Понастроили тут помещений, не разберешься…

11

На полу гостиной валялись комья конского волоса, разлетавшегося из выпотрошенных стульев. Один из них как раз терзал повернувшийся ко мне спиной человек в сером потертом пальто. Несколько стульев уже валялись в углу, с клочьями разорванной обивки.

У дальней стены сидели, привязанные к двум стульям, домочадцы инженера. Жена, крашеная блондинка в мелкую кудряшку, красная, в домашнем халате, с завязанным ртом. И дочка, неожиданно взрослая, лет четырнадцати – при том, что жене от силы двадцать пять – с двумя косичками, хмурым лицом и свежим фингалом под глазом. И обрывки красной материи на шее… ах, да, галстук юных пионеров. Видать, пионерская организация имени Спартака для беляка – как икона для нечисти.

Я поднял револьвер и навел его на серую спину. И опустил, под недовольное мычание дочки Ершова.

На войне я бы выстрелил, не задумываясь. Вот я – вот враг, и душевные терзания на тему «Ах, как можно стрелять в спину!» оставьте тем, кто стрелял. Но, елки зеленые, уже не война. И пусть передо мной все тот же враг – я-то уже милиционер. Моя задача – ловить, а не убивать…

– Белоцерковский.

Тот резко обернулся.

А потом обернулся.

12

Ведь мог же, мог же подумать раньше! Я ж знал, что Белоцерковский – оборотень!

Привык, что оборотни обычно лекарства пьют, без которых превращаются в волков не только в полнолуние, но и в момент сильных душевных переживаний. Да, пьют. У нас, в РСФСР… то есть, уже три недели как СССР, Союз Советских Социалистических Республик. У нас, где даже оборотней считают достойными нормальной жизни, поэтому лекарства они получают бесплатно. А в буржуазной Европе? Кто там Белоцерковского лекарствами снабжал? Или покупай за свои кровные или добро пожаловать в психиатрическую лечебницу, где тебя будут лечить электрическим током. Без всякого толку, кстати. Ну и откуда у нищего белогвардейца деньги на лекарства? Он, может, именно из-за этого через границу и рванул.

Но я-то мог бы подумать об это и раньше!

13

Секунду, одну секунду я видел его лицо, исхудавшее, небритое, с неаккуратной бородкой. А потом в стороны разлетелись лоскуты одежды – и на меня прыгнул здоровенный серый волк.

Насчет здоровенного – это я, конечно, погорячился. Комплекция волчьей ипостаси оборотня сильно зависит от состояния человеческой, а питался Белоцерковский кое-как и волк из него получился, честно говоря, тощеватый. Но это для человека он тощеватый, а так-то волк-оборотень крупнее обычного волка.

Да и некогда оценивать степени упитанности волка, когда он пытается перервать тебе горло, а револьвер ты уронил.

Оборотни, они, знаете ли, очень быстро двигаются. Очень.

Мой наган отлетел к стене, а я, сбитый с ног, полетел на пол, и только и успел, что вскинуть трость, в которую мгновенно впились зубы волка-Белоцерковского, что начал яростно грызть палку, что твой бобер.

Двумя руками я держал трость, волк рычал, в лицо мне летела вонючая слюна, передние лапы полосовали мне шинель, я бил коленом в бок оборотня, иногда попадая по ребрам, волк визжал, но не прекращал рваться к моему горлу…

Эк!

Я извернулся, крутанулся – и вот уже я придавливаю волка к полу…

Эть!

Задние лапы ударились меня в живот, выбивая воздух из легких, я взлетел вверх, сделал прямо-таки цирковое сальто, покатился кубарем по полу, моя измочаленная трость отлетела под стол, волк прыгнул, оскалив клыки…

Но я-то не просто так тут по полу валяюсь. Я целил туда, куда мой наган упал.

Оборотень на мгновенье как будто завис в воздухе посреди комнаты – и тут же закрыла от меня мушка нагана.

Выстрел! Второй! Третий!

Я встал и, прихрамывая, подошел к корчащемуся на полу волку. Навел револьвер между тускнеющих звериных глаз – и выстрелил.

Зверем жил – зверем и помер.

14

Когда в квартире закончилась суета и суматоха, поднявшиеся, как вихрь, как только мы отвязали от стульев жену и дочку инженера – и запустили в квартиру самого Ершова – я присел на резной деревянный стул, тот самый к которому и была привязана то ли жена, то ли дочка, и вздохнул.

Тяжеловато все же мне это далось…

– Езжай в отдел, Степ, – присел на соседний стул Вася Березкин, – Я тут квартиру постерегу, пока наши из МУРа не приедут.

Ну да, инженеру, в конечном итоге, стало плохо, перенервничал мужик, его повезли в карете скорой помощи в больницу, жена поехала с ним, дочка, естественно, тоже – улучив момент, она чмокнула меня в щеку, пискнула «Спасибо!» и, засмущавшись, убежала – так что остались тут только мы да дохлый оборотень.

– Думаешь? – посмотрел я на него.

– Езжай, езжай.

Я еще раз вздохнул и встал со стула:

– Да нет, не поеду я никуда… Бачей.

И навел наган на человека, который представлялся агентом рязанского угро.

15

Вася Березкин, а на самом деле – Валентин Бачей, сын генерала, обманщик и мошенник, сидел в нашем кабинете со связанными руками. И, честно говоря, не выглядел как человек, которому грозит суд и исправдом. Он, чертяка, даже огорченным не выглядел, так, мелкая неприятность. С другой стороны – он не так уж и неправ. Наш пресвитер Цюрупа проверил его и установил, что никакими способностями к манипуляциям разумом Бачей не обладает. Просто вот такая он хитрая и продувная бестия, что без всякого волшебства в душу залезет.

– Как ты понял, Степ, что я – это я? – спросил он меня, подмигнув.

Я оторвался от заполнения протокола, глянул на него и усмехнулся:

– Постепенно.

И продолжил писать, стараясь изложить понятным языком то, что сегодня произошло.

За трупом оборотня уже приезжал товарищ из ОГПУ, с незапоминающейся фамилией, я последовательно получил втык от начальника МУРа, товарища Висковатого, от огпушника и от всех агентов ОБН поочередно. Потому как не нужно с голой шашкой на дракона прыгать. В особенности, если это грозит смертью гражданским лицам. В особенности, если одно из этих гражданских лиц – важный инженер авиационного завода. Потому как белогвардейцев у нас как, кхм, мусора за баней, а толковых инженеров, желающих сотрудничать с советской властью – не пуды. Потом, правда, выяснилось, что клятый беляк пообещал инженеру, что один пес перережет его вместе с его семейкой – отчего Ершов и впал в такое умоисступление – так что я получил уже похвалу: от товарища Вискватого, от всех обнщиков, от кстати появившегося товарища Чеглока, и даже огпушник вернулся, чтобы поблагодарить. В общем, так на так и вышло.

Но бумажную работу никто не отменял.

– Степ, да ты расскажи, мне же интересно, – воззвал, улыбаясь, Бачей.

Я усмехнулся:

– Ну, для начала, тебя твои штаны подвели.

Вася-Валя посмотрел на свои изумрудные галифе:

– Это чем же?

– Да не носят милиционеры такие яркие вещи. У нас как-то само собой вырабатывается желание быть неприметными, в глаза не бросаться. А тебе они, надо полагать, как раз и были нужны, чтобы в глаза бросались, и от твоего лица внимание отводили.

Не зря никто из потерпевших его лицо припомнить не мог. Оно у Бачея и так-то незапоминающееся, а если, общаясь с ним, на его зеленые галифе, мохнатую кепку или там огромную бородавку смотришь – то тем более не запомнишь.

– Ну ладно, подумал я, всякое бывает, молодой еще сотрудник, не выработал нужных навыков… Молодой-то молодой, а блатной музыкой уже вовсю пользуешься, это при том, что до милиции с блатными вроде как не общался, по твоим же словам. Мы, в угро, тоже, бывает, по музыке словцо-другое чирикнем, но это, опять-таки, с опытом вырабатывается. Снова нескладушка. Заподозрил я в тебе какую-то непонятицу – да и не признался, что под Херсоном во время войны мне бывать приходилось. Тут-то ты и попался. Не мог тебе комиссар Пельтцер эти твои галифе подарить…

– Чего это? Сам слышал про такой случай!

– Тот и оно, что слышал. Но комиссара этого в глаза не видел. Потому что тогда не сказал бы, что Татьяна Сергеевна Пельтцер тебе их «подарил».

Бачей усмехнулся и повел плечами, попытавшись развести связанными руками:

– Ну, это ж не значит, что я – именно Бачей.

– Да если б про тебя ориентировка не пришла – я б и не подумал про твою фамилию. Понял только, что тип ты мутный, врешь, как нанятый, возможно – и не из милиции вовсе. А потом в справку про тебя вгляделся – и увидел в ней Васю Березкина. Лицо незапоминающееся, использует яркие предметы одежды для отвлечения внимания, документы подделывает, связаться с госорганами для него – раз плюнуть, так что наглости в милицию прийти под видом агента, да жилье себе выпросить, у него хватит… Неужто в Москве больше жить было негде?

– Да уж больно серьезные люди за тем обманутым стояли, могли из-под земли достать и в ту же землю обратно закопать, только немножко нецелым. Да и вы, агенты, тоже искать кинулись. Вот я и подумал, что уж где-где, а в МУРе меня точно никто искать не станет. Я ж не знал, что ты такой, догадливый.

– Ну а последний момент был, когда я предложил к тем съездить, кого ты и обманул. А ты изворачиваться начал, мол, да зачем, да не надо… А как белогвардейца ловить – так сразу готов. Так что, когда ты меня попытался из квартиры инженера убрать, я уже все про тебя понял. Думал, сам по-быстрому стулья выпотрошить?

– Ага.

Нет, вот что ты с ним будешь делать? На этого ж типуса даже обидеться невозможно!

16

– Жалко мне его, – призналась Маруся, когда я утром провожал ее до работы. У моей Марусеньки дрова на этот месяц закончились, в квартире холодрыга, вот я и предложил ей, чем мерзнуть – у меня ночевать. Благо, мой сосед в командировку укатил. Вот мы, раненько утром, по морозцу и прогуливались.

– Кого? – не понял я, – Беляка?

Ну да, рядом с ней я соображать как-то перестаю.

– Да нет. Бачея. Ты так его описал, что вроде как видно, что человек он хороший.

– Жулик он и мошенник, – проворчал я, внутренне признавая, что, как ни крути, а все же гнилой подлости в Бачее не было. Не обманывал он ни честных людей, ни детей, в основном только всякое жулье вокруг пальца обводил. А если вы скажете, что у бедных людей или там детей нечего взять – так вы просто степень подлости жулья недооцениваете.

Вон, был случай. Гуляет по улице или даже во дворе девочка, в хороших сапожках или ботиночках. Подходит к ней тетенька, мол, а я подружка твоей мамы, мама хочет тебе новые сапожки купить, да вот боится с размером не угадать. Дай мне твои ботиночки, я сейчас быстренько сбегаю, размер прикинуть. Так и остается ребенок босиком стоять, маму с новыми сапожками ждать…

Хотел я было Марусе сказать, что Бачею по всем приметам, не больше полугода в заключении обитать. А потом он выйдет и опять людей дурить будет, если за ум не возьмется. Хотел, да не успел.

Загудели фабричные гудки. И вроде бы для утра это обычное дело, только загудели они как-то непривычно, долго, тревожно. Вторя им послышались гудки паровозов. Город завыл, как зверь, получивший смертельную рану.

– Что случилось, Степушка? – схватила меня Маруся за рукав.

Все я успел передумать, пока не наткнулись мы на прохожего, который сказал нам, что произошло, все плохое – и войну и пожар и даже, чем черт не шутит, нападение марсиан, но самое страшное мне и в голову не пришло.

Ленин умер.

Дело номер 13: Луч смерти

1

Смерть Владимира Ильича сильно ударила… да по всем. Не было в этом мире, нет, и, я думаю, не будет, человека, которого Ленин оставил бы равнодушным. Одни его любили, другие – ненавидели, но равнодушных не было. И его смерть, я не побоюсь, качнула наш огромный корабль под названием «СССР» так, что еще немного – и перевернулся бы. Владимир Ильич был вождем, вождем революции, вождем страны, вождем пролетариата всего мира и без него никто себе советское государство не представлял. Нет, были, конечно, и другие вожди: Троцкий, Рыков, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Сталин… Но все совершенно искренне считали, что вождями их назвали только потому, что товарищ Ленин, от своей скромности, не захотел, чтобы его считали единственным. А, может, он предполагал, что рано или поздно умрет – после покушения эсеров здоровье у него было не очень – и назначил кроме себя и других вождей, чтобы его смерть не стала таким потрясением… каким стала.

Не сработало. Наверное, это был единственный раз в жизни, когда товарищ Ленин ошибся. Но случилось то, чего он явно не предполагал и на что определенно не закладывался.

После смерти товарищ Ленин стал святым.

Многих людей называли святыми, иногда – в силу откровенно политических причин, так, при Николашке объявили святым его деда, мол, погиб мученической смертью от рук безбожников, но с древних времен известен совершенно точный способ определить, был ли святым умерший или же все же нет.

Нетленные мощи.

Тело Ленина осталось нетленным после смерти.

Он стал первым святым советского государства, да что там – первым святым в России за последние… елки-палки, забыл, когда хирург Пирогов умер. Тот ведь тоже святой, до сих пор его тело в его усадьбе лежит. Хоть и из дворян, а столько людей спас, что никто и не удивился, когда его святым объявили. А вот с Владимиром Ильичом, если честно, поражены были многие. Все ж таки быть главой государства во время войны – это не только людей спасать, но и на смерть их посылать. Однако ж бог судил по своему, пути его, как известно, неисповедимы.

Нет, за границей, конечно, хай по этому поводу подняли до небес. Особенно белогвардейцы злобствовали, да всякие аристократики, из России сбежавшие. До того дошли, что объявили, мол, не нетленное это тело вовсе, забальзамировали, мол, большевики своего вожака, чуть ли не в спирту его держат. Но наши вожди, они, хоть и без Владимира Ильича, да тоже не лаптем щи хлебают. На Красной площади за неделю склеп построили, Мавзолеем по-древнему его называют, туда тело Ленина и поместили. Чтоб любой желающий мог зайти и благословение от его святых мощей получить.

И я там был. Мы с Марусей вместе были. Очередь, конечно, отстояли – ужас, чуть не целый день. Но, знаете ли, не зря. Посмотрели мы на Ленина, лежащего, да и спросили его тихонечко, мол, благословляете ли вы нас на наш, советский, брак? И, знаете, в ту же секунду нам двоим как будто кто-то по-доброму на ухо прошептал «Совет да любовь». Не поверите – в тот же день в нашей советской церкви обвенчались. Ну, в смысле – на следующий, так-то пресвитер в ней хоть и советский, но по ночам венчать не согласный.

Товарищ Чеглок пожурил меня, конечно, по-доброму, по-товарищески, мол, все, пропал Степа Кречетов, засосет его сейчас быт, начнет он вместо того, чтобы всего себя службе посвящать, домой к жене торопиться, под теплый бочок. А там, того и гляди, совсем омещанится, канарейку себе заведет, салфетки вязаные, семь слоников на комоде… Зачем мне эти слоники? У меня и комода-то нет… Да и Марусенька моя, Мария Кречетова отныне, сразу сказала, что, ты, мол, Степа, на своей работе обо мне не беспокойся, я все понимаю и ждать тебя согласная, как солдатка солдата с войны. Начальник мой, хоть и ворчал, но все же помог нам жилье получить. Комнату в коммуналке, огромная хоромина, хоть конем гуляй, и кровать можно поставить и… собственно, больше у нас ничего и не было, кровать марусина, да два чемодана. Ничего, наживем еще, какие наши годы, жизнь-то в стране у нас вон какая начинается!

Именем товарища Ленина целый город окрестили. Был Петроград, а стал – Ленинград. Некоторые ворчали, мол, надо было Москву его именем называть, чай, не меньше заслужено будет. Может, и не меньше, да все же товарищ Ленин революцию в Петрограде делал, так что, все правильно назвали. Потом, правда, те, кто от имени товарища Ленина толику благословения получить хотел, а то и просто к его славе примазаться, называть в его честь стали что попало, так что на Съезде Советов пришло запретить самовольно его именем пользоваться.

Вроде даже всякая нечисть приутихла, не иначе как именем Владимира Ильича ее придавило. Хотя… Все ж таки без работы ОБН, сами понимаете, не остался.

В бывшем «Елисеевском» некие хитроумные граждане стенку подвала разобрали и унесли много чего себе на память о посещении. И так ловко разобрали, что без наших клиентов тут дело явно не обошлось. Так-то кражи с ветерком, то есть, с проломом стен – дело не такое уж и редкое, да вот только настолько толстую кирпичную кладку взломать, это пошуметь надо изрядно и не один день. А тут же – тишь да гладь да божья благодать. Можно подумать, кирпичи сами из стены вынимались, да в кучку укладывались… А это уже – наш профиль.

У Немецкого кладбища очередного подражателя питерским попрыгунчикам видели. Ну, из тех, что призраками наряжались, на ноги пружинки цепляли и прыгали по улицам, притворяясь призраками, пугая и грабя прохожих. Это – не наш профиль.

В своей квартире на Остоженке найден мертвым профессор Грилович.

2

– Да… – сказал Чеглок, задумчиво глядя на тело и перекатываясь с пятки на носок, – Чисто роман этого… Степа, ты должен помнить.

– Ван Тассела? – переспросил я. Потому как больше детективных романов мне в голову не приходило.

– Да нет. Давний, французский, про сыщика… как его, беса… не, не помню… Петушиное что-то…

– А! – озарило меня, – Эмиль Габорио!

– Во! Точно, он!

Мы все – я, Чеглок и Коля Балаболкин – посмотрели на труп профессора.

Старый, насколько с могу судить по совершенно лысой морщинистой голове в пигментных пятнах и совершенно седой бороде, торчащей вбок. Старик-профессор лежал ничком на полу своей лаборатории… кстати, то, что ему вообще позволили не только завести в своей квартире эту самую лабораторию, но и вообще оставили квартиру в полном распоряжении – говорили о том, что профессор не какой-то там буржуазный интеллигент, кадет, а то и монархист, а вполне себе заслуженный товарищ.

– Вот-вот, – как бы вторя моим словам, бубнил из коридора управдом, товарищ Пеструхин, – не знаю, за какие такие заслуги вашему мужу квартиру оставили, это мы еще разъясним, кто в Моссовете его протежирует… ровал… разъясним, не думайте! А уж вас-то мы точно попросим съехать, да не попросим, а прямо скажем…

– Вы, нелюбезный Павел Матвеевич, чем, простите, в девятьсот третьем году занимались? – сухо отвечала вдова профессора.

– Я? Я в этом годе только-только на свет народился! В семье рабочего, между прочим! Пока вы, с вашим мужем, трудовой хлеб у трудящихся…

– А вот мой покойный Михаил Филиппович в девятьсот третьем году находился в ссылке. За участие в работе кружка РСДРП.

– А бэ или мэ? Кем ваш муж-то до революции, значит, был, а? – тон управдома явно понизился, но сдаваться просто так он не собирался. Уж больно жирным куском выглядела незанятая квартира из пяти комнат, не считая лаборатории.

– Историю нужно учить, нелюбезный. А то сразу видно, что вы в ней – ни бэ ни мэ…

Я отвлекся от интересного, но не имеющего отношения к делу разговора и снова обратил внимание на профессора.

Тело. Лежит на полу лаборатории. Окна закрыты изнутри, причем, судя по слоям белой краски, открывались они последний раз еще при царе Николашке. А может и при его отце. Единственная дверь в помещение щетинится свежими щепками, так как ее пришлось выламывать – заперта она была изнутри, и не на замок, а на массивный засов.

В общем, можно было бы предположить, что профессор отправился по своим делам в лабораторию, запер дверь, тут дал о себе знать возраст – какого он там года? Пятьдесят восьмого? – и товарища профессора обнял Кондратий. Хорошая версия. Убедительная. Только ей мешает один ма-аленький пустячок.

Нож в спине.

Эмиль, мать его, Габорио. Убийство в запертой комнате.

3

– Может, он с собой покончил? – с надеждой произнес Коля.

– Как ты себе это представляешь? – скептически поинтересовался Чеглок, наблюдая за работой нашего нового пресвитера. Да, как ни боролся наш Цюрупа с чахоткой, а она его все ж таки доконала. Буквально на днях хоронили, вот этот, новичок, и отпевал…

– Ну… – Коля огляделся, – закрепил, к примеру, нож, где понадежнее, да спиной на него и – рраз!

– Интересная версия. А зачем ему такие трюки выделывать? Специально, чтобы мы голову поломали? Даже в романах для таких кунштюков повод был, а мы-то тем более – не в романе.

– А, может, он с ума спрыгнул? А что? Обычное дело, у старичков-то – рраз! И с ума!

– С ума, Коля, вдруг не спрыгивают. А у профессора никаких таких признаков не наблюдалось… Товарищ Шлёнов, что скажете?

Пресвитер, ражий детина с лихими кудрями, покачал головой:

– Никаких следов нечистой силы, товарищ Чеглок. Домовой не шалил.

– Ну, что не домовой – и так понятно, не задушили же… Жаль, очень жаль… Как-то ж убийца сюда проник и, самое главное – отсюда выбрался!

– А может это несчастный случай? – родил Балаболкин еще одну идею, – А что? Подсклизнулся и…

– Рраз и на нож, я уже твою мысль уловил, – хмыкнул Чеглок, – Это ж насколько невезучим надо быть, чтобы спиной на нож упасть, а? Степа, ты чего молчишь?

– Может, сглазили его? – от неожиданности я опешил и произнес заведомую ерунду.

Так-то от сильного сглаза не то, что спиной на нож упасть – в чашке чаю утонуть можно. Только сглаз – вещь такая, неизученная, и наукой до сих пор не подтверждено, существующая ли вообще. Проклятья – те да, существуют, и бывали случаи, когда ими пользовались, чтоб человека, значит, уконтрапупить. Да вот только проклятью нож для погибели человеческой не нужен вовсе…

– Сглазили… – Чеглок опять посмотрел на труп, как будто я не полную ерунду сказанул, а что-то очень даже ценное и толковое, – Сглазили… Что-то сдается мне, товарищи, не от той печки мы пляшем. Может, нам для начала нужно понять – ЗАЧЕМ профессора убили. А от этого уж выясним – КТО. Ну а уж это самое «кто» нам и расскажет – КАК.

Теперь мы втроем смотрели на труп – пресвитер сложил свои причиндалы в сумку и ушел – размышляя, кому вообще мог понадобиться престарелый ученый. Хотя, он вроде как лекции читает в МГУ… да нет, что, студент какой-то обиделся на неправильную оценку? Пришел, заколол профессора ножом, да и улетел в замочную скважину. Или…