Текст книги "Первый человек в Риме. Том 2"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Эти деньги мне не нужны. Заработали их солдаты, – сказал он.

Марий усмехнулся, вспомнив, сколь непомерную сумму запросили в свое время массилийцы с Марка Аврелия Котты за судно, на котором он спешил доставить в Рим известие о случившемся под Арозио.

– Сдается мне, мы не только спасли массилийцев от нашествия варваров, но и обогатили их. Не выставить ли им счет за спасение их городишка?

Мания Аквиллия он послал в Сенат с рапортом об успехах.

– Доставишь известие – и баллотируйся в консулы, – напутствовал его Марий. – И не медли!

Маний Аквиллий не медлил. До Рима он добрался за семь дней. Письмо Мария было передано младшему консулу Квинту Лутацию Катуллу Цезарю для прочтения в Сенате. Сам Маний Аквиллий так устал, что выступать перед сенаторами отказался.

Вот что прочел Цезарь:

"Я, Гай Марий, старший консул, считаю своим долгом незамедлительно довести до сведения Сената и Народа Рима, что в этот день на поле Акве Секстие в провинции Галлия легионы под моим командованием разбили полчища тевтонов. Убито сто тринадцать тысяч германцев. Захвачено тридцать две тысячи повозок, сорок одна тысяча лошадей, две тысячи голов скота. Я распорядился, чтобы вся добыча, включая средства от продажи невольников, была по справедливости распределена среди моих воинов. Да славится Рим!"

Рим будто с ума сошел от радости. Улицы наполнились плачущими от счастья, обнимающимися людьми. Здесь можно было увидеть всех – от последнего раба до августейших. И Гай Марий был избран старшим консулом еще на год – и снова заочно. Младшим же консулом люди назвали Мания Аквиллия. Сенат воздавал ему почести три дня, да еще два дня – Народ.

– Сулла оказался прав, – заметил Катулл Цезарь в разговоре с Метеллом Нумидийцем, когда возбуждение римлян улеглось.

– Сулла? О чем это ты беседуешь с Суллой? Вот уж не думал, что вы чуть ли не друзья…

– Он сказал, что большие деревья не рубят… Гаю Марию повезло. Я едва ли смог бы поднять армию против такого несметного полчища – да еще на битву, в которой, возможно, решается судьба Рима, – мрачно заметил Катулл.

– Ему всегда везет.

– Везение тут ни при чем, – вмешался случайно подслушавший их разговор Публий Рутилий Руф. – Не скупитесь на похвалу тому, кто ее достоин.

Сам Руф поспешил отписать Гаю Марию: "Знаешь прекрасно, что не по душе мне то, что ты не слезаешь с консульского кресла. Тем не менее не могу без раздражения слышать, как судачат об этом твои злобные завистники. Для них твое нескончаемое консульство – тот зеленый виноград, о котором писал Эзоп. Они говорят, что тебе просто везет. Почему же им никогда не везло? Ответ прост: человек – сам кузнец своей удачи.

Довольно о них, не то меня хватит удар. Поговорим лучше о твоих волчатах – о твоих подручных. Гай Сервилий Главция восемь дней назад вступил в должность плебейского трибуна и уже наделал переполоху в Комиции. Все продолжает воевать с этим героем Толосы – Квинтом Сципионом и печется о том, чтобы навечно изгнать его в Смирну, а главное – упрочить власть государства, власть бюрократов и демагогов, дать им право распоряжаться жизнями и имуществом. В чем я лично ничего хорошего не вижу.

Слышал, что вскоре ты возвращаешься в Рим. Скорей бы! Хотелось бы мне видеть рожу Свинячего Пятачка в тот момент, когда он столкнется с тобой взглядом. Катулл Цезарь назначен проконсулом в Италийскую Галлию. Там он непременно попытается поправить свою пошатнувшуюся репутацию какой-нибудь громкой победой – в подражанье тебе. Если сможет, конечно.

Баттацес и его спутники наконец убрались домой. Вопли и причитания наших матрон слышны были, должно быть, в самом Брундизии. На смену им явилось куда более грозное посольство. А именно – из той страны, где некий молодой хищник завладел огромною территорией вокруг Эвксинского моря. Я имею в виду царя Митридата Понтийского. Они хотят заключить договор о дружбе и сотрудничестве. Скавр же не склонен к этому. Удивляюсь я – почему? Возможно, дело в интригах агентов Никомеда – царя дружественной нам Битинии? Неужто нам снова грозят осложнения в политике?

В завершение – немного сплетен и личных новостей. У сенатора Марка Кальпурния Бибула появился маленький сын и наследник. Видимо, жениться никогда не поздно, даже если из тебя песок сыплется. Некоторых это безусловно вдохновит… Умер наш литературный талант Гай Лукулл. Живьем он навевал скуку, но как остроумен был в своих писаниях! С глубоким прискорбием сообщаю также о смерти твоей сирийской прорицательницы Марфы. Возможно, Юлия тебе уже об этом писала, я же упоминаю об этом, ибо Марфы мне будет не хватать: уж очень бесился Свинячий Пятачок всякий раз, когда видел, как ее несут на пурпурных носилках по улицам Рима. Юлия говорит, что тоже будет скучать по старухе. Надеюсь, ты по достоинству ценишь это сокровище – твою супругу? Не каждая жена станет горевать по гостю, который прибыл на месяц, а осел надолго – да еще по такому гостю, который считает нормальным плевать на пол и мочиться в пруд с золотыми рыбками.

"Да славится Рим!" – так, говорят, воскликнул ты перед битвой. Ну, что ж, коли так, добавим в конце: "Да славится Марий!"

ГОД ДЕСЯТЫЙ /101 г. до Р.Х./
Консульство Гая Мария V и Мания Аквиллия
ГОД ОДИННАДЦАТЫЙ /100 г. до P.X./
Консульство Гая Мария VI и Луция Валерия Флакка

ГЛАВА I

Сулла оказался прав – кимвры вовсе не собирались переправляться через Падус. Как стадо коров на сочном прибрежном пастбище они столпились на восточном берегу италийской реки, разделяющей надвое Галлию. Земли там были плодородны, способны дать хлеб и землепашцу, и скотоводу, и кимвры даже не прислушивались к тому, что говорит и на что зовет их царь. Лишь Бойорикс никак не мог успокоиться, когда получил известие о поражении тевтонов. Совсем подкосила его новость, пришедшая сразу за этой: союз тегуринов, маркоманов и херусков тоже вынужден был, терпя поражение за поражением, отступать к родным местам. Все его грандиозные планы разрушились под двойным прессом римского превосходства и бессилия германцев. Он начал сомневаться даже в том, что сможет управлять своим народом, кимврами.

Они – самое многочисленное из всех соединений – еще могли бы захватить беспомощную Италию, но только в том случае, если он, Бойорикс, сумеет сплотить всех и заставить каждого следовать строжайшей дисциплине.

Всю зиму он сдерживал свое нетерпение, понимая, что не сможет сделать ничего, пока его люди не устанут сидеть на одном месте или не съедят здесь все, что только можно. Поскольку кимвры почти не занимались земледелием, то вторая причина должна была подействовать быстрее, если бы не одно обстоятельство: нигде еще за время долгих своих странствий не встречал Бойорикс такого изобилия и плодородия, такой способности всего живого к произрастанию и самосохранению. Надо ли было удивляться могуществу Рима! В отличие от Галлии Длинноволосых здесь не встречалось густых лесных чащоб; небольшие аккуратные островки дубов поднимались то здесь, то там, принося каждый год тысячи желудей, которыми так любили лакомиться многочисленные дикие свиньи. Где поболотистей, там люди выращивали просо, где посуше – рис; всюду – горох и чечевицу, бобы и люпин. Даже весной, несмотря на то, что многие крестьяне убежали, а оставшиеся боялись засевать поля, в земле лежало множество зерен, которые не начали пока прорастать.

Бойориксу не помешало бы оценить выгодное положение той части Италии, в которой он находился. Если бы он подумал над этим, то первое, что должно было бы придти ему в голову, – это объявить Галлию области долины Падуса новой родиной кимвров. Это дало бы им возможность получить признание Рима, поскольку эта часть Галлии не имела особого значения в его глазах, а ее население было, главным образом, кельтским. Расположение превращало долину в почти недоступную для остального италийского полуострова территорию. Все реки текли с востока на запад или наоборот, высокая горная цепь Аппенин отделяла полуостровную Италию от Италийской Галлии. Кроме того, Италийская Галлия вдоль По была изолирована и внутри себя: на север и юг от великой реки.

Так или иначе, но к лету Бойорикс смог вернуться к своим давним планам. Первые ростки дали понять, что земля слишком разорена, чтобы рождать по-прежнему. Свиные стада, изрядно поредевшие за зиму, снялись и ушли от греха подальше.

Бойорикс начал ходить от тана к тану, склоняя их двигаться дальше. Он угадал верный момент. К середине июня лагеря были собраны, лошади оседланы, повозки разгружены. Кимвры, вновь слившись в единую массу, отправились к землям вокруг большого города Пласенция.

В Пласенции располагалась римская армия численностью в пятьдесят четыре тысячи человек. Гай Марий послал два своих легиона к Манию Аквилию, который еще раньше отправился на Сицилию, чтобы связаться там с царем-вассалом Ахенионом; после того, как тевтоны были разгромлены, отпала необходимость держать в Заальпийской Галлии мощный гарнизон.

Ситуация сложилась такая же, как когда-то в Арозио: старшим командующим вновь был один из «новых», а младшим – истинный аристократ. Марий не желал прислушиваться к чепухе, которую предлагал аристократ Катулл Цезарь. Катулл бесцеремонно диктовал – что делать, куда идти. Однако, он сам знал цену своим решениям. Гай Марий с самого начала и весьма откровенно высказался по этому поводу:

– Так и знай, буду дороги выбирать я. Шаг в сторону – и отправишься обратно в Рим, да так быстро, что и глазом не успеешь моргнуть. Привычки хитрить ради достижения цели я не имею. Прямо говорю: на твоем месте я предпочел бы видеть Луция Корнелия. Он и займет это место, как только посмеешь перечить. Понятно?!

– Я – не какой-нибудь младший чин, Гай Марий, и отказываюсь подчиняться тебе, будто зеленый юнец, – на щеках Катулла Цезаря вспыхнули багровые пятна.

– Послушай, Квинт Лутаций, меня ни в малейшей степени не заботят твои чувства! – голос Мария зазвенел от напряжения. – Все, что мне нужно, – чтобы ты исполнял мои указания, и ничего больше!

– Я не говорю, что приказы не должны выполняться, Гай Марий. Они немного своеобразны, но хорошо продуманы и действенны, – немного сбавил тон Катулл. – Но я повторяю – не надо обращаться со мной, будто я – младший чин! Я все-таки второй командующий!

Марий скептически ухмыльнулся.

– Это ничего не значит для меня, Квинт Лутаций. Ты – всего лишь один среди множества посредственностей из высшего класса, которые полагают, будто им чуть ли не боги поручили управлять Римом. Что же касается лично тебя – считаю, что не стоило тебе покидать кабак. Разве что ради вылазки в публичный дом. Поэтому в целях успешной совместной работы предлагаю следующее: я даю инструкции, а ты их выполняешь до мелочей.

– Против воли…

– Даже против воли.

– Не мог ли ты потактичней? – спросил Сулла у Мария чуть позже, в то время, как Катулл Цезарь бегал взад и вперед по своей палатке, битый час проклиная Мария на все лады.

– Зачем? – искренне удивился Марий.

– Потому что он кое-что значит в Риме! И в Италийской Галлии! – воскликнул Сулла. – Нет, ты невыносим! И с каждым днем все хуже!

– Я старый человек, Луций Корнелий. Мне уже пятьдесят шесть. Наш принцепс Сената – ровесник мне, а его все называют стариком.

– Потому что принцепс лыс и весь в морщинах. Ты же до сих пор так яростен и неудержим на поле битвы, что никому и в голову не придет назвать тебя старым.

– Да, но я все же слишком стар, чтобы сдерживаться при виде таких идиотов, как Квинт Лутаций. У меня нет времени, что бы часами улыбаться, и приглаживать перышки на головах этих петухов. – Смотри, я тебя предупредил…

Ко второй половине квинтилия кимвры, пройдя через долину Кампи Равдий, осели у подножия западных Альп, недалеко от небольшого городка Верцеллы.

– Почему здесь? – спросил Гай Марий у Квинта Сертория, который присоединился к кимврам, как только они направились на запад, а теперь вернулся.

– Хотелось бы знать… Но я не смог подобраться к окружению Бойорикса. Сами кимвры, кажется, считают, что возвращаются в Германию. Однако некоторые таны думают, что Бойорикс все еще идет на юг.

– Для этого он уже слишком далеко зашел на запад.

– Они думают, что Бойорикс хочет успокоить своих людей, заставив поверить, будто скоро они пойдут назад через Альпы, в Галлию Длинноволосых, а на будущий год вернутся на родину. Сам же собирается водить их по Италии до тех пор, пока не закроются перевалы, а затем поставить всех перед жестким выбором: оставаться в Италийской Галлии и всю зиму голодать, или захватить Италию.

– Слишком изощренно для варвара, – скептически заметил Гай Марий.

– Разве трехзубая острога в Италийской Галлии не была также типично варварской идеей? – напомнил Сулла.

– Они – как хищные звери, – вдруг прервал его Серторий.

– То есть? – вскинул брови Марий.

– Бросают кость лишь обгладав дочиста. Поэтому-то они и кочуют. А еще они схожи с саранчой. Съедят все – и снова уходят на поиски жратвы. Эдуям и амбаррам потребовалось двадцать лет, чтобы восстановить разрушенное за четыре года, что гостили у них германцы.

– Как же они могут оставаться у себя на родине?

– Там их меньше – и расселены широко. Кимвры занимают огромный полуостров, тевтоны – все земли к югу, тигурины – Гельвецию. Херуски обитают в Висургии – обширной области Германии, а маркоманы – в Бойогелиуме.

– Климат там сильно отличается от здешнего, – вступил в разговор Сулла, когда Серторий замолчал.

– К северу от Рейна постоянно идут дожди. Трава растет очень быстро – сочная, сладкая, густая. Зимы тоже не так суровы – по крайней мере, для таких закрытых от Атлантики земель, как Кимврийский полуостров и земли южнее его. Даже в разгар зимы там чаще идет дождь, чем снег. Поэтому они предпочитают пасти скот, а не выращивать злаки. Германцы – такие, какими их сделали условия жизни на родине.

Марий смотрел на него, немного прищурившись.

– Следовательно, если они задержатся в Италии и осядут тут, то смогут заниматься земледелием?

– Без сомнения.

– В таком случае необходимо готовиться к битве. Почти пятнадцать лет Рим жил, с оглядкой на них. Я не смогу спокойно спать по ночам, зная, что полмиллиона германцев разгуливают по Европе в поисках Элезиума, который покинули, перебравшись к югу от Рейна. Их необходимо остановить. И единственный способ сделать это – это обнажить мечи.

– Согласен, – кивнул Сулла.

– И я, – добавил Серторий.

– Остались ли у тебя среди кимвров дети или жена, – спросил Марий у Сертория.

– Да.

– Ты знаешь, где их найти?

– Знаю. Когда закончим, отошли их куда-нибудь. Хоть в Рим.

– Благодарю, Гай Марий. Я пошлю их в Ближнюю Испанию.

Марий удивился.

– В Испанию? Но почему туда?

– Мне нравилось там, когда я учился быть кельтиберийцем. Племя, в котором я жил, присмотрит за моей семьей.

– Что ж, хорошо. А теперь, друзья, давайте посмотрим, как можно справиться с кимврами.

Марий стал готовить армию к битве, назначенной на последний день квинтилия, о чем и было объявлено на встрече Мария и Бойорикса. Марий это решение долго вынашивал. Бойорикс – тоже.

– Победителю достанется Италия, – заявил Бойорикс.

– Победителю будет принадлежать весь мир, – ответил Марий.

Как и в битве при Акве Секстии, Марий сделал основной упор на пехоту, конница должна была защищать строй легионеров с флангов. Основное ядро составляли люди Мария из Заальпийской Галлии, общим числом пятнадцать тысяч человек. За ними шли войска Катулла Цезаря – двадцать четыре тысячи менее опытных и проверенных в боях солдат. По флангам расположились ветераны – чтобы удерживать части центра. Гай Марий командовал левым крылом, Сулла – правым, в центре оставался Катулл Цезарь.

Пятнадцать тысяч конников начали атаку, впечатляя врага доспехами и рослыми конями. У каждого германца на голове возвышался шлем в виде мифического животного с тяжелыми раскрытыми пастями и сложным убором из перьев с каждой стороны. Нагрудники из металла, длинные мечи, круглые белые щиты и по два копья дополняли их вооружение.

Всадники скакали широкими клиньями длиной около четырех миль, сразу за ними тянулась кимврийская пехота. Однако, атаковав, конники сразу свернули вправо, чтобы увлечь римлян за собой. Это была тактическая уловка с целью растянуть линию римских войск и помешать им задержать пехоту кимвров, которая намеревалась схватить сбоку фланг Суллы и наброситься на римлян сзади.

Легионеры с таким жаром бросились в бой, что план кимвров, казалось, вот-вот должен был осуществиться. Но Марий смог остановить своих солдат, повернув их против конницы; Сулла сражался с пехотой; Катулл Цезарь в центре отражал атаки и тех, и других.

Римская выдержка, римская военная выучка, римская хитрость подсказали Марию время начала битвы – утро. Он поставил свои легионы так, чтобы они были обращены лицом на запад. Кимврам же утреннее солнце било в лицо. Привыкшие к более холодному, более мягкому климату – да еще до отвала наевшись перед сражением – кимвры сражались с римлянами на жаре, в клубах пыли. И легионерам это доставляло, конечно, неудобство, а уж кимвры чувствовали себя, как в раскаленной печи. Они сдавались и отступали тысячами, хватая пересохшими ртами воздух, но вдыхая лишь песок, обжигающий небо и язык; доспехи, разогретые солнцем и жаркой схваткой, придавливали их к земле и жгли тела, волосы залепляли глаза, шлемы железными тисками сжимали головы.

К полудню кимвры уже перестали сражаться. Восемьдесят тысяч пало на поле боя, включая и самого Бойорикса. Оставшиеся в живых поспешили к повозками с женщинами и детьми, и – альпийским перевалам. Однако, караван из пятидесяти тысяч повозок не может ехать быстро, невозможно собрать полумиллионное стадо за несколько часов. Те, кто стоял ближе к перевалам, еще успели спасти свои жизни и часть имущества – и то не все. Женщины, не желая попасть в плен, убивали себя и своих детей. Некоторые были убиты бежавшими с поля битвы воинами. И все же, шестьдесят тысяч женщин и детей – и двадцать тысяч воинов – были проданы победителями в рабство.

Из тех же, кто смог перейти через Лугдунум обратно в Заальпийскую Галлию, лишь немногим удалось пробиться дальше земель кельтов. Секвены и аллоброги напали на беженцев… Уцелели очень немногие. Там, где Моса принимает в себя Сабий, остатки великих кочевников осели и стали называть себя атуатуками. Им осталась казна миллионов германцев, что ушли теперь в небытие. Это не были их сокровища – они лишь сберегали их от остальных римлян.

Когда Катулл Цезарь явился после битвы к консулу Марию, тот был столь умиротворен, что согласился бы выполнить любую его просьбу.

– Будет тебе триумф! – похлопал его по плечу Марий. – Милый мой, две трети добычи – твои! Мои люди получили свою добычу у Акве Секстие. Я собираюсь отдать им и деньги, которые будут выручены от продажи рабов. Мои ребята получат больше – ведь ты пока не собираешься отдать своим деньги от продажи рабов? Нет? Вполне понятно, дорогой Квинт Лутаций, – Марий отодвинул от себя тарелку с едой. – Дорогой мой, я и не думаю забрать себе все! Твои солдаты сражались с таким же энтузиазмом и успехом! – Гай Марий взялся за кубок с вином. – Сиди, сиди! Это великий день! Я могу спать спокойно.

– С Бойориксом кончено, – уверенно улыбнулся Сулла. – Значит, все кончилось.

– А твои жена и ребенок, Квинт Серторий? – обратился Марий к сидящему рядом.

– Спасены.

– Хорошо. Хорошо! – Марий осмотрелся вокруг, разглядывая людей, толпившихся у его шатра. – Кто хочет доставить весть о победе при Верцеллах в Рим?

Отозвалось десятка два голосов; еще несколько десятков сказали: «Нет», но явно надеялись на это почетное поручение. Марий осмотрел их одного за другим, хотя уже знал, кого пошлет.

– Гай Юлий! Это поручение я дам тебе. И не только потому, что ты – мой квестор. Ты – мой шурин и шурин Луция Корнелия; в жилах наших детей течет кровь вашей семьи. И Квинт Лутаций по рождению тоже Юлий Цезарь. Это будет справедливо, если один из Юлиев Цезарей принесет весть о победе в Рим, – он повернулся ко всем присутствующим. – Так ли?

– Так! – ответили ему.

ГЛАВА II

– Какой чудесный путь в Сенат! – Аврелия не могла отвести взгляд от лица Цезаря: как сурово и смугло было оно, лицо истинного мужчины! – Теперь я даже рада, что цензоры не допустили тебя в Сенат и отправили на службу к Гаю Марию.

Он все еще находился в приподнятом настроении, вновь и вновь переживая тот великий момент, когда вручил письмо Мария принцепсу Сената и увидел выражение лиц сенаторов. Германцев больше нет, их можно не опасаться. И – аплодисменты, выкрики восхищения; сенаторы, закружившиеся в танце, сенаторы, тихо смахивающие бегущие по щекам слезы. И Гай Сервилий Главция, глава коллегии плебейских трибунов, в облепившей тело тоге, несется от Курии в Колизей, чтобы с трибуны объявить новость народу. Почтенная часть собрания, вроде Метелла Нумидийца и Агенобарба, верховного жреца, обменивается рукопожатиями, стараясь сохранить видимость не покидающего их достоинства.

– Это – счастливое предзнаменование, – обратился Цезарь к жене, глядя на нее с восхищением. – Красота ее по-прежнему кружила ему голову. Как прекрасна она, как чиста, несмотря на четыре года жизни в Субуре, где она была владелицей инсулы, доходного дома.

– Теперь ты обязательно станешь консулом. Вспоминая победу при Верцеллах, люди тут же вспомнят и о том, кто принес весть о ней!

– Нет, – искренне воскликнул он. – Они подумают прежде всего о Гае Марии.

– И о тебе, – упрямо повторила Аврелия. – Тебя они увидели раньше.

Цезарь вздохнул, устроился поудобнее на ложе, немного отодвинувшись назад.

– Иди сюда, – обратился он к жене.

Сидя со строго выпрямленной спиной, Аврелия бросила взгляд на двери триклинема.

– Но Гай Юлий…

– Мы одни, любовь моя, а я не такой ярый приверженец традиций, чтобы в первый раз за столько дней ночуя дома, видеть между собой и тобой этот стол, как бы узок он не был, – и он слегка хлопнул по ложу. – Иди сюда, женушка! И немедленно!

Когда молодая чета поселилась в районе Субуры, их появление там сделало их объектом почти болезненного любопытства соседей. Земледельцы-аристократы здесь бывали часто, но они не жили здесь постоянно. Цезарь и его жена оказались на положении белых ворон, что и привлекло к ним столько внимания. Несмотря на размеры, Субура оставалась всего лишь деревней – с любопытством, сплетнями и любовью к сенсациям.

Все свидетельствовало о том, что эти двое не приживутся в Субуре. Соседи быстро разобрались, что из себя представляют эти пришельцы с Палатина. Какие истерики будет закатывать госпожа! Каким раздраженным станет господин! Ха-ха! Так говорили в Субуре. И с нетерпением ждали, когда новички начнут развлекать аборигенов.

Но так и не дождались. Госпожа спокойно ходила по своим делам – не выказывая брезгливого отвращения к пристававшим к ней на улице лоботрясам, не толкаясь и не переругиваясь с обступавшими ее женщинами, кричавшими ей, чтобы возвращалась на свой Палатин. Что же касается господина, то он был – ничего не скажешь – истинный аристократ: спокойный, вежливый, интересующийся всем, что рассказывал ему любой человек, очень любезный и всегда готовый помочь в том, что касается дел, просьб, договоров и аренд.

Вскоре они завоевали уважение. А затем их и полюбили. Многие их качества были здесь в диковинку: например, заботясь о своих делах, никогда не лезть в чужие; они никогда ни на кого не жаловались, никогда не ставили себя выше остальных. Заговорите с ними, и вы можете быть уверены, что встретите мягкую и искреннюю улыбку, интерес, желание помочь. Сначала это принимали за игру, ловкий трюк, но в конце концов обитатели Субуры поняли, что Цезарь и Аврелия такие и есть на самом деле.

Для Аврелии это признание было важнее, чем для Цезаря – у нее в руках находилось одно из самых густонаселенных зданий Субуры. Управлять инсулой было нелегко, даже когда Цезарь еще не покинул Рим. Аврелия не понимала – почему. Сперва ей казалось, что трудности – результат неопытности и того, что ее здесь не знают.

Люди, помогавшие ей сдавать комнаты, предложили ей действовать от их имени, когда пришло время сбора платы и перезаключения договоров. Цезарь посчитал это разумным, жена с ним согласилась. Цезарь не уловил ее намеков, когда примерно через месяц после того, как они переехали, она рассказала ему о своих съемщиках.

– Там такое разнообразие, что трудно даже поверить, – ее лицо оживилось, разрушая ее обычное хладнокровное спокойствие.

Цезарь слегка усмехнулся.

– Разнообразие?

– На двух верхних этажах живут, главным образом, вольноотпущенники-греки, которые живут подаянием своих бывших хозяев; у них такие трагичные лица – узоры морщин, глаза с дымкой печали; женщин там мало… На других этажах кого только нет! Чеканщик с семьей – римляне; горшечник – римлянин; есть семейство пастуха – представляешь? Для чего в Риме пастухи?! Оказывается, он присматривает за овцами в кампусе Ланатария, где их откармливают перед продажей или убоем. Я спросила его, почему он не поселится где-нибудь поближе к месту работы. Говорит: он и его жена родились в Субуре и не хотят жить в другом месте. Цезарь нахмурился.

– Я, конечно, не сноб, Аврелия, но не уверен, что разговоры с твоими съемщиками принесут тебе пользу. Ты – жена Юлия. Выработай достойный стиль поведения. Это не значит, что ты должна командовать этими людьми, не допуская их к себе совсем не интересуясь их жизнью, но я не хотел бы, чтобы у моей жены появились такие друзья и даже просто знакомые. Держись чуть-чуть над этими людьми, слегка в стороне от них. Я буду рад, если плату с них станут собирать твои агенты.

Ее лицо потухло, она посмотрела на Цезаря с испугом:

– Я… Прости, Гай Юлий… Я… я не подумала. Честное слово, я… я не делала ничего плохого. Мне было просто… просто интересно, кто чем занимается.

– Да я понимаю, – Цезарь вдруг понял, как сильно он мог ее обидеть – и, вероятно, обидел. – Расскажи мне еще что-нибудь.

– Там еще живет грек-ритор и его семья. И учитель-римлянин, он спрашивал меня о двух комнатах через две двери от его – хотел бы вести там занятия с учениками. Это мне агент сказал, – впервые Аврелия солгала мужу.

– Это уже лучше, – отреагировал он. – Кто же еще снимает у нас жилье, любовь моя?

– Этаж сразу над нашим – очень любопытные жильцы: торговец специями со своей воинственной женой – и изобретатель! Вся комната у него забита забавными маленькими моделями подъемных кранов, мельниц, насосов…

– Значит, Аврелия, что ты заходила внутрь комнаты этого бакалавра? – вдруг прервал ее Цезарь.

И она соврала во второй раз, еле сдерживая бешеный стук сердца:

– Нет, что ты, Гай Юлий! Мой агент решил, что было бы неплохо, если бы я присоединилась к нему во время одного из обходов постояльцев!

Цезарь заметно успокоился.

– Хорошо. И что же изобретает этот изобретатель?

– Насколько я поняла, в основном – шкивы и тормоза. Он показывал на моделях, как они действуют. Но я плохо разбираюсь в технике и вряд ли я могу оценить такие вещи.

– Изобретения приносят ему неплохие деньги, если он может позволить себе жить в таком месте, – Цезарь чувствовал беспокойство, видя, что жена вдруг утратила прежнюю живость, однако никак не мог понять причину.

– Шкивы он изобретает по заказу какой-то литейной, которая выполняет заказы многих крупных строительных подрядчиков, – Аврелия наконец-то справилась с волнением и перешла к самым необычным съемщикам. – Кроме того, у нас целый этаж снимают евреи! Евреи любят жить поблизости друг от друга, поскольку у них очень много разных обычаев и правил, совсем непохожих на наши. Очень религиозные люди! Я понимаю, почему они так сторонятся нас – мы выглядим в их глазах низкими, подлыми и жалкими людьми. Они полностью обслуживают себя сами, главным образом потому, что должны не работать каждый седьмой день. Странная система, да? У римлян-то выходные дни приходятся на каждый восьмой день, да еще есть праздники. Поэтому евреи не могут нанимать на работу неевреев.

– Как необычно!

– Они все ремесленники и ученые, – Аврелия старалась сохранять в голосе незаинтересованность. – Один из них, – его зовут кажется, Шимон – очень изысканный писец. Какой у него прекрасный почерк, Гай Юлий, какой стиль! Он пишет только по-гречески. Никто из них не знает латинского хорошо. Однако издатели и авторы, желающие дороже продать свои книги, идут именно к Шимону, у которого есть четыре сына, тоже обучающиеся этому искусству. Они собираются ходить в школу к нашему учителю-римлянину и одновременно – в свою религиозную школу. Шимон хочет, чтобы они знали латинский так же, как и греческий, и арамейский, и еврейский – иврит, как он назвал его. У них в Риме будет много работы.

– И все евреи – писцы?

– Нет, только Шимон. Еще один работает по золоту и имеет договор с одной из лавок в Жемчужном портике. И еще – скульптор, ваяющий бюсты, портной, ткач, оружейник, каменщик и торговец бальзамами.

– Надеюсь, они работают не там, где живут? – обеспокоенно спросил Гай Юлий.

– Нет, только писец и ювелир. У оружейника лавка на вершине Альта Семита, скульптор снимает помещение на Велабруме, каменщик работает на мраморных копях в порту Тима.

Глаза Аврелии опять засияли:

– Знаешь, они много поют. Религиозные гимны, по-моему. Очень странные песни… Чем-то напоминают детский плач.

Цезарь протянул руку, чтобы убрать прядь волос, упавшую ей на лицо: ей было всего лишь восемнадцать, его жене.

– Надо понимать, евреям понравилось здесь жить?

– Здесь нравится жить всем.

Ночью, когда Цезарь уснул, Аврелия немного всплакнула в подушку. Раньше ей и в голову не приходило, что Цезарь будет ждать от нее в Субуре того же поведения, что и на Палатине; он никак не мог – или не хотел – понять, что в этом районе, стиснутом со всех сторон домами и переполненном людьми, нет развлечений или занятий, достойных женщин с Палатина.

Он все время отдавал своей начинающейся карьере: целыми днями пропадал в судах, то у важных сенаторов вроде Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената, то на монетном дворе, то в казначействе – словом, везде, где мог набраться знаний и опыта начинающий сенатор. Другой бы на его месте просто не выдержал такой нагрузки. Да и Цезарь переменился, стал жестче, но для жены по-прежнему всегда находил время.

Истинная причина ее смущения была в том, что Аврелия хотела сама обходить жильцов, не прибегая к помощи агентов. Она заходила в каждую комнату, разговаривала с живущими там, узнавала новое о людях. Они нравились ей, и она не видела веских причин их избегать. По крайней мере, пока не рассказала все мужу и не поняла, что он, говоря "моя жена", имел в виду женщину, стоящую на высоте dignitas Юлиев; ей никак нельзя было хоть в чем-то унизить его семью, его род. Однако, чем же тогда ей заполнить свои дни, что делать? Она не смела даже вспомнить о том, что сегодня солгала мужу. И постаралась уснуть.