Текст книги "Первый человек в Риме. Том 2"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Медики вернулись, неся воду, которой бы хватило на десяток людей. Сулла встал, чтобы не мешать им. Он протянул руку – и Гней Петрей пожал ее.

– Тебе по праву полагается корона из трав, – произнес Сулла.

– Да ну! – смутился Петрей.

– Да. Ты спас от гибели целый легион, Гней Петрей. За это полагается такой венок.

"Венок за спасение… Не его ли когда-то имела в виду Юлилла?" – думал Сулла, спускаясь по склону в городок, чтобы раздобыть повозку для Гнея Петрея, героя Тридентума. – "Бедная Юлилла! Бедная, несчастная Юлилла… Она вечно все делала навыворот. Странное воплощение Фортуны! Единственная из Юлий, которая не имела дара приносить счастье, досталась мне". Его мысли перешли к другому, более важному делу. Не стоит обвинять себя в смерти Юлиллы: судьба! Она шла навстречу своей судьбе…

Катулл Цезарь смог добраться до Вероны еще до того, как Бойорикс переправил последнюю повозку по одному из подпиленных мостов и достиг равнин Падуса. Сначала Катулл настаивал, что следует остаться здесь и сражаться с кимврами прямо у озера Бенакус. Однако Сулла, вошедший в силу, не принял этот план.

Вместо этого он заставил Катулла разослать в города, городки и деревни от Аквилейи на востоке до Комума и Медлопанума на западе приказы об эвакуации – в первую очередь римских граждан, союзников из италийцев, а также галлов, нежелающих объединяться с германцами. Беженцы должны направиться на юг от Падуса и покинуть Италийскую Галлию до прихода кимвров.

– Они поведут себя, как свиньи в поисках трюфелей, – предрек Сулла, лучше других знавший кимвров. – Когда они вкусят прелести жизни на этих землях, Бойориксу не удастся снова собрать их вместе. Они рассеются. Остается ждать.

– Будут грабить, вытаптывать, жечь! – возмутился Катулл.

– И забудут, что собирались вторгнуться в Италию. Они не перейдут Падус, пока не обгложут эту землю, как голодный – курицу, до костей. Наши люди уйдут до прихода германцев и унесут с собой все самое ценное. Земля потерпит, а мы вернемся. Мы вернемся с Марием.

Катулл Цезарь вздрогнул, но промолчал – он уже знал, как остер бывает язык Суллы. Да, Сулла безжалостен, холоден, неуступчив, решителен. Интересная у них с Марием дружба. Впрочем, они ведь родственники по женам. Или были таковыми. Неужели Сулла просто-напросто избавился от своей Юлиллы? Катулл Цезарь много думал о слухах вокруг Суллы. Исходили они из окружения Юлиев Цезарей. Поговаривали, что когда Сулла вышел из неизвестности в общество и женился на Юлилле, деньги для вступления в Сенат он заполучил, убив свою мать? мачеху? любовницу? племянницу? Кого-то в общем, убил. Когда вернусь в Рим, решил про себя Катулл Цезарь, – обязательно проверю этот слух. Не для скандала, не для суда. А чтобы подготовиться к тому времени, когда Сулла захочет стать претором. Пусть будет эдилом – пусть уж порадуется! Но не более того. Претор! Ишь ты – претор!

Когда легионы вошли в лагерь у Вероны, первое, что решил сделать Катулл Цезарь – сообщить в Рим о неприятностях у Афесиса. Если он не успеет, Сулла с Марием его опередят. А в Риме больше ценится первое известие. В отсутствие обоих консулов письма адресовались главе Сената, Марку Эмилию Скавру. Ему Катулл и отправил свой рапорт, включая и личное письмо, где подробнее описывал детали. Запечатав оба письма, он приказал юному Скавру поспешать в Рим с пакетом.

– Он – наш лучший наездник, – слукавил Катулл перед Суллой.

Сулла посмотрел на него с иронической улыбкой:

– Вы знаете, Квинт Лутаций, что вы – самый жестокий человек из всех, кого я встречал?

– Вам не нравится этот приказ? – прищурился Катулл Цезарь. – Имеете право его изменить.

Сулла пожал плечами:

– Это ваша армия. Квинт Лутаций. Делайте, что хотите.

И Катулл сделал, что хотел: послал Марка Эмилия Скавра в Рим с донесением, в котором и о самом гонце говорилось несколько неприятных слов.

– Я возлагаю на вас эту обязанность, так как не могу представить худшего наказания для такого труса, чем доставить своему собственному отцу новость о поражении военном и личном, – заявил Катулл.

Скавр – бледный, сильно осунувшийся за это время – слушал, стараясь не смотреть на командующего. Однако, когда Катулл Цезарь назвал поручение, Скавр поднял глаза на Катулла:

– Прошу, Квинт Лутаций! – прохрипел он. – Прошу вас… Пошлите кого-нибудь другого! Позвольте мне не встречаться пока с отцом!

– Это нужно Риму, Марк Эмилий, – голос Катулла звучал холодно и презрительно. – Вы немедленно отправитесь в Рим и отдадите принцепсу послание консула. Вы можете трусить во время битвы, однако вы – один из лучших наших наездников. Кроме того, ваше имя известно, вам везде обеспечен хороший прием. Не нужно бояться! Германцы – далеко, в Риме вас никто не тронет.

Скавр скакал всю дорогу, как сумасшедший. Путешествие было недолгим, но утомительным. Временами он говорил сам с собой:

– Чем мне подбодрить себя? Думаете, правда обо мне сладка? – спрашивал он у невидимых слушателей: ветра, дороги и неба. – Что я могу поделать, если нет в моем сердце отваги, отец? Откуда в сердце человеческом берется отвага? Почему мне не досталось этого свойства? Не пересказать мне этот кошмар – лавина дикарей, кричащих и визжащих, будто разъяренные фурии… Сердце мое бешено колотилось и смирить его я не мог. И вот оно колотилось все быстрей и быстрей – а потом вдруг взорвалось, и больше я ничего не помню. Помню только последнюю мысль: спасибо, боги, что я мертв, мертвым не страшно… Увы, я очнулся. Я был жив. Только в утробе саднило, и солдаты, которые вынесли меня на плечах, сердито хмыкая, счищали с доспехов то, что не удержала моя дрожащая утроба. Они не скрывали презрения… Отец, откуда берется мужество в человеке? И где та доля мужества, что причиталась мне? Отец, выслушай, попробуй понять… Почему ты порицаешь меня за то, над чем я не властен? Слышишь стон моего сердца, отец?

Но Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената, не слышал.

Когда его сын прибыл с пакетом от Катулла, Скавр находился в Сенате. Вернувшись, он узнал, что приехавший сын тотчас заперся в своей комнате, лишь оставив управляющему послание от консула. Сын ждал, когда отец пошлет за ним.

Скавр начал с депеши. Читал он с мрачным лицом. Единственное, что утешало в этом известии – то, что легионы спаслись. Затем он взялся за личное письмо Катулла. Читал он вслух и не умерил голоса – только сам все съеживался и съеживался на стуле. Слезы текли из его глаз и капали на бумагу, оставляя на ней крупные кляксы. Слава богам, думал Скавр, что в этом войске нашелся такой легат, как Сулла – Сулла, спасший армию. Но это не облегчало горе отца, узнавшего о трусости сына. Какие еще испытания нужны, чтобы мальчик его закалился? Мужество и отвага должны быть живы в сердце каждого мужчины. Во всяком уж случае, в сердце каждого Скавра – обязательно. Он надеялся, что его сын, его мальчик, его наследник продолжит славную историю рода. Выходит, на нем, на Эмилии-младшем, родословная Скавров обрывается – обрывается в позоре, в бесчестье.

Он не хотел искать утешения, возлагая вину на Катулла, хоть и чувствовал – тут не обошлось без ошибок командующего. Пусть так. Все равно сын его – слаб и малодушен. Он не просто повернулся к врагу спиной – если бы так! – он грохнулся в обморок, как баба. И не он спас отряд, а отряд спас его. Чернь подарила жизнь патрицию! Весь город будет теперь относится к нему свысока.

Слезы унялись. Скавр взял себя в руки. Он хлопнул в ладоши, призывая управляющего. Тот застал хозяина невозмутимо сидящим за столом. Поза Скавра была, как всегда, величественна.

– Марк Эмилий, ваш сын очень хочет вас видеть, – сообщил управляющий, которого беспокоило странное поведение молодого человека.

– Можешь передать Марку Эмилию Скавру-младшему: хоть я и отрекаюсь от него, но имени нашего его не лишу. Знай: мой сын – трус, малодушная дворняжка. Не трясись так, будто тебе доверена великая тайна. Я не боюсь, что это узнает весь Рим. Он – трус. И скажи ему: я не хочу видеть его в своем доме, даже как нищего у дверей. Так и скажи. Передай, что я не желаю его видеть даже мельком, даже на улице – пока я жив. Иди и скажи.

Дрожа и оплакивая молодого хозяина, нежно им любимого, управляющий пошел к Скавру-младшему. Он, управляющий, и сам прекрасно знал, что ни мужества, ни силы, ни великих запасов энергии не было у этого мальчика – не было никогда. Только для отца это оказалось открытием. Если бы отцы спрашивали совета у преданных слуг!.. Но слугам остается передавать приказания хозяев…

– Благодарю, – ответил молодой Скавр и закрыл за собою дверь, закрыл – но не запер.

Когда спустя несколько часов управляющий решился к нему войти – Скавр требовал узнать, не покинул ли его сын дома, от которого ему отказано – то нашел юного Скавра на полу, мертвым. Жить в изгнании тоже считалось недостойным. И обнажил меч, который не успел вытащить из ножен в бою…

Но Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената, остался верен своему слову. Он отказался видеть сына даже мертвым. А в Сенате сказал речь о римских легионах в Италийской Галлии. О погибших у моста он убивался – о сыне ничуть. Он даже не утаил от избранных мужей известия о том, что сын его запятнал себя трусостью. Скавр не привык жалеть себя. И выказывать горе – тоже.

После собрания он подождал Метелла Нумидийца на ступенях Сената.

– Марк, дорогой мой, – воскликнул Метелл, когда рядом никого не оказалось. – Дорогой мой Марк, ну что мне сказать тебе…

– О сыне – ни слова, – ответил Скавр, и на сердце у него потеплело: как хорошо иметь на свете верных друзей! – Давай говорить о германцах. О том, как удержать римлян от паники.

– О, не беспокойся о Риме. Рим переживет. Паника тут – дело обычное, знаешь сам. Что ни рыночный день – то и толпы, суета, паника. Думаешь, горожане ринутся прочь из Рима? Как бы не так. Часто ли ты слыхал, чтобы люди, живущие прямо на вулкане, с первыми громами извержения стронулись с насиженного места?

– Твоя правда. Во всяком случае, они не тронутся с места, пока какой-нибудь рухнувший осколок скалы не придавит старушку-другую или какая-нибудь старая дева не испортит сандалии, вляпавшись в лужу раскаленной лавы, – ответил Скавр, радуясь, что можно вести нормальную беседу и даже пошутить с приятелем, словно горе не ворвалось в твой дом.

– Не бойся, Марк, переживем. Тем более, что в дело еще не вступил Гай Марий. Вот если и он потерпит поражение… Вот тогда придется поволноваться. Ибо если уж Гай Марий не сможет с ними справиться – значит, не сможет никто.

– Квинт, мой сын оставил незавершенным одно дело…

– Напомни, о чем речь?

– Твоя племянница… твоя подопечная, Метелла Долматика… Смерть сына нанесла и по ней удар. Но передай ей: пусть не переживает. Разве лучше было бы обнаружить себя замужем за трусом?

Он хрипло выдавливал из себя слова – и вдруг замолчал, заметив, что обращается в пустоту: Метелл отстал и стоял на дороге в ошеломленном виде.

– Квинт, что стряслось? – повернулся к нему Скавр.

– Что случилось? А вот что! Марк, дорогой, меня только что посетила чудесная мысль…

– О чем ты?

– Почему бы тебе самому не жениться на моей племяннице?

– Мне? – изумился Скавр.

– Да, тебе! Ты давно уже вдов, у тебя нет детей, нет наследников… Ведь это – трагедия, Марк. А тут – неиспорченная девочка, да такая хорошенькая… Давай, Марк, забудь о печальном прошлом и начни все сначала. Кстати, девчонка очень богата!

– Хочешь, чтобы я уподобился старому похотливому козлу Катону Цензору? Мне пятьдесят пять, я старик!

Но некое волнение в голосе Скавра подсказывало Нумидийцу, что приятеля можно уговорить.

– Для пятидесятипятилетнего ты выглядишь очень хорошо! – принажал Метелл.

– Да ты посмотри на меня! Посмотри! Плешив, пузат, морщинист, будто ганнибалова обезьяна, сгорблен, мучим ревматизмом и геморроем… Нет, Квинт, нет!

– Далматика в том нежном возрасте, когда всякий достойный жених все равно будет казаться ей дедом. А подумай, Марк, как порадовал бы ты меня, своего верного друга… Ну же!

– Послушай, ты и впрямь думаешь, что это возможно? Думаешь, мне по силам завести новую семью? И даже детей родить? А вдруг я умру, не успев их вырастить?

– Ты как будто бальзамом чудодейственным пропитался, Скавр. Честное слово, мне кажется порой, что ты будешь жить тысячелетия. А уж если умрешь – Рим рухнет.

Так они шли, оживленно разговаривая и усиленно жестикулируя.

– Видел эту парочку, – спросил Сатурнин у Главции. – Не иначе как интригу плетут.

– Бессердечный засранец, – проворчал Главция. – Надо же было в Сенате так говорить о своем собственном сыне.

– Потому что семья в целом значит куда больше каждого члена семьи в отдельности. Кстати, блестящая тактика: он показал миру, что среди Скавров может найтись один трусишка, но Скавры – не трусы. Заметил ты? Его сын чуть не погубил целый легион, но никто не попрекнул принцепса. И зла против его семейства никто держать не станет.

В середине сентября тевтонцы прошли через Арозио и оказались у слияния Родануса и Друэнция.

– Все идет, как я и говорил, – сказал Гай Марий Квинту Серторию после разведывательного рейда.

– Они ждут.

– И бояться им нечего, правда?

– Конечно. Ведь они пляшут под твою дудку.

… Сначала Марий получил от Суллы сообщение о несостоявшейся битве при Тридентуме. Следом пришло письмо от Публия Рутилия, который по обыкновению сделал обзор римских событий:

"Догадываюсь, что это ты придумал прислать Луция Корнелия, чтоб присмотрел за нашим высокомерным другом Квинтом Лутацием. И правильно сделал. Толков на сей счет здесь множество. Слыхивал я и о мятеже, и о малодушии, и о неверных приказах. О происшедшем мы в Риме вынуждены судить по отчету Квинта Лутация. Послание его Сенату было кратко. Сомневаюсь, что правдиво. Трудно поверить, будто он, завидев кимвров, вдруг ни с того ни с сего решил, что облюбованный им же ранее Тридентум не подходит для решающей битвы и повернул свою армию, спасая ее, да еще и разрушил мост, чтобы не дать германцам переправиться через реку. Я так и вижу – читая, ты улыбаешься. Мы тоже.

Жаль мне Марка Эмилия. Надеюсь, и тебе. Что делать человеку, когда становится ясно, что он произвел на свет сына, не заслужившего права на родовое имя? Скандал этот, впрочем, быстро угас. Во-первых, потому что Скавр пользуется всеобщим уважением – даже у тех, кто не согласен с его политикой. А во-вторых – держись, упадешь! – хитрый старый culibonia /сколько дашь за такой каламбур?/ тут же подсунул всем новую тему для пересудов, женившись на невесте собственного сына, Цецилии Метелле Далматике, которая была на попечении нашего Свинячего Пятачка – как тебе нравится?! Не будь это так смешно – я бы заплакал. Сам я ее не видывал, но слышал, что она тонкая штучка: хорошенькая, изящная девочка. Видел бы ты Скавра: он так важничает! Я даже стал подумывать, не пошарить ли по школам в поисках девчонки, стоящей на пороге брачного возраста – чтобы последовать примеру Скавра.

Шутки в сторону. Нынешней зимой мы столкнулись с серьезной нехваткой хлеба, Еще одна новость – из стана второго консула: якобы Катулл намерен оставить командование Сулле и вернуться в Рим. Насчет тебя – ничего нового. Дело при Тридентуме укрепило твои шансы еще раз заочно избраться на консульство. Катулл же получит их, если ты расправишься с германцами. Представляешь, как ему трудно? С одной стороны, ему хочется, чтобы ты своим триумфом проложил ему путь на выборах, с другой – очень хочется, чтобы ты сел в лужу. Если ты победишь, Гай Марий, ты обязательно снова сделаешься консулом. Скажи, ты ли надоумил Мания Аквилия выставить свою кандидатуру на выборы? Тот возвестил, что будет баллотироваться в консулы, и тут же заявил, что возвращается к тебе, дабы с легионами вместе встретить германцев – пусть, мол, даже из-за этого он и потерпит неудачу на выборах. Если ты разобьешь германцев и тут же поскорее отправишь Аквилия в Рим – наверняка получишь такого напарника, с которым работать будет одно удовольствие.

Гай Сервилий Главция, веселый собутыльник твоего полуклиента Сатурнина /вы уж простите оба за не совсем лестную характеристику!/ сообщил, что выставит свою кандидатуру на выборах плебейских трибунов. То-то раздолье ему там будет – как здоровенному котяре среди невинных голубков!

На Сицилии дела все так же. Сервилий шлет оттуда письмо за письмом, жалуясь на свой тяжкий жребий. Прежний царь рабов Трифон скончался, бунтовщики выбрали себе другого царя. Зовут его Эфенион, он из азиатских греков. Этот куда умнее прежнего. Если Маний Аквилий станет младшим консулом при тебе, хорошо бы послать его на Сицилию – чтобы разом покончил с этой затянувшейся историей. Пока же Сицилией управляет царь Эфенион, а вовсе не Сервилий. Знаешь, что сказал как-то раз в Сенате Скавр? "Сицилия, – заорал он, – превращается прямо-таки в какую-то Илиаду наших несчастий! "Конечно же, все бросились к нему и стали поздравлять со столь изысканным оборотом. Но ты-то из моего предыдущего послания знаешь: это выражение придумано мною! Вот так Скавр – обворовал коллегу! Как литератор я глубоко оскорблен в лучших чувствах…

Вернусь обратно к выборам плебейского трибуна. Веселого тут мало. Лучше бы Главция баллотировался на следующий год. Рим – скучнейший городишко, его спасают только кое-какие громкие скандалы на Комиции. Один такой скандал заставил о себе долго судачить всех горожан.

Представь себе: месяц назад двенадцать или тринадцать каких-то парней заявились в город, облаченные в странные одежды: цветистые, блестящие; головы обмотаны узорчатыми шарфами, в локонах, бородах, на ушах – золотые украшения. Карнавал да и только. Представились они послами и попросились присутствовать на специальном заседании Сената. Скавр проверил их верительные грамоты – и не допустил на заседание, заявив, что статус их внушает ему сомнение. Сами они клялись, что пришли из святилища Великой Богини во Фракийской Анатолии и посланы богиней в Рим, чтобы бороться против германцев. Спрашиваешь, какое дело их Великой Богине до германцев? Вот и нас это насторожило. Потому Скавр и дал им от ворот поворот.

Трудно им верить, азиатам. Уж так хитры, что всякий римлянин поспешит, завидев такого молодца, потуже завязать кошелек да еще и под мышкой его зажать. Что на уме у этих пришлецов – никак не поймем. Ходят вокруг Рима кругами и демонстрируют такую щедрость, будто их собственные кошели бездонны. Главарь их – разодетый ярко до безвкусицы – зовется Баттацес. Мало того, что все его одежды расшиты золотом, так у него еще и на голове красуется массивная золотая корона. Слышать о таких одеяниях приходилось, но даже не думал, что доведется такое увидеть собственными глазами, не наведываясь в гости к царю Птоломею или властелину парфян.

Римские женщины достаточно простодушны, чтобы потянуться к Баттацесу и его свите на ослепительный блеск золота. Так и тянут свои жадные ручонки в надежде, что какая-нибудь там жемчужинка или карбункул отвалится от одежды посла, или от бороды, или… молчу, молчу! Только добавлю с возможною деликатностью: гости наши – отнюдь не евнухи.

То ли потому, что его собственная жена оказалась среди этих спятивших от жадности матрон, то ли по более бескорыстным мотивам плебейский трибун Авл Помпей с трибуны обвинил Баттацеса и его свиту в мошенничестве и призвал силой выпроводить их из нашего честнейшего города – предпочтительней всего задом наперед на ослах да вымазанными в дегте и вывалянными в перьях. Баттацес возмутился и отправился жаловаться в Сенат. Некоторые римлянки за него стали заступаться. Но среди избранных нашлись блюстители морали, которые поддержали Авла Помпея, ссылаясь на то, что Сенат не вправе одергивать плебейского трибуна в его делах на Комиции. Потом зашел спор, а правда ли Баттацес и его спутники – послы. Стали обсуждать предыдущее решение Скавра. Бросились искать самого принцепса, но не нашли. Полагаю, что он в уединенье роется в моих старых речах в поисках новых красочных формулировок – или же в юбках своей молодой жены… как знать?

Авл Помпей разъярился, как лев. С трибуны он громил алчность и распущенность римских матрон. Баттацес же, в сопровождении своих разноряженных спутников и стаи римлянок, что следовали за ним, будто бездомные кошки за рыботорговцем, разыграл в ответ такой фарс, какого Сулла не увидит и в театре! Случайно я оказался свидетелем этой сцены и не жалею о сем. Меж Авлом и Баттацесом завязался диалог острее и динамичней, чем в комедиях самого Плавта. Трибун вопил, что Баттацес – жулик. А тот утверждал, что Авл напрасно играет с огнем, ибо Великой Богине вряд ли понравятся такие речи о ее послах. Все кончилось смертельным проклятьем Баттацеса, от какового кровь, клянусь богами, стыла в жилах. Произнесено оно было на греческом, так что поняли его все. Сказано было крепко – как писатель сужу.

И что же ты думаешь? Едва прозвучало проклятье, как Авл Помпей начал задыхаться и кашлять. Он еле спустился с трибуны и вынужден был попросить, чтоб его проводили до дома, где и слег. Три дня он лежал в постели, ему становилось все хуже, и наконец он умер! Представляешь, какое впечатление это произвело на всех – начиная от членов Сената и кончая матронами?! Баттацес может теперь ходить, где захочет, и делать, что душе его угодно. Люди убегают от него, как от прокаженного. Правда, это касается только неимущих прохожих, люди же богатые приглашают его на обед. Сенат изменил свое первоначальное решение и признал его послом /впрочем, Скавром новый вердикт пока не утвержден и не подписан/, женщины виснут на нем, он приветливо улыбается одним, благословляет других и вообще ведет себя, как Зевс, сошедший с Олимпа.

Я поражен; мне противно; меня тошнит; вобщем, гнусно все это. Как Баттацесу это удалось? Была ли здесь и впрямь божественная воля или только какой-то неизвестный яд? Как хочешь, я все же неисправимый скептик… если только еще не законченный циник."

Гай Марий посмеялся над письмом и отправился сражаться с германцами.

Четверть миллиона тевтонов пересекли реку Друэнция там, где она впадает в Роданус, и направились в сторону римлян. Колонна растянулась на многие мили, в хвосте ее плелись повозки, скот. Впереди шел тан по имени Амбронес – горячий, гордый, доблестный.

Разъезд германцев быстро обнаружил римскую крепость. Царь Тевтобод был преисполнен самоуверенности. Они должны были прорваться в Массилию. В этом большом городе всем хватит женщин, славы, жратвы. Потом можно будет повернуть на восток. По побережью легко добраться до Италии.

Урожай еще не успели убрать. Теперь жнецам делать уже нечего: поля были вытоптаны полчищами тевтонов. Обойдясь с посевами бережней, они могли бы запастись здесь хлебом на целую зиму. Но это германцам и в голову не приходило. В их повозках пока хватало провизии, захваченной по пути сюда. Германцы привыкли жить одним днем, не заботясь о будущем. То, что не вытоптали люди, подъел на коротких привалах скот.

Тевтоны окружили крепость Мария. Они пока не собирались ее штурмовать – просто сгрудились у подножья высокого холма, ожидая самого Тевтобода. Они пробовали выманить римлян из-за стен: свистели, насмешничали, выталкивали вперед пленных римских граждан и пытали их на глазах воинов. Римляне не отвечали. Тогда тевтоны попытались напасть: двинулись всем фронтом, но натолкнулись на великолепные укрепления, возведенные по приказу Мария, и откатились; римляне ради развлечения и тренировки метнули несколько дротиков по движущимся мишеням – и только-то.

Тевтобод был растерян. Его таны – тоже. Что делать? Нельзя же позволить римлянам оставаться здесь, в тылу германцев! Но пришлось оставить надежду на штурм. Германцы сняли осаду и двинулись всем скопом к Массилии; с задних повозок тевтонские женщины и дети сквозь тучи пыли с любопытством таращились на глухие стены цитадели, казавшиеся безжизненными.

Едва последняя повозка скрылась из виду, Марий вывел из крепости свои шесть легионов. Быстрым шагом, без лишнего шума, дисциплинированно, в радостном предвкушении долгожданной битвы, римская колонна незаметно обогнула германцев. Перейдя реку Арс, Марий занял удобную позицию на возвышенности. Там легионы окопались.

Тридцать тысяч воинов, ведомых Амбронесом, вышли к реке и увидели римские ряды, ощетинившиеся дротиками. Сочтя этот скромный лагерь легкой добычей, Амбронес скомандовал к бою.

Римляне двинулись навстречу врагу. Сначала они метнули копья, нанеся тевтонам немалый урон. Следом за тем обнажили мечи и, выставив щиты, двинулись напролом, подобные тарану. Амбронес, сам чуть живой, спасся, перейдя реку; тридцать тысяч его воинов усеяли своими телами склоны горы и берег реки. У Мария почти совсем не было пострадавших.

Бой занял не больше получаса. Еще за час мертвецов снесли в одно место, а их мечи и щиты, факелы и браслеты, нагрудные украшения, кинжалы и шлемы кучей свалили в лагере. Первое препятствие, которое предстояло преодолеть новой волне германцев, римляне возвели из тел врага.

Противоположный берег Арса был темен от германских полчищ. Тевтоны в смятении и гневе смотрели на стену из мертвецов. Теперь все было наоборот: уже из лагеря доносился свист, насмешки, пение, выкрики римлян, воодушевленных победой.

Солдаты могли ликовать, но Марий-то знал, что радоваться рано: это только начало. Три тысячи лучших воинов он отобрал и послал в этот вечер во главе с Манием Аквиллием вниз по течению. Там они должны были переправиться через реку и в разгар битвы напасть на германцев с тыла.

Всю ночь не спали ликующие легионеры, но и наутро не чувствовали усталости. Они ожидали атаки варваров – атаки не последовало. Это озадачило Мария. Он предпочел бы разом покончить с врагом. Консулу требовалась победа. Значит, надо самому искать встречи. На противоположном берегу реки тевтоны стояли огромным лагерем. Никаких укреплений они не возвели, рассчитывая, что лучшая для них защита – несметность их воинства. Тевтобод – слишком рослый для своей маленькой галльской лошадки, так что ноги его волочились по земле – рыскал по берегу реки в сопровождении дюжины танов. Целый день он гонял туда-сюда своего коня, изнемогавшего под тяжестью седока. Две длинные косы цвета соломы струились через его золотой нагрудник, золотые крылья на шлеме сверкали на солнце. Даже издали было видно, что он обеспокоен и пребывает в нерешительности.

Следующее утро выдалось безоблачным. Оно обещало жару. Значит, тела мертвых врагов начнут ускоренно разлагаться. В планы Мария вовсе не входило оставаться там, где зараза может стать для армии опаснее врага.

– Что ж, рискнем, – сказал он Квинту Серторию. – Если они не хотят – атакуем сами. Конечно, лучше было бы, если бы они двинулись первыми – им пришлось бы подниматься по склону и они были бы уязвимее нас. Но и сейчас шансы наши высоки. Да и Маний Аквилий на месте… Трубите к бою, выстраивайте войска. Я буду говорить.

Никогда римская армия не вступала в бой без напутствия своего полководца. Во-первых, это укрепляет веру солдата в своего командующего, во-вторых, поднимает дух войска, и, наконец, у полководца есть возможность довести до каждого легионера, как планируется предстоящая битва. Конечно, полностью план никогда не удается выдержать – это все понимают – и солдат должен знать, что ему предстоит делать и зачем. Если планы сорвались, легионер хотя бы знает о конечной цели и может собственной головой подумать, как теперь действовать. Именно так были выиграны многие сражения.

Вот и сейчас легионеры выстроились на открытом поле, чтобы выслушать Гая Мария. За ним солдаты готовы были проследовать хоть в Тартар – полководец был обожаем.

– Я вижу, вы готовы! – крикнул Мария, обведя взглядом шеренги, в которых солнце играло на до блеска надраенных латах. – Вы дали им отличную трепку. Теперь они не хотят сражаться. Что ж, заставим! Слушайте, что нам предстоит сделать. Мы выходим за стены своего лагеря. Мы спускаемся вниз по склону. Мы расчищаем себе путь среди их мертвецов. Можете пинать эту дохлятину, можете хоть ссать на них. Пусть видят! Пусть видят, что мы их не боимся. Пусть видят, что мы не собираемся здесь отсиживаться, как куры на насесте. Их больше, да. Да будь они даже сказочные исполины – страшит ли это нас?

– Нет! – ответили ему легионы дружно. – Нет, нет, нет!

– Нет! – эхом повторил за ними Марий. – А почему? Потому, что мы – римские легионеры. Серебряные орлы на наших знаках. Орел или побеждает, или гибнет. Но не отступает. Римляне – лучшие воины в мире и мир знает об этом. А вы – солдаты Гая Мария – лучшие из всех римских воинов всех времен!

И они приветствовали его – за то, что он обеспечил им место в истории. Они приветствовали его восторженно и гордо, слезы текли по их лицам. Всей душой они были готовы к битве.

– Итак, внимание! За стенами нас ждет серьезное испытание. Есть только один способ выиграть эту войну – повергнуть этих дикарей. Всех, до последнего! – Он повернулся к шести воинам, закутанным в львиные шкуры так, что львиные головы заменяли солдатам шлемы, а когтистые лапы свешивались на грудь; воины сжимали в руках отполированные ладонями древки, на которых распростерли крылья серебряные орлы. – Вот они, ваши орлы! Эмблемы нашего мужества! Эмблемы нашего Рима! Эмблемы моих легионов! Следуйте же за орлами во имя славы Рима!

Даже сейчас, возбужденные, легионеры оставались дисциплинированны. Строем, без суеты, шесть легионов вышли из лагеря и спустились по склону, оберегая свои фланги. Длинным серпом они надвигались на германцев, презрительно топча их павших. Варвары не выдержали и бросились навстречу обидчикам. Два года римляне тренировались в метании копий; усовершенствованные Марием пилумы метко разили варваров.

Долгой и изнурительной была битва. Но римские линии не дрогнули, и ни один из серебряных орлов не попал в руки врага – все так же реяли серебряные крылья над легионами. Все росла груда мертвых тел, но все новые и новые германцы пересекали реку, чтобы встать на место павших… Пока Маний Аквиллий с тремя тысячами своих воинов не ударил им в спину.

К полудню тевтонцев не осталось. Двадцать семь тысяч хорошо снаряженных и отлично выученных римских легионеров вписали в славную историю Республики громкую победу при Акве Секстие. Сначала – тридцать тысяч убитых воинов Амбронеса, теперь – еще восемьдесят тысяч мертвецов. Лишь немногие из тевтонов уцелели в бою – но и те предпочли позору гордую смерть. Среди павших был и Тевтобод. Многие тысячи тевтонок и их детей, семнадцать тысяч воинов попали в плен. Когда из Массилии слетелись за поживой работорговцы, доход от продажи пленных Марий даровал солдатам и командирам, хотя по традиции эти средства принадлежали лишь полководцу.