Текст книги "Антоний и Клеопатра"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Антоний! – крикнул он, подходя, чтобы обнять Антония. – Во имя Юпитера, что привело тебя в Самосату?

– Захотел посмотреть, как проходит осада.

– Ах это! – засмеялся Вентидий. – Самосата два дня назад запросила условия сдачи. Ворота открыты, Антиох ушел, хитрый irrumator.

– Который дает?

– В этом смысле – да. Но во всех остальных он берет.

Вентидий предложил Антонию полевой стул и пошел за графинами.

– Ужасного красного, еще более ужасного белого или приятной воды из Евфрата?

– Красного пополам с водой из Евфрата. Так будет хорошо?

– Вода вкусная. В городе нет ни акведука, ни сточных труб. Они копают колодцы, вместо того чтобы брать питьевую воду из реки. А потом копают сточные ямы рядом с колодцами. – Он сделал гримасу. – Дураки! Отсюда брюшной тиф и летом, и зимой! Я построил акведук для моих людей и запретил им входить в контакт с жителями Самосаты. Река очень глубокая и широкая, поэтому я отвел стоки в реку. Места, где мы купаемся, – вверх по течению, хотя течение опасное.

Отдав долг гостеприимства, Вентидий опустился в свое курульное кресло и пристально посмотрел на Антония.

– Антоний, ведь тебя привело сюда что-то другое, а не просто желание посмотреть на осаду. Что случилось?

– Один человек в Афинах сказал мне, что ты взял от Антиоха тысячу талантов, чтобы продлить осаду.

– Cacat! – Вентидий выпрямился, взгляд стал серьезным. Он что-то проворчал. – Ну, раз ты приехал, значит, поверил этому червяку – кстати, кто он? Думаю, что я должен знать.

– Сначала вопрос. У тебя с командирами шестого легиона хорошие отношения?

Вентидий очень удивился.

– Шестого?

– Да, шестого.

– Антоний, у меня шестого легиона здесь нет с апреля. Силон сажает Ирода на трон. Там возникли трудности, и он попросил еще легион. Я послал ему шестой.

Вдруг почувствовав тошноту, Антоний встал и прошел к окну в глиняной стене. Это был ответ на все вопросы, кроме одного. Почему Деллий все это выдумал? Чем Вентидий обидел его?

– Это сказал мне Квинт Деллий. А ему написал легат из шестого легиона. Этот легат рассказал ему о взятке и утверждал, что вся армия знает об этом.

Вентидий побледнел.

– Ох, Антоний, это удар! До самого мяса! Как ты мог поверить такому ничтожному своднику, как Деллий, даже не написав мне и не спросив, что происходит? Вместо этого ты являешься сам! Значит, ты поверил ему безоговорочно. А мне не поверил! Какие у него доказательства?

Антоний нехотя отвернулся от окна.

– Никаких. Он сказал, что его информатор хотел остаться анонимным. Но дело не только во взятке. Тебя также обвиняют в подделке бухгалтерских книг для казны.

По морщинистому лицу Вентидия потекли слезы. Стараясь скрыть это, он повернулся вполоборота к Антонию.

– Квинт Деллий! Подхалим, подлиза, презренный низкопоклонник! И только из-за его слов ты предпринял такое путешествие? Я мог бы плюнуть тебе в лицо! Стоило бы плюнуть!

– Мне нет прощения, – жалко промолвил Антоний, не зная, куда скрыться. Куда угодно, только бы не оставаться здесь! – Это все жизнь в Афинах. Так далеко от военных действий, я совершенно не в курсе. И потом, эти горы бумаг. Вентидий, я от всей души прошу прощения.

– Антоний, ты можешь кричать о прощении отсюда до твоего погребального костра и обратно. Разницы никакой. – Вентидий смахнул слезы тыльной стороной ладони. – Наша дружба закончилась. Я взял Самосату, и я открою мои бухгалтерские книги для любого, кого ты сам выберешь для проверки. Ты не найдешь ни одной поправки, я не взял даже бронзовой лампы из трофеев. Командир мой, я прошу отпустить меня, позволить мне вернуться в Рим. Я настаиваю на триумфе, но это была моя последняя кампания для Рима. Как только я сложу свои лавры у ног Юпитера Наилучшего Величайшего, я вернусь домой, в Реату, к своим мулам. Я чуть не сломал спину, ведя твои войны, и единственная благодарность от тебя – обвинения от таких ничтожеств, как Деллий. – Он встал и пошел к двери. – Там мое жилье, но сегодня меня там не будет. Ты можешь там остановиться и отдавать приказы, какие хочешь. Ты доверял мне! И теперь – такое!

– Публий, пожалуйста! Пожалуйста! Мы не можем расстаться врагами!

– Я не враг тебе, Антоний. Твой худший враг – это ты сам, а не пиценский торговец мулами, который шел в триумфальном параде Страбона пятьдесят лет назад. Это ты причина того, почему мы, италийцы, вечно оказываемся виноватыми. В конце концов, Деллий – римлянин, и одно это делает его слова весомее, а его самого – лучше меня. Я устал от Рима, устал от войны, от полевых лагерей, от чисто мужской компании. Не надейся на Силона. Он тоже италиец, но он может взять взятку. Он поедет домой со мной. – Вентидий втянул в себя воздух. – Удачи тебе на Востоке, Антоний. Здесь тебе понравится, это точно. Продажные лизоблюды, бездельники, сальные восточные правители, которые лгут даже себе… – Его лицо исказилось от боли. – Кстати, Ирод здесь. И еще Полемон Понтийский и Аминта Галатийский. У тебя будет компания, даже если Деллий оказался таким трусом и не приехал.

Когда Вентидий закрыл за собой дверь, Антоний выплеснул в окно разбавленное водой вино и налил полный бокал крепкого, одурманивающего вина.

Хуже быть не могло, и более неумело провести разговор он не мог. «Вентидий прав», – подумал Антоний, залпом выпив вино. Он встал, чтобы снова наполнить дешевый керамический кубок, и прихватил графин с собой.

«Да, Вентидий прав. Где-то в пути я заблудился, потерял направление, самооценку. Я даже не мог разгневаться! Он сказал правду. Почему я поверил Деллию? Кажется, это было так давно, тот день в Афинах, когда Деллий влил свой яд в мое послушное ухо. Кто такой Деллий? Как я мог поверить ничем не подкрепленной выдумке? Я хотел верить этому, вот и все, что я могу сказать. Я хотел видеть моего старого друга опозоренным, я очень этого хотел. А почему? Потому что он вел войну, которая принадлежала мне, войну, которую я не потрудился вести сам. Это могло оказаться очень тяжелой работой. Приписывать все заслуги главнокомандующему стало римской традицией. Гай Марий начал это, когда поставил себе в заслугу взятие в плен царя Югурты. Он не должен был так поступать, ведь этот подвиг совершил Сулла, умело, блестяще. Но Марий ни с кем не желал делить лавры, поэтому в докладах он даже не упомянул имени Суллы. Если бы Сулла не опубликовал свои мемуары, никто об этом так и не узнал бы.

Я хотел нанести парфянам сокрушительный удар зимой, после того как человек, который лучше меня, обессилит их. Но Вентидий украл у меня победу. Ему хватило смелости это сделать: трах, бум! – и нет моей победы. Я очень рассердился, расстроился. Я недооценил его и Силона, мне даже в голову не приходило, как они талантливы. И поэтому я поверил Деллию. Другой причины нет. Я хотел разрушить достижения Вентидия, я хотел видеть его опозоренным, может быть, даже казненным, как Сальвидиена. Это сделал тоже я, хотя Сальвидиен и как человек хуже, и как командир. Я был так поглощен Октавианом, что упустил из рук Восток, отдал вожжи Вентидию, моему верному продавцу мулов».

Он заплакал, раскачиваясь на складном стуле с кожаным сиденьем, глядя, как слезы капают в вино, упиваясь своим горем, как черная собака упивается кровью. О горе, раскаяние! Никто никогда больше не посмотрит на него так, как раньше. Его честь запятнана так, что не отмоешь.

Когда час спустя в комнату вбежал Ирод, Антоний был таким пьяным, что не узнал его.

Вошел Вентидий, посмотрел на Антония и сплюнул на пол.

– Найди его слуг и скажи им, чтобы уложили его в постель, – резко сказал Вентидий. – Туда, в мою комнату. К тому времени, как он проспится, я уже буду на полпути в Сирию.

И это было все, что узнал Ирод.

Два дня спустя Антоний, трезвый, но все еще под воздействием вина, поведал ему эту историю.

– Я поверил Деллию, – с жалким видом сказал он.

– Да, Антоний, это было неразумно. – Ирод попытался быть веселым. – Ну, что сделано, то сделано. Самосата взята, Антиох убежал в Персию, а трофеи превзошли все ожидания. Хороший итог войны.

– Как Вентидий взял город?

– Он изобретатель, поэтому придумал, что надо делать. Он составил гигантский шар из кусков цельного железа, прикрепил его к цепи и свесил цепь с башни. Затем он запряг пятьдесят быков и оттащил шар как можно дальше за башню. Когда цепь натянулась, он разрубил связь между шаром и животными. Шар полетел, как чудовищный кулак, и со страшным шумом ударил в стену. Я даже заткнул уши. И стена пала! За один день он проделал достаточную дыру, чтобы тысячи солдат пробрались в город. Оказывается, у жителей Самосаты не было другой защиты, кроме стен. Никакого войска, ни плохого, ни хорошего – ничего!

– Я слышал, он еще изобрел свинцовый снаряд для пращи.

– Ужасное оружие! – воскликнул Ирод, коснувшись руки Антония. – Антоний, теперь, когда Вентидий уехал, командуешь ты. По крайней мере, ты должен осмотреть город и увидеть, что натворил этот шар. Эти стены стояли пятьсот лет, но ничто не устоит перед римской армией. Ты не выглядишь очень голодным, но твои легаты беспомощно бродят, не зная, что делать дальше. Поэтому я организовал обед в моем доме. Пойдем! Это придаст всем бодрости, включая и тебя.

– У меня болит голова.

– Неудивительно, учитывая, какую мочу ты пил. У меня есть очень сносное вино, если это то, что тебе нужно.

Антоний вздохнул, вытянул вперед руки и посмотрел на них.

– Похоже, что они все могут удержать, правда? – спросил он с дрожью. – Но они упустили контроль.

– Чепуха! Хорошая еда – свежий хлеб и постное мясо – все поправит.

– Что происходит в Иудее?

– Ничего особенного. Силон отличный человек, но двух легионов оказалось недостаточно, и к тому времени, как прибыл третий легион, Антигон спрятался в Иерусалиме. Тот город взять труднее, чем этот ассирийский аванпост. Кстати, Вентидий был очень добр ко мне.

Антоний поморщился.

– Не растравляй рану. В чем это выразилось?

– Он дал мне денег, и я смог поехать в Египет и пополнить запасы продовольствия в крепости Масада, где находятся моя семья и семья Гиркана. Но я не становлюсь моложе, Антоний, а евреям нужен, э-э, жесткий правитель. Они вооружаются и проводят учения.

Поскольку все легаты были осторожны и не упоминали о Вентидии, к концу первой недели в Самосате Антоний смог почувствовать себя командиром. Но вина перед Вентидием заставила город сильно пострадать от рук Антония. Все население было продано в рабство в Никефории, где представитель нового царя парфян Фраат купил их в качестве рабочей силы. У него не хватало рабочих после казни значительной части своего народа, от самых низших до самых высших. Его собственным сыновьям пришлось умереть первыми. Но своего племянника, некоего Монеса, он упустил. Тот убежал в Сирию и исчез, к большой досаде для Фраата, которому нравилось быть царем.

Стены Самосаты были снесены. Антоний хотел использовать их для строительства моста через Евфрат, но река была такая глубокая и сильная, что сносила камни, как рубленую солому. В конце концов он просто разбросал их повсюду.

К тому времени как все закончилось, ночи стали холодными. Антоний сместил Антиоха, взял с него огромный штраф и посадил на трон его брата, Митридата. Публия Канидия он поставил во главе легионов, которые были размещены в лагеря около Антиохии и Дамаска. Антонию предстояло подготовиться к кампаниям в Армении и Мидии в следующем году – под его личным командованием. Гай Сосий был назначен губернатором Сирии, он должен был посадить Ирода на трон, как только закончится зимний отпуск.

В Порте Александра Антоний сел на корабль, капитан которого согласился выйти в открытое море. Рана медленно затягивалась, он снова мог смотреть в глаза своим товарищам-римлянам, не задавая себе вопроса, что они думают о нем. Но ему нужна была любимая женская грудь, в которую он мог бы уткнуться! Но беда в том, что эта желанная женская грудь принадлежала Клеопатре.

13

Когда Агриппа возвратился после двухлетнего пребывания в Дальней Галлии, покрыв себя славой, он и два его легиона, которые он привел с собой, встали лагерем на Марсовом поле, за чертой померия. Сенат разрешил ему отметить триумф, а это значило, что по религиозным правилам ему запрещалось до триумфа вступать в Рим. Само собой разумеется, он думал, что Цезарь будет ждать его у входа в великолепную красную палатку, поставленную для генерала в его временном изгнании. Но Цезаря не было. И сенаторов не было. Может быть, это он сам рано пришел, подумал Агриппа, приказав своему денщику внести в палатку его вещи. Он очень хотел видеть Цезаря, поэтому не пошел в палатку. Его зоркие глаза могли заметить блеск металла в двух милях от себя, и он облегченно вздохнул, увидев большую вооруженную охрану германцев, появившуюся из ворот Фонтиналис и спускающуюся по холму к Задней улице. Потом он нахмурился. В середине отряда был паланкин. Цезарь в паланкине? Он болен?

Встревоженный, нетерпеливый, Агриппа взял себя в руки и остался на месте, не побежал к этому неуклюжему транспортному средству, которое в конце концов приблизилось под приветственные крики германцев.

Когда из паланкина выскочил Меценат, Агриппа даже рот открыл.

– Пошли, – резко бросил этот архиманипулятор, направляясь к палатке.

– Что такое? В чем дело? Цезарь болен?

– Нет, не болен, просто, как всегда, в гуще событий, – сказал Меценат. Вид у него был напряженный. – Его дом окружен охраной, и он не может выйти оттуда. Он вынужден был укрепить его, представляешь? Стена и канава на Палатине!

– Почему? – спросил ошарашенный Агриппа.

– А ты не знаешь? И догадаться не можешь? Что же еще, кроме запасов зерна, налогов, высоких цен?

Стиснув зубы, Агриппа уставился на штандарты с орлами, воткнутые в землю около его палатки и перевитые победными лаврами.

– Ты прав, мне следовало знать. Какова последняя глава в этой вечной эпической поэме? О боги, это начинает уже причинять такую же боль, как страдания в творениях Фукидида!

– Этот потворствующий слизняк Лепид – с шестнадцатью легионами под его командованием! – позволил Сексту Помпею забрать весь груз с африканским зерном. Затем этот предатель-дворняжка Менодор поскандалил с Сабином – не понравилось быть под его началом – и вернулся к Сексту. Особой он взял шесть военных кораблей и выдал Сексту путь, по которому пойдет груз с зерном с Сардинии. Так что этот груз тоже оказался у Секста. У сената не осталось выбора. Он вынужден покупать зерно у Секста, который берет по сорок сестерциев за модий. Это значит, государственная пшеница будет стоить пятьдесят сестерциев, а частные торговцы говорят о шестидесяти. Если государство сможет купить достаточно зерна для бесплатных пособий, оно должно брать по пятьдесят сестерциев с тех, кто должен платить. Когда низшие классы и неимущие собираются в толпу, они становятся неуправляемыми. Начинаются бесчинства, стычки между бандами. Цезарь вынужден был ввести легион из Капуи для охраны государственных хранилищ. Поэтому улица у ворот Тригемина запружена солдатами, а в порту никого нет. – Меценат вздохнул, простер дрожащие руки. – Это кризис, настоящий кризис.

– А как же трофеи Вентидия из его триумфа? – спросил Агриппа. – Разве они не помогут подвести баланс и удержать цену в сорок сестерциев для народа?

– Это можно было бы сделать, но Антоний потребовал отдать половину трофеев ему как главнокомандующему на Востоке. Поскольку сенат до сих пор полон его сторонников, он проголосовал, чтобы Антонию выдали пять тысяч талантов, – мрачно произнес Меценат. – Добавь еще долю легионов, и остается только две тысячи. Каких-то пять миллионов сестерциев против счета за зерно от Секста Помпея почти в пятьсот миллионов. Цезарь спросил, можно ли выплатить частями, но Секст сказал, что нет. Все сразу, или никакого зерна. Еще месяц – и хранилища опустеют.

– И нет денег на войну против этого mentula! – в ярости крикнул Агриппа. – Ну что ж, мои трофеи потянут тысячи на две – это сто миллионов по счету за зерно, когда их добавят к тому, что осталось у Вентидия. Нам нужно поставить сенаторов посреди Форума, и пусть толпа закидает их камнями до смерти! Но конечно, они все убежали из Рима, да?

– Конечно. Попрятались на своих виллах. Бурлит не только Рим, вся Италия бунтует. Они говорят, что это не их вина виновато плохое правление Цезаря. Проклятье!

Агриппа двинулся к выходу из палатки.

– Это надо остановить, Меценат. Вставай, пойдем к Цезарю.

Меценат в ужасе уставился на него.

– Агриппа! Пересечешь померий – лишишься триумфа!

– Да что значит триумф, когда я нужен Цезарю? Еще будет у меня триумф за какую-нибудь другую войну.

И Агриппа ушел, без сопровождения, не сняв доспехов. Его длинные ноги легко поглощали расстояние. В голове роились мысли, не находящие ответа. Но душа его требовала ответа, уверенная, что он есть. «Цезарь, Цезарь, ты не можешь позволить, чтобы обычный пират держал тебя и весь римский народ в заложниках. Я проклинаю тебя, Секст Помпей, но больше всего я проклинаю Антония».

А Меценат мог только залезть в свой паланкин и надеяться, что в сопровождении вооруженной охраны ему удастся добраться до дома Ливии Друзиллы. Агриппа, один! Толпа разорвет его на куски!

Город бурлил, окна во всех магазинах были закрыты ставнями и заперты на замок. Стены домов исписаны протестами против цен на зерно, но большинство надписей поносили Цезаря, как сразу заметил Агриппа, спускаясь по холму Банкиров. Повсюду бродили банды, вооруженные камнями, дубинками, иногда мечами, но никто не пристал к нему – это шел воин. Даже самый агрессивный из них понимал это с первого взгляда. На стенах уважаемых банков и портиков видны были потеки гнилых яиц и овощей, в воздухе висел запах от ночных горшков, потому что никто не отваживался донести горшок до ближайшей уборной. Никогда, даже в самых кошмарных снах не думал Агриппа увидеть Рим таким деградирующим, таким грязным, таким обезображенным. Единственное, чего не было, – это дыма. Значит, безумие до этого не дошло, не думая о своей безопасности, Агриппа прошел сквозь кричащие толпы на Форуме, где статуи были повержены, а яркие краски храмов почти скрылись под надписями и грязью. Подойдя к лестнице Кольчужников, он быстро поднялся, шагая через четыре ступени, расталкивая стоявших на его пути. Он прошел Палатин и очутился перед высокой, наскоро воздвигнутой стеной, наверху которой выстроились германские охранники.

– Марк Агриппа! – крикнул кто-то, когда он поднял руку.

Висячий мост через широкую траншею опустился, решетка за ним поднялась. К этому времени уже все радостно кричали: «Марк Агриппа!» Он прошел по мосту, окруженный ликующими убиями.

– Будьте бдительными, ребята! – крикнул он через плечо, широко улыбнувшись им, и пошел к заросшим прудам, где водилась рыба, к сорнякам, к запущенному саду, превращенному в лагерь для германцев, как всегда нетребовательных.

Внутри дома Ливии Друзиллы он сразу заметил следы, оставленные новой женой. Дом изменился до неузнаваемости. Агриппа прошел в изысканно обставленную комнату. Стены ее сияли фресками, плинтусы и гермы были сделаны из красивых сортов мрамора. Тут же появился разгневанный Бургунд. Но лицо его озарилось улыбкой, как только он увидел, кто это портит бесценный пол сапогами, подбитыми гвоздями.

– Где он, Бургунд?

– В кабинете. Ох, Марк Агриппа, как я рад тебя видеть!

Да, он был в своем кабинете, но не за старым столом, окруженным корзинами для книг и стойками с переполненными отделениями. Этот стол, сделанный из полосатого зеленого малахита, был огромным. Архивный беспорядок превратился в аккуратность, которой всегда отличался стол Цезаря. За столами попроще, но тоже презентабельными, сидели два Писца, а секретарь был занят свитками.

Лицо, поднятое в раздражении посмотреть, кто помешал ему, состарилось, выглядело лет на сорок – не из-за морщин, а из-за черных кругов вокруг усталых глаз, из-за глубоких борозд на широком лбу, из-за плотно сжатых губ.

– Цезарь!

Упала малахитовая чернильница, бумаги разлетелись по комнате. Октавиан судорожно обнял Агриппу. Затем, словно очнувшись, в ужасе отступил.

– О нет! Твой триумф!

Агриппа крепко обнял его, расцеловал в обе щеки.

– Будут другие триумфы, Цезарь. Неужели ты думаешь, что я останусь на Марсовом поле, когда в Риме такие беспорядки, что ты не можешь выйти из дома? Гражданские не узнали бы меня в лицо, и вот я пришел к тебе.

– Где Меценат?

– Возвращается в паланкине, – с усмешкой ответил Агриппа.

– Ты хочешь сказать, что пришел один, без сопровождения?

– Ни одна толпа не может запугать полностью вооруженного центуриона, а они приняли меня именно за центуриона. Меценату охрана была нужнее.

Октавиан вытер слезы, закрыл глаза.

– Агриппа, мой Агриппа! О, теперь все будет хорошо, я знаю!

– Цезарь? – раздался голос, низкий, чуть хрипловатый.

Октавиан повернулся в объятиях Агриппы, но не освободился от них.

– Ливия Друзилла, я снова живу! Марк Агриппа вернулся домой!

Агриппа увидел овальное личико с безупречной кожей цвета слоновой кости, рот с полными чувственными губами, сияющие темные глаза. Если она и нашла ситуацию странной, то не подала виду, даже в ее выразительных глазах ничто не отразилось. Лицо озарилось радостной улыбкой. Она слегка коснулась руки Агриппы, нежно погладила ее.

– Марк Агриппа, как хорошо, что ты здесь! – сказала она, но потом нахмурилась. – Но твой триумф!

– Он отказался от триумфа, чтобы увидеть меня. – Октавиан взял жену за руку, а другой рукой обнял Агриппу за плечи. – Пойдем сядем где-нибудь, где будет удобно и никто не помешает. Ливия Друзилла обеспечила меня самой эффективной рабочей силой, но лишила уединения.

– Значит, новый вид дома Цезаря – твоя работа, госпожа? – спросил Агриппа, утопая в позолоченном кресле в чехле из мягкой пурпурной парчи и принимая хрустальный бокал неразбавленного вина. Он отпил немного, засмеялся. – Гораздо лучше, чем то вино, которым угощал ты, Цезарь! Я так понял, если вино без воды, значит, мы что-то празднуем?

– Ничего более важного, чем твое возвращение. Моя Ливия Друзилла – чудо.

К удивлению Агриппы, Ливия Друзилла не ушла, хотя жена и должна была бы уйти. Она выбрала для себя большое пурпурное кресло и села в него, поджав под себя ноги. Взяла бокал от Октавиана, кивком поблагодарив его. Ого! Дама допущена на совет!

– Каким-то образом я должен пережить еще один такой же год, – сказал Октавиан, поставив свой бокал после тоста. – Если только ты не думаешь, что мы сможем начать действовать в наступающем году.

– Нет, Цезарь, не сможем. Порт Юлия не будет готов до лета. Так сообщает Сабин в своем последнем письме ко мне, и это дает мне восемь месяцев, чтобы вооружиться и обучить людей. Поражение Секста Помпея должно быть окончательным и бесповоротным, чтобы он никогда больше не поднялся. Для этого нам нужно найти где-то хотя бы сто пятьдесят военных кораблей. Верфи Италии не могут дать достаточного количества.

– Есть только один источник, способный их дать, и это наш дорогой Антоний, – горько проговорил Октавиан. – Он, и только он один, причина всего этого! Сенат ест с его руки, и ни один бог не может сказать мне почему! Казалось бы, эти дураки должны кое-что понять, живя в таком аду, но нет! Верность Марку Антонию значит больше, чем набитые животы!

– Ничто не изменилось со времен Катулла и Скавра, – сказал Агриппа. – Ты переписываешься с ним?

– Я как раз писал ему, когда ты появился на пороге. Тратил лист за листом хорошей бумаги, пытаясь найти правильные слова.

– Сколько времени прошло с вашей последней встречи?

– Больше года, после того как он взял Октавию и детей в Афины. Прошлой весной я писал ему, просил встретиться со мной в Брундизии. Но он подвел меня, явившись без своих легионов и очень быстро, а я все еще находился в Риме, ожидая его ответа. Он вернулся в Афины и прислал мне отвратительное письмо, грозя отрубить мне голову, если я не явлюсь на следующую встречу с ним. А потом он поехал в Самосату, поэтому встреча не состоялась. Я даже не уверен, что он вернулся в Афины.

– Не будем больше говорить об этом, Цезарь. Что нам делать с зерном? Как-то ведь надо кормить Италию, и дешевле, чем, по словам Мецената, мы можем.

– Ливия Друзилла говорит, что я должен занять необходимую сумму у плутократов, но я не хочу это делать.

Ну-ну! Хороший совет от маленькой черной птички!

– Она права, Цезарь. Заем лучше, чем налог.

Ливия Друзилла с удивлением посмотрела на Агриппу. Она очень боялась этой встречи, убежденная, что самый любимый друг Цезаря будет ее врагом. Мужчины не приветствовали женщин на советах, и хотя она знала, что права, таким мужчинам, как Статилий Тавр, Кальвизий Сабин, Аппий Клавдий и Корнелий Галл, очень не нравилось видеть, как восходит ее звезда. Увидеть, что Агриппа на ее стороне, было большим подарком, чем ребенок, появления которого она тщетно ждала.

– Они меня выжмут.

– Лучше, чем первосортную губку, – улыбнулся Агриппа. – Однако деньги у них, и пока Антоний не поднимет задницу и не наведет порядок на Востоке, они не получат прибыли с Востока, их самого большого источника дохода.

– Да, я понимаю, – грубовато ответил Октавиан, не очень желавший следовать разумному совету относительно вещей, по которым он сам уже принял решение. – Мне не нравится платить проценты – они берут двадцать процентов, причем сложных.

Время отступить. Агриппа принял смущенный вид.

– Сложных?

– Да, проценты от процентов. Это сделает их кредиторами Рима лет на тридцать-сорок, – пояснил Октавиан.

– Цезарь, дорогой, ты сомневаешься, а ты не должен сомневаться, – сказала Ливия Друзилла. – Подумай! Ты же знаешь ответ.

Забрезжила знакомая улыбка. Октавиан тихо засмеялся.

– Ты имеешь в виду подвалы Секста Помпея, в которых хранятся его незаконные доходы?

– Она именно это имеет в виду, – сказал Агриппа, взглядом поблагодарив Ливию Друзиллу.

– Я думал об этом, но еще больше, чем заем у плутократов, мне не нравится отдавать плутократам содержимое подвалов Секста, когда все закончится. – Он вдруг лукаво посмотрел на них. – Я предложу им двадцать сложных процентов, а сам широко раскину сеть, чтобы поймать в нее несколько сенаторов Антония. Сомневаюсь, что кто-нибудь откажет мне на таких условиях. А ты? Я даже смогу заплатить больше годового дохода Секста, но зато, когда я отделаюсь от Антония и сделаю сенат своим, я смогу делать, что захочу. Снижу процентные ставки, введя соответствующие законы. Единственные, кто будет протестовать, – это самая крупная рыба в нашем денежном море!

– Он придумал и еще кое-что, – сказала Ливия Друзилла.

Октавиан в недоумении взглянул на нее, но потом рассмеялся.

– О, это кампания «Вырастить больше пшеницы в Италии»! Да, от лица Рима я влез в еще большие долги. Мои цифры показали, что фермеру с большой семьей нужно двести модиев пшеницы в год, чтобы накормить всех. Но один югер земли дает намного больше этого, и, конечно, фермер продает свои излишки, если знаки, в которые он верит, не говорят ему, что в следующем году будет засуха или наводнение. В этом случае он запасает больше зерна. Однако знаки говорят, что в будущем году ни засухи, ни наводнения не будет. Поэтому я предлагаю платить фермерам за их излишек пшеницы по тридцать сестерциев за модий. Такую сумму не могут заплатить частные торговцы, которым они обычно продают. Надеюсь некоторые из наших ветеранов действительно вырастят что-то на своих участках. Большинство из них сдают свою землю в аренду виноградарям, потому что любят пить вино, – наверное, так работает ум у отставного солдата.

– Все, что угодно, лишь бы покупать у Секста меньше зерна будущего урожая, – сказал Агриппа, – но решит ли это проблему? Сколько ты думаешь купить?

– Половину того, что нам нужно, – спокойно ответил Октавиан.

– Это будет дорого, но не столько, сколько запросит Секст. Меценат сказал, что Лепид ничего не сделал, чтобы сохранить африканское зерно. Что там происходит?

– Он становится слишком самонадеянным, – кинула пробный камень Ливия Друзилла, чтобы узнать, посмотрит ли Агриппа на ее мужа для подтверждения ее слов.

Но он не посмотрел, просто согласился с утверждением – и с ней, как равной Октавиану. «О Агриппа, я тебя тоже люблю!»

Доспехи Агриппы скрипнули, когда он попытался сесть поудобнее, – слишком много полевых стульев без спинки.

– Он еще не знает, Цезарь, – с сияющими глазами проговорила Ливия Друзилла. – Скажи ему, а потом позволь снять эту ужасную кирасу.

– Edepol! Я забыл! – воскликнул Октавиан и радостно вскочил. – Меньше чем через месяц, Марк, ты будешь старшим консулом Рима.

– Цезарь! – выдохнул ошеломленный Агриппа. Волна радости захлестнула его, преобразила его суровое лицо. – Цезарь, я не… я недостоин!

– Никого в мире нет достойнее тебя, Марк. Все, что я сделал, – передал тебе Рим в синяках, истекающий кровью, голодный, но только не побитый. Я вынужден был уступить младшее консульство Канинию лишь потому, что он кузен Антония, но на тех условиях, что в июле его заменит консул-суффект Статилий Тавр. Сенаторы трясутся, потому что ты был достаточно твердым городским претором и они поняли, что милосердия от тебя не жди.

– Ты еще не сказал, Цезарь, как это назначение восприняли люди высокого происхождения. Ведь мое происхождение значительно ниже.

– Назначение? – переспросил Октавиан, широко раскрыв серые глаза. – Дорогой мой Агриппа, тебя выбрали in absentia – такого преимущества они не дали бы и богу Юлию. А происхождение твое не низкое, оно хорошее, законное римское происхождение. Я знаю, чей меч я предпочел бы иметь на моей стороне. И этот меч не принадлежит никому из Фабиев, Валериев или даже Юлиев.

– О, это же потрясающе! Это значит, что я смогу работать над Портом Юлия, имея власть консула! Только ты или Антоний можете помешать мне. Но ты не будешь мешать, а он не сможет. Спасибо тебе, Цезарь, спасибо!

– Если бы все мои решения принимались с такой радостью, – криво усмехнулся Октавиан, переглянувшись с женой. – Ливия Друзилла права, тебе нужно переодеться в более удобную одежду. А я должен продолжить письмо Антонию.

– Не надо, – сказал Агриппа, пытаясь встать с кресла.

– Не надо?

– Не надо. – Агриппе удалось-таки подняться. – Пора писем закончилась. Пошли Мецената.

– Письма ничего не дадут, – подхватила Ливия Друзилла, подходя, чтобы коснуться щекой щеки Агриппы. – Письма бесполезны, Цезарь. Агриппа прав, пошли Мецената.

И она ушла на свою половину, где у нее была большая гостиная, роскошно обставленная. Но больше никакой роскоши, даже в ее спальне. Имелся также большой платяной шкаф, потому что Ливия Друзилла любила одеваться. Но безусловно, самым большим помещением был ее кабинет. Это был не просто кабинет, похожий на мужской, это был настоящий мужской кабинет. Поскольку она пришла к Цезарю без приданого и без слуг, вольноотпущенники, ставшие ее секретарями, принадлежали ему, и она поступила умно. Они работали и в ее, и в его кабинетах, чтобы все служащие были в курсе дела и при необходимости могли заменять друг друга.