Текст книги "Антоний и Клеопатра"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

12

Жизнь в Афинах была приятной, особенно с тех пор, как Марк Антоний уладил свои разногласия с Титом Помпонием Аттиком, самым уважаемым римлянином в Афинах. Греки прозвали его Аттиком, что означает «афинянин в глубине души». Точнее было бы сказать, любитель афинских мальчиков, но все римляне благоразумно это игнорировали, даже такой противник гомосексуализма, как Антоний. С самого начала Аттик принял решение не демонстрировать своего пристрастия к мальчикам нигде, кроме терпимо относящихся к этому Афин. Там он построил особняк и за годы сделал много хорошего для города. У Аттика, человека большой культуры и известного литератора, было хобби, которое в конце концов принесло ему очень много денег. Он публиковал работы знаменитых римских авторов, от Катулла до Цицерона и Цезаря. Каждый новый опус копировали тиражом от нескольких десятков экземпляров до нескольких тысяч. Сто переписчиков с хорошим, разборчивым почерком разместились в здании на Аргилете, около сената. Сейчас они занимались поэзией Вергилия и Горация. К их помещению примыкала библиотека, где можно было на время взять рукопись. Идея библиотеки принадлежала братьям Сосиям, известным книготорговцам, конкурентам Аттика, располагающимся рядом. Их издательская карьера предшествовала карьере Аттика, но они не обладали огромным богатством и работали медленнее. Недавно скончавшиеся братья Сосии в свое время произвели на свет подающих надежды политиков, один из которых был у Антония старшим легатом.

В среднем возрасте Аттик женился на кузине Цецилии Пилии, которая родила ему дочь Цецилию Аттику, его единственного ребенка и наследницу всех его богатств. В результате болезни Пилия стала инвалидом. Вскоре после сражения у Филипп она умерла, оставив Аттика растить Аттику самому. Родившейся за два года до убийства Цезаря девочке было сейчас тринадцать лет. Аттик был хорошим отцом, он никогда не скрывал от нее, чем он занимается, считая, что неведение только сделает дочь уязвимой для всяких сплетен. Его очень беспокоило будущее своего единственного ребенка теперь, когда она достигала зрелости. Кого он выберет для нее мужем через пять лет?

Удивительная проницательность и поразительное умение поддерживать хорошие отношения с любой фракцией в высшем обществе Рима помогли Аттику выжить, но после смерти Цезаря мир изменился так радикально, что он боялся и за себя, и за благополучие своей дочери. Его единственной слабостью была симпатия к римским матронам, попавшим в беду. Он помогал Сервилии, матери Брута и любовнице Цезаря, Клодии, сестре Публия Клодия, пользующейся дурной славой проститутки, и Фульвии, жене трех демагогов в лице Клодия, Куриона и Антония.

Помощь Фульвии чуть не разорила его, несмотря на его влияние в мире коммерции, которой правит сословие всадников. В какой-то момент казалось, что все, от операций с зерном до обширных латифундиев в Эпире, пойдет с аукциона в пользу Антония, но, получив короткое письмо Антония, приказывающего ему выгнать Фульвию, Аттик немедленно выполнил приказ. Хотя он горько плакал, когда она вскрыла себе вены, судьба Аттика и его состояния была важнее.

Когда Антоний прибыл в Афины с Октавией и детской, полной ребятишек, Аттик сделал все, чтобы снискать расположение мужа и жены. Он нашел триумвира спокойным и умиротворенным и правильно решил, что в этом большую роль сыграла Октавия. Они были явно счастливы вместе, но не как молодые новобрачные, которым никто не нужен. Антонию и Октавии нравились компании, они посещали лекции, симпозиумы и приемы, предлагаемые этой культурной столицей. Они часто устраивали дома вечеринки. Да, год брака пошел Антонию на пользу, как и знаменитому мужлану Помпею Великому, когда он женился на очаровательной Юлии, дочери Цезаря.

Конечно, прежний Антоний не покинул оболочку Геркулеса. Он оставался дерзким, взрывным, агрессивным, гедонистическим и ленивым.

Именно леность Антония занимала в основном мысли Аттика, пока он медленно шел по узкой афинской аллее в резиденцию губернатора, где Антоний устраивал обед. Был апрель того года, когда консулами стали Аппий Клавдий Пульхр и Гай Норбан Флакк. Аттик (впрочем, как и остальные афиняне) знал, что парфян загнали на их собственные земли. И это сделал не Антоний, а Публий Вентидий. В Риме говорили, будто набеги парфян прекратились так внезапно, что Антоний просто не успел присоединиться к Вентидию в Киликии или в Сирии. Но Аттик лучше знал, что ничто не мешало Антонию быть там, где проводились военные действия. Ничто, кроме самой фатальной слабости Антония: его лень приводила к вечному оттягиванию. Он был слеп к ходу событий, говоря себе, что все произойдет тогда, когда он этого захочет. Пока Юлий Цезарь был жив, он заставлял Антония шевелиться, что-то делать. Его слабость не казалась такой фатальной. А после убийства Цезаря его подгонял Октавиан. Но победа у Филипп оказалась столь великой для Антония, что его слабость разрослась, как грибы после дождя. Так уже было, когда Юлий Цезарь оставил на него всю Италию, пока сам сокрушал последних своих врагов. И что сделал Антоний с этой огромной властью? Запряг четырех львов в колесницу, окружил себя магами, танцовщицами и шутами и бражничал, ни о чем не думая. Работа? Что это такое? Рим продолжает существовать сам. Как человек, которому дали власть, он может делать все, что хочет, а он хотел бражничать. Без всяких на то оснований он полагал, что поскольку он Марк Антоний, то все должно оказываться так, как он считает нужным. А если ничего не получалось, Антоний винил в этом всех, кроме себя.

Несмотря на успокоительное влияние Октавии, на самом деле он не изменился. Прежде всего удовольствия, а работа – потом. И так всегда. Поллион и Меценат реорганизовали границы полномочий триумвиров более разумно, с тем чтобы полностью освободить Антония для командования армией. Но очевидно, он еще не готов был это сделать, а его оправдания были надуманными. Октавиан не представлял реальной угрозы, и, несмотря на все возражения и аргументы Антония, У него хватало денег, чтобы идти воевать. У него уже были легионы, вооруженные надлежащим образом и снабженные дешевым зерном Секста Помпея. Так что же его останавливало?

К тому времени как Аттик прибыл в резиденцию губернатора, он накрутил себя так, что впал в ярость, но потом вспомнил, что должен обедать с Антонием наедине. Сославшись на какую-то болезнь в детской, Октавия извинилась, что не будет присутствовать на обеде. Это значило, что она не сможет поспособствовать тому, чтобы у Антония было хорошее настроение. С тяжелым сердцем Аттик понял, что обед не будет приятным.

– Если бы Вентидий был здесь, я предал бы его суду за предательство! – вот первое, что сказал Антоний при встрече.

Аттик засмеялся:

– Чепуха!

Антоний опешил, потом сник.

– Да, я понимаю, почему ты так сказал, но война с парфянами была моей! Вентидий превысил полномочия.

– Ты сам должен был находиться в палатке командира, дорогой мой Антоний! – резко заметил Аттик. – А поскольку тебя там не было, на что ты можешь жаловаться, если твой заместитель добился таких успехов при столь малом количестве жертв? Тебе следует принести благодарственную жертву Марсу Непобедимому.

– Он должен был ждать меня, – упрямо настаивал Антоний.

– Ерунда! Твоя проблема в том, что ты хочешь одновременно вести два образа жизни.

Полное лицо Антония выдало его раздражение после таких откровенных слов, но в глазах не было той красной искры, которая предупреждала о надвигающемся страшном суде.

– Два образа жизни? – переспросил он.

– Да. Наш самый знаменитый современник расхаживает по афинской сцене под громкий хвалебный хор – это один образ жизни. Наш самый знаменитый современник ведет свои легионы к победе – это другой образ жизни.

– В Афинах очень много работы! – возмутился Антоний. – Это не я иду не в ногу, Аттик, а Вентидий. Он как камень, который катится с горы! Даже теперь он не согласен почивать на лаврах. Вместо этого он с семью легионами идет к верховью Евфрата, чтобы поддать под зад царю Антиоху!

– Я знаю. Ты показывал мне его письмо, помнишь? Дело не в том, что делает или чего не делает Вентидий. Дело в том, что ты – в Афинах, а не в Сирии. Почему ты не хочешь признать это, Антоний? Ты любишь тянуть время.

В ответ Антоний разразился хохотом.

– Ох, Аттик! – еле выговорил он, давясь от смеха. – Ты неподражаем!

Внезапно он посуровел, сдвинул брови.

– В сенате я еще могу стерпеть, когда меня критикуют диванные генералы, но здесь не сенат, и ты вызываешь мое недовольство!

– Я не член сената, – ответил Аттик, настолько разгневанный, что потерял страх перед этим опасным человеком. – Государственная карьера открыта для критики со всех сторон, включая предпринимателей вроде меня. Я повторю еще раз, Антоний: ты любишь тянуть время.

– Может быть, это и так, но у меня есть первоочередная задача. Как я могу идти дальше на восток от Афин, когда Октавиан и Секст Помпей все еще продолжают свои фокусы?

– Ты сам знаешь, что можешь подавить обоих этих молодых людей. Собственно, ты должен был уже несколько лет назад справиться с Секстом Помпеем и предоставить Октавиана самому себе в Италии. Октавиан для тебя не угроза, Антоний, но Секст – это нарыв, который необходимо вскрыть.

– Секст связывает Октавиана.

Но тут Аттик не выдержал. Он вскочил с ложа, обошел заставленный едой низкий стол и повернулся к хозяину дома. Его обычно дружелюбное лицо исказилось от гнева.

– Я сыт по горло этой отговоркой! Повзрослей, Антоний! Ты не можешь быть абсолютным правителем половины мира и рассуждать как мальчишка! – Он потряс кулаками. – Я потратил уйму своего драгоценного времени, пытаясь понять, что с тобой, почему ты не можешь поступать как государственный деятель. Теперь я знаю. Ты упрямый, ленивый и не такой умный, каким считаешь себя! Мир, организованный лучше, никогда бы не сделал тебя своим хозяином!

Открыв рот и онемев от изумления, Антоний смотрел, как Аттик поднял туфли, тогу и пошел к двери. Опомнившись, он тоже вскочил с ложа и догнал Аттика.

– Тит Аттик, подожди! Сядь, пожалуйста!

Улыбка обнажила его зубы, но ему удалось не слишком крепко сжать руку Аттика.

Гнев улегся. Аттик как будто съежился, позволил отвести себя к ложу и опять усадить на locus consularis.

– Извини, – пробормотал он.

– Нет-нет, ты имеешь право на свое мнение, – весело воскликнул Антоний. – По крайней мере, теперь я знаю, что ты думаешь обо мне.

– Знаешь, ты сам напросился. Каждый раз, когда ты используешь Октавиана как предлог быть западнее того места, где ты должен быть, я выхожу из себя, – сказал Аттик, отламывая хлеб.

– Но, Аттик, этот мальчишка полный идиот! Я беспокоюсь об Италии, поверь.

– Тогда помоги Октавиану, а не мешай ему.

– Да ни за что!

– Он в очень трудном положении, Антоний. Зерно урожая этого года, кажется, никогда не прибудет из-за Секста Помпея.

– Тогда пусть Октавиан остается в Риме и лазает под юбки Ливии Друзиллы, вместо того чтобы идти на Сицилию с шестьюдесятью кораблями. Шестьдесят кораблей! Неудивительно, что он потерпел поражение.

Крупная, но красивая рука потянулась к цыпленку. Еда привела Антония в хорошее расположение духа. Он искоса с усмешкой взглянул на Аттика.

– Дай мне денег на успешную кампанию против парфян в будущем году, и я окажу любую помощь Октавиану после победы. Тебе ведь не нравится Октавиан? – подозрительно спросил он.

– Я равнодушен к нему, – невозмутимо ответил Аттик. – У него странные идеи о том, как должен функционировать Рим. Эти идеи не подходят ни мне, ни любому другому плутократу. Я думаю, что, как и бог Юлий, он намерен ослабить первый класс и верхушку второго, чтобы усилить нижние классы. О нет, не неимущих, конечно. Он не демагог. Если бы он был просто циничным эксплуататором народного легковерия, я бы не беспокоился. Но я думаю, он твердо верит, что Цезарь – бог, а он – сын бога.

– Его упорное обожествление Цезаря – это признак безумия, – сказал Антоний, чувствуя себя лучше.

– Нет, Октавиан не безумен. На самом деле я не думаю, что видел когда-либо более разумного человека.

– Может, я и любитель оттягивать, но у него мания величия.

– Может, и так, но я надеюсь, ты сохранил в себе способность быть беспристрастным и понимаешь, что Октавиан – это нечто новое для Рима. У меня есть основания считать, что у него целая армия агентов по всей Италии, усердно распространяющих сказку, что он похож на Цезаря, как похожи горошины в стручке. Как и Цезарь, он блестящий оратор, собирающий огромные толпы. Его амбиции не знают границ, вот почему через несколько лет он столкнется с очень сложной ситуацией, – серьезно сказал Аттик.

– Что ты имеешь в виду? – в недоумении спросил Антоний.

– Когда египетский сын Цезаря вырастет, он будет обязан приехать в Рим. Мои египетские агенты сообщают, что мальчик очень похож на Цезаря, и не только внешне. Он – чудо. Его мама твердит, что все, чего она хочет для Цезариона, – это безопасный трон и статус друга и союзника римского народа. Возможно, это и так. Но если он похож на Цезаря и Рим увидит его, он легко отберет и Рим, и Италию, и легионы у Октавиана, который в лучшем случае лишь имитация Цезаря. На тебя это не повлияет, потому что к тому времени тебя заставят уйти в отставку. Сейчас Цезариону едва исполнилось девять лет. Но в тринадцать-четырнадцать лет он будет считаться взрослым человеком. Борьба Октавиана с тобой и Секстом Помпеем померкнет в сравнении с Цезарионом.

– Хм, – хмыкнул Антоний и переменил тему.

Тревожный обед, при том что аппетит Антония не пострадал. Подумав немного, Антоний выкинул из головы критику Аттиком его собственного поведения. Откуда старику знать, что за проблемы у Антония в связи с Октавианом? В конце концов, ему уже семьдесят четыре года, и, несмотря на сохранившуюся подвижность и деловую хватку, у него, возможно уже начинает развиваться старческое слабоумие.

Но Антоний не мог забыть того, что Аттик говорил о Цезарионе. Хмурясь, он вспомнил свое трехмесячное пребывание в Александрии. С тех пор прошло больше двух лет. Неужели и правда Цезариону уже почти девять? Тогда это был красивый маленький мальчик, готовый на все, от охоты на гиппопотама до охоты на крокодила. Бесстрашный, как и Цезарь. Он стал опорой для Клеопатры, несмотря на его возраст, хотя это не удивило Антония. Она была эмоциональна и не всегда мудра, в то время как ее сын был… Каким он был? Более жестким, это определенно. А каким еще? Антоний не знал.

Ох, почему у него всегда не хватало терпения писать письма? Клеопатра время от времени писала ему, и от него не ускользнуло, что ее письма в основном посвящены Цезариону, его одаренности, врожденному авторитету. Но Антоний не придавал ее словам большого значения, считая это болтовней безумно любящей матери. У него мелькнуло желание поехать в Александрию и самому посмотреть, каким становится Цезарион, но в данный момент это было невозможно. Хотя, подумал он, для него будет огромным удовольствием обнаружить, что у Октавиана есть соперник, которого надо бояться больше, чем Марка Антония.

Он сел и стал писать письмо Клеопатре.

Дорогая моя девочка, я думаю о тебе, сидя здесь, в Афинах, фигурально говоря, полным импотентом. В буквальном смысле такое состояние меня еще не посетило, спешу добавить, и я чувствую, как мой лучший друг, устроившийся у меня в паху, начинает шевелиться, когда я вспоминаю тебя и твои поцелуи. Чувствуешь, как Афины улучшили мой литературный стиль? Здесь нет больше никаких занятий, кроме чтения, патронажа Академии и других философских мест и бесед с такими людьми, как Тит Помпоний Аттик, который приходит обедать.

Неужели действительно Цезариону скоро будет девять лет? Наверное, так, но мне жаль, что я пропустил два драгоценных года его детства. Поверь, что я приеду к тебе, как только смогу. Моим двойняшкам, наверное, скоро будет по два года. Как быстро летит время! Я вообще их еще не видел. Я знаю, ты назвала моего мальчика Птолемеем, а девочку Клеопатрой, но я думаю о них как о Солнце и Луне, поэтому, может быть, когда к тебе придет Ха-эм, ты официально назовешь моего мальчика Птолемей Александр Гелиос, а мою девочку Клеопатра Селена? Он уже шестнадцатый Птолемей, а она уже восьмая Клеопатра, поэтому лучше, если у них будут собственные имена, правда?

В будущем году я определенно приеду в Антиохию, хотя у меня может не остаться времени на Александрию. Без сомнения, ты слышала, что Публий Вентидий нарушил мой приказ, начав войну и выгнав парфян из Сирии? Мне это не понравилось, потому что попахивает спесью. Вместо того чтобы сажать Ирода на трон, он пошел к Самосате, которая, как мне сообщили, закрыла ворота, готовая к осаде. Но этот город наверняка размером с деревню, так что через неделю он сдастся.

Октавия замечательная, хотя иногда мне хочется, чтобы в ней было хоть чуточку несносности ее брата. Есть что-то пугающее в женщине, у которой нет недостатков, а у нее недостатков нет, даю слово. Если бы она хоть иногда жаловалась, я бы лучше думал о ней, ведь я уверен, она думает, что я недостаточно времени провожу с детьми, из которых только трое мои. В таком случае почему это не высказать? Но нет, только не Октавия! Она лишь посмотрит на тебя печальными глазами. Но, несмотря ни на что, я считаю, что мне повезло с женой. Во всем Риме нет женщины желаннее. Мне очень завидуют, даже мои противники.

Пиши мне хоть изредка и сообщай, как у тебя дела и как поживает Цезарион. Аттик поделился со мной своим мнением о нем и о его родстве с Октавианом. Намекнул, что в будущем Октавиану может грозить опасность от него. Не посылай его в Рим, пока я не смогу сопровождать его. Это приказ, и не следуй примеру Вентидия. Твой мальчик слишком похож на Цезаря, чтобы встретить теплый прием со стороны Октавиана. Ему понадобятся союзники в Риме и сильная поддержка.

В конце мая Антоний получил от Октавиана письмо на обычную тему – трудности с Секстом Помпеем и запасы зерна. А еще в этом письме Октавиан умолял Антония немедленно встретиться в Брундизии. Недовольный, в сопровождении только эскадрона германских всадников, Антоний покинул Афины и отправился в Коринф, чтобы оттуда на пароме добраться до Патр. Но перед отъездом он в раздражении выложил все свои обиды Деллию, начиная с недовольства Вентидием.

– Он все еще сидит у Самосаты, тянет с осадой! Прямо-таки второй Цицерон! Весь Рим знал, что он не способен придумать, как поймать лису в курятнике, даже если ловить ее будет Помптин.

– Цицерон? – недоверчиво переспросил Деллий, сбитый с толку. Он был слишком молод, чтобы помнить многое из ранних деяний Цицерона. – Когда же этот великий адвокат вел осаду? Я впервые слышу о его военных подвигах.

– Через десять лет после того, как он побывал консулом, он уехал управлять Сицилией и увяз с осадой на востоке Каппадокии – осаждал сущую деревню под названием Пинденисс. Ему и Помптинию понадобились годы для взятия этого городишки.

– Понимаю, – сказал Деллий, и он действительно кое-что понял, но не про осаду, проводимую самым невоенным консулом Рима. – Мне казалось, Цицерон был хорошим губернатором.

– О да, если тебе нравится человек, который лишил римских деловых людей возможности получать прибыли с провинций. Но дело не в Цицероне, Деллий. Дело в Вентидии. Надеюсь, к тому времени, как я возвращусь со встречи с Октавианом, он разнесет ворота Самосаты и будет считать трофеи.

Антоний отсутствовал не так долго, как ожидал Деллий, но он успел придумать сплетню к тому времени, когда триумвир Востока влетел в афинскую резиденцию в гневе на Октавиана, который не явился на встречу и даже не сообщил почему. К обиде прибавилось и оскорбление, потому что Брундизий снова отказался опустить цепь, загораживающую гавань, и впустить Антония. Вместо того чтобы пойти в другой порт и высадиться там, Антоний развернулся и возвратился в Афины, уязвленный до глубины души.

Деллий слушал его излияния вполуха, он привык к ненависти Антония к Октавиану и уже не обращал на нее внимания. Это был обычный взрыв возмущения, а не одно из длящихся неделю буйств, которые привели бы в ужас даже Гектора. Поэтому Деллий ждал, когда наступит период затишья после криков и неистовства. Выпустив пар, Антоний снова принялся за дела, словно этот взрыв пошел ему на пользу.

В это время большую часть его работы составляло принятие очень важных решений – какие люди будут править во многих царствах и княжествах на Востоке. Это были места, которыми Рим не управлял самолично как провинциями. В частности, Антоний был твердо убежден, что нужны цари-клиенты, а нелишние провинции. Мудрая политика, согласно которой местные правители наследуют право собирать налоги и дани.

Стол его был завален докладами о кандидатах. На каждого кандидата имелось досье, которое предстояло тщательно изучить. Антоний часто запрашивал дополнительную информацию и иногда приказывал тому или иному кандидату явиться в Афины.

Однако вскоре он опять, с тем же недовольством вернулся к теме Самосаты и осады.

– Уже конец июня, а от него ни слова, – зло сказал Антоний. – Вентидий с семью легионами сидит перед городом размером с Арицию или Тибур! Это же позор!

Появился шанс отплатить Вентидию за тот унизительный разговор в Тарсе! И Деллий нанес удар.

– Ты прав, Антоний, это позор. Во всяком случае, судя по тому, что я слышал.

Удивленный Антоний пристально посмотрел на грустное лицо Деллия. Любопытство пересилило раздражение.

– Что ты имеешь в виду, Деллий?

– Что блокада Самосаты Вентидием – это позор. По крайней мере, примерно так выразился мой информатор из шестого легиона в своем последнем письме. Я получил его вчера, удивительно быстро.

– Имя этого легата?

– Извини, Антоний, я не могу назвать его тебе. Я дал слово, что не буду разглашать мой источник информации, – тихо сказал Деллий, опустив глаза. – Мне сообщили это под большим секретом.

– Ты можешь открыть мне причину такого мнения?

– Конечно. Осада Самосаты никуда не приведет, потому что Вентидий получил взятку в тысячу талантов от Антиоха из Коммагены. Если осада продолжится довольно долго, Антиох надеется, что ты прикажешь Вентидию и его легионам собраться и уйти.

Пораженный, Антоний долго молчал. Затем со свистом, сквозь зубы втянул воздух, сжал кулаки.

– Вентидий получил взятку? Вентидий?! Нет! Твоя информация неверна.

Маленькая голова печально закачалась из стороны в сторону, как у змеи.

– Я понимаю твое нежелание слышать плохое о старом товарище по оружию, Антоний, но скажи мне вот что: с чего бы мой друг из шестого легиона стал врать? Какая ему от этого выгода? Более того, оказывается, о взятке знают все легаты в семи легионах. Вентидий не делал из этого секрета. Он сыт Востоком по горло и жаждет вернуться домой, чтобы отметить свой триумф. Ходит также слух, что он подправил бухгалтерские книги, которые послал в казначейство вместе с трофеями всей его кампании. В результате он взял себе еще тысячу талантов из трофеев. Самосата бедный город, и Вентидий знает, что не много получит в случае ее взятия, так зачем вообще ее брать?

Антоний вскочил, крикнул своего управляющего.

– Антоний! Что ты хочешь делать? – бледнея, спросил Деллий.

– Что делает главнокомандующий, когда его заместитель предает его доверие? – резко ответил Антоний.

Появился испуганный управляющий.

– Да, господин?

– Уложи мой сундук, включая доспехи и оружие. И где Луцилий? Он мне нужен.

Управляющий поспешил удалиться. Антоний зашагал по комнате.

– Что ты собираешься делать? – снова спросил Деллий, покрываясь потом.

– Поеду в Самосату, конечно. Ты можешь поехать со мной. Будь уверен, я докопаюсь до истины.

Вся жизнь промелькнула перед глазами Деллия. Он пошатнулся, издал булькающий звук и рухнул на пол в конвульсиях. Антоний упал на колени возле него и закричал, чтобы позвали врача. Врач пришел только через час. К тому времени Деллия положили на кровать явно в плохом состоянии.

Антоний не остался с ним. Как только Деллия унесли, он стал отдавать приказы Луцилию и проверять, знают ли слуги, как надо собирать вещи для кампании, – что за дурацкое решение не иметь своего денщика или квестора!

Вместе с врачом вошла взволнованная Октавия.

– Антоний, дорогой, в чем дело?

– Через час я уезжаю в Самосату. Луцилий нашел корабль, который я могу нанять до Порта Александра. Это на Исском заливе, ближайший порт. – Он поморщился, вспомнив, что должен поцеловать ей руку. – Оттуда мне придется проехать триста миль, meum mel. Если подует южный ветер, то плавание займет почти месяц, но если ветра не будет, то больше двух месяцев. Добавь еще поездку по суше, и получится два-три месяца, чтобы добраться туда. О неблагодарный Вентидий! Он предал меня.

– Я отказываюсь верить этому, – сказала Октавия, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. – Вентидий честный человек.

Антоний устремил взгляд поверх головы Октавии на врача, склонившегося в поклоне на дрожащих ногах.

– Кто ты? – строго спросил Антоний.

– О, это Фемистофан, врач, – объяснила Октавия. – Он только что осмотрел Квинта Деллия.

Антоний удивился. Он совершенно забыл о Деллии.

– Ах да! Как он? Жив еще?

– Да, господин Антоний, он жив. Я думаю, это приступ печени. Ему удалось сказать мне, что сегодня он должен ехать с тобой в Сирию. Но он не может – я категорически против этого. Ему нужно делать припарки из древесного угля, медянки, асфальта и масла. Прикладывать к груди семь раз в день, а также регулярно очищать кишечник и делать кровопускание, – перечислил трепещущий от страха врач. – Лечение дорогое.

– Да, ему лучше оставаться здесь, – сказал Антоний, недовольный тем, что Деллий не сможет указать ему на болтливого легата. – Обратись к моему секретарю Луцилию за гонораром.

Еще объятие и поцелуй Октавии – и Антоний ушел. Она стояла ошеломленная, потом пожала плечами и улыбнулась.

– Ну вот, до зимы я его уже не увижу, – сказала она. – Я должна сказать об этом детям.

Наверху, лежа в безопасности в кровати, Деллий благодарил всех богов, что надоумили его упасть в обморок. Фемистофан сказал, что у него сильное физическое недомогание, пусть даже без острой боли. Небольшая цена за спасение. Деллий не рассчитывал, что Антоний отправится в Самосату. С чего бы, если он пальцем не пошевелил, чтобы выгнать парфян? Может быть, стоит подумать о том, чтобы чудом исцелиться и провести несколько месяцев в Риме, налаживая отношения с Октавианом?

Дул все-таки южный ветер, и корабль без груза, только с Антонием и его имуществом на борту, смог позволить себе две смены гребцов. Но южный ветер не был идеальным, а капитану корабля не нравилось открытое море, поэтому он все время держался берега, не теряя из вида Ликии до самого Порта Александра. Хорошо, что Помпей Великий выгнал всех пиратов из пещер и укреплений вдоль побережья Памфилии и Киликии Трахеи, думал беспокойный Антоний. Иначе его схватили бы и потребовали выкуп, как это было со многими римлянами, включая и бога Юлия.

Из-за качки даже читать было трудно. Хотя на Нашем море не случалось огромных океанских волн, оно было переменчиво, а в шторм могло быть опасным. По крайней мере, летом не нужно опасаться штормов, это лучшее время года для плавания. Единственным способом успокоить свое нетерпение была игра в кости с командой на мелочь, в пределах нескольких сестерциев. Но даже в этом случае Антоний старался не проигрывать. А еще он постоянно ходил по палубе, тренировал мускулы, поднимая бочки с водой и делая другие упражнения. Почти каждую ночь капитан настаивал на том, чтобы зайти в порт или встать на якорь где-нибудь у пустынного берега. Это было семисотмильное плавание со скоростью тридцать миль в день в хорошую погоду. Временами Антонию казалось, что он никогда не попадет туда, куда ему нужно.

Если ничто не помогало, он, облокотясь на поручни, смотрел на море, надеясь увидеть какое-нибудь гигантское морское чудовище, но ближе всего ему удалось увидеть больших дельфинов, которые выпрыгивали из воды и резвились вокруг корпуса корабля, играя между двух рулевых весел и пролетая мимо, как морские зайцы. Потом Антоний обнаружил, что, когда он долго смотрит на море, это порождает в нем чувство одиночества, заброшенности, усталости и разочарования. Он не понимал, что с ним происходит.

В конце концов он решил, что предательство Вентидия разрушило какую-то часть его стержня, наполнило его не привычной яростью, поднимающей в нем боевой дух, а черным отчаянием. «Да, – думал Антоний, – я страшусь встречи с ним. Я очень боюсь получить доказательство его вероломства прямо у меня под носом. Как мне поступить? Уволить его, конечно. Отослать в Рим, и пусть он отметит свой проклятый триумф, которого так жаждет. Но кем я его заменю? Какой-нибудь скулящей дворняжкой вроде Сосия? А кем, кроме Сосия? Канидий хороший человек. И мой родственник Каниний. Но… если уж Вентидий мог принять взятку, то почему этого не может сделать любой из них, не связанный со мной годами, проведенными в Дальней Галлии и в гражданских войнах Цезаря? Мне сорок пять, а остальные лет на десять – пятнадцать моложе меня. Кальвин и Ватия на стороне Октавиана, а также, как мне сказали, Аппий Клавдий Пульхр, самый ценный консул после Кальвина. Может быть, в этом суть всего? В неверности. В предательстве».

Точно через месяц его корабль пристал у Порта Александра, и надо было позаботиться о лошадях для слуг. Антоний взял с собой своего серого в яблоках государственного коня, высокого и достаточно сильного, чтобы выдержать его. Продолжая пребывать в таком сером, мрачном настроении, он направился в Самосату.

Каковая, когда он подошел к Евфрату, возвышалась вдали, как черная стена. Потрясенный Антоний понял, что Самосата – большой город с такими же стенами, как в Амиде, ибо он принадлежал ассирийцам, когда они правили всей этой частью мира. Гладкие, необыкновенно высокие стены из черного базальта – греки называли его циклопическим, – неприступные для таранов или осадных башен. В этот момент Антоний понял, что Деллий обманул его. Но он не знал, сделал ли это Деллий намеренно или просто был введен в заблуждение своим корреспондентом из Шестого легиона. Это была не каппадокийская деревня на туфовом утесе. Такая задача показалась бы пугающей даже Цезарю, с его непревзойденным опытом осад. Ничто из виденного Вентидием в войнах Цезаря не могло подготовить его к этому.

Однако продолжала оставаться возможность, что Вентидий все-таки взял взятку. Весь в напряжении, сердитый, Антоний отвел коня в лагерь, построенный рядом со штабом генерала.

Вентидий, крепкий для своего возраста мужчина с тугими седыми кудрями, превращавшими его голову в нечто, напоминавшее каракуль, вышел узнать, чем вызван шум. Лицо его засияло.