Текст книги "Эндшпиль Маккабрея"
Автор книги: Кирил Бонфильоли
Жанр:
Иронические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Этот последний кафкианский штришок окончательно меня доконал – я поддался приступу истерического хихиканья. Никто на меня и не смотрел: помощник шерифа уползал прочь, сам шериф проверял документы парочки, а парочка смотрела сквозь шерифа. Затем уполз и шериф. Я взял себя в руки.
– Каково значение подобной интрузии? – спросил я, не прекращая хихикать, словно окончательно спятившая тварь. Парочка была очень вежлива – они просто сделали вид, что не услышали меня, и уселись рядышком за шерифский стол. Они были поразительно похожи: те же костюмы, те же прически, те же аккуратные плоские чемоданчики, те же неприметные вздутия под изящно скроенными левыми мышками. Они походили на младших братьев полковника Блюхера. По-своему, по-тихому, они, вероятно, были весьма зловещими людьми. Я собрался и прекратил хихикать. Джоку, судя по всему, они совсем не понравились – он задышал через нос, а это верный знак.
Один из парочки вытащил маленький проволочный магнитофон, кратко его проверил, выключил и откинулся на спинку, сложив руки на груди. Второй извлек тонкую манильскую папку, с легким интересом прочел содержимое и откинулся на спинку, сложив руки на груди. Ни разу не посмотрели они друг на друга, не посмотрели и на Джока. Сначала некоторое время они смотрели на потолок, словно потолки им в новинку, затем посмотрели на меня, словно я – отнюдь нет. Они смотрели на меня, как будто рассматривали меня во множестве каждый день, и пользы им от этого было совершенный ноль. Один, словно по неслышимой подсказке, наконец промолвил:
– Мистер Маккабрей, мы представляем маленькое Федеральное Агентство, о котором вы никогда не слышали. Мы подчиняемся непосредственно Вице-Президенту. Мы имеем возможность вам помочь. У нас сложилось мнение, что вам срочно требуется помощь, и мы можем сказать, что это мнение сложилось у нас по продолжительном изучении ваших действий последнего времени, которые представляются нам идиотскими.
– О, а, – слабо высказался я.
– Я должен сразу довести до вашего сведения, что нас не интересует обеспечение правопорядка как таковое; в действительности, означенный интерес зачастую вступает в конфликт с нашими конкретными обязанностями.
– Да, – ответил я. – А вам не знаком парень по фамилии полковник Блюхер? Или, если уж об этом зашла речь, другой парень – по фамилии Мартленд?
– Мистер Маккабрей, мы чувствуем, что на данной стадии развития событий наилучшим образом мы способны помочь вам только в том случае, если вы станете отвечать на наши вопросы, а не задавать свои. Несколько правильных ответов вытащат вас отсюда за десять минут; неправильные ответы или чрезмерное количество вопросов с вашей стороны заставят нас потерять к вам интерес, и мы как бы просто вернем вас в руки шерифа. Между нами и не для протокола, лично я не хотел бы задерживаться по обвинению в убийстве в этом округе. А вы, Смит?
Смит энергично затряс головой, плотно сжав губы.
– Валяйте, спрашивайте, – проблеял я. – Мне нечего скрывать.
– Что ж, даже это уже несколько нечистосердечно, сэр, однако не станем пока заострять внимание. Не будете ли вы добры для начала сообщить нам, что вы сделали с негативом и оттисками некой фотографии, ранее находившихся во владении у мистера Крампфа?
(А вам известно, что когда в старину моряк умирал прямо в море и мастер-парусник зашивал его в брезентовую рубашку вместе с якорной скобой, перед тем как предать его тело глубинам, последний стежок по обычаю делался через нос трупа? Чтобы дать ему последний шанс ожить и заорать. Вот в тот миг я ощутил себя таким моряком. Я ожил и заорал. Этот последний стежок наконец пробудил меня от каталептического транса, в котором я, должно быть, пребывал уже много дней. Очень, очень много народу очень, очень много знает о моих делишках: игра окончена, все известно, бога в небе нет, сонная улитка лишилась своего терна, а Ч. Маккабрей остался «дан ля пюре нуар». [178]178
«В черном пюре», на бобах (искаж. фр.).
[Закрыть] Он был туп.)
– С каким негативом? – лучезарно спросил я.
Они устало переглянулись и вместе начали собирать вещи. Я по-прежнему был туп.
– Стойте! – вскричал я. – Как глупо с моей стороны. Негатив. Да, конечно. Фотографический негатив. Да. О да-да-да. Вообще-то я его сжег – слишком опасно такое с собой носить.
– Мы рады, что вы это сказали, сэр, поскольку у нас есть основания полагать, что это правда. В действительности мы обнаружили следы пепла в э... причудливой ножной ванне в личной ванной комнате мистера Крампфа.
Вы согласитесь, я уверен, что сейчас было не время распространяться о приятностях французской сантехники.
– Ну вот видите, видите ли, – сказал я.
– Сколько оттисков, мистер Маккабрей?
– Я сжег два с негативом; мне известен еще только один в Лондоне, а из него вырезаны все лица – осмелюсь предположить, это вам прекрасно известно.
– Благодарю вас. Мы опасались, что вы сделаете вид, будто вам известны и другие, чтобы таким образом попытаться себя обезопасить. Это никак бы вас не обезопасило, а нам дало бы значительный повод к смущению.
– А, ну хорошо.
– Мистер Маккабрей, вы не задавали себе вопрос, как нам удалось так быстро оказаться здесь после убийства?
– Послушайте, я же сказал, что буду отвечать на ваши вопросы, и я буду; если у меня есть что выкладывать, я с радостью это выложу – мужество мне уже изменило. Но если вы хотите, чтобы я сам себе задавал вопросы, сначала вы должны меня чем-то накормить и напоить. Для еды сойдет что угодно; а напиток у меня в приемной, если Кинг-Крнг и Годзилла это все еще не разворовали. О, и мой камердинер, само собой, тоже в чем-то нуждается.
Один из парочки высунул голову в коридор и что-то пробормотал; появилось мое виски, не слишком истощенное, и я жадно присосался к горлышку, потом передал бутылку Джоку. Мальчики в костюмах от «Братьев Брукс» ничего не захотели – вероятно, живут на воде со льдом и канцелярских кнопках.
– Нет, – продолжил я. – Я не задавался таким вопросом. Если бы я начал себя расспрашивать о событиях последних тридцати шести часов, мне бы, вероятно, пришлось заключить, что существует всемирный анти-Маккабрейский заговор. Но скажите мне, если это вас приободрит.
– Мы не очень расположены что-либо вам говорить, мистер Маккабрей. Мы просто хотели услышать, что скажете вы. Пока нам нравятся ваши ответы. А теперь расскажите нам, как вы лишились «роллс-ройса». – В этот момент они включили магнитофон.
Я честно рассказал им о столкновении, но слегка изменил последующие события и красочно живописал отважную попытку Джока спасти «бьюик», когда он покачивался на самом краю; затем – как мы хотели откатить «роллс» на дорогу, как бешено вращались колеса, крошилась обочина и как наша машина отправилась в конце концов к «бьюику».
– А ваш чемодан, мистер Маккабрей?
– Блистательное присутствие духа, проявленное Джоком, – выхватил его из салона в последний миг.
Они выключили магнитофон.
– Мы не обязательно всему этому верим, мистер Маккабрей, но опять же – вышло так, что именно эта история нам и нужна. Теперь – имеется ли при вас еще что-либо, каковое вы намеревались доставить мистеру Крампфу?
– Нет. Слово чести. Обыщите нас.
Они снова принялись изучать потолок: времени девать им явно было некуда.
Позднее дверь стукнула, и помощник шерифа внес бумажный пакет с едой; я едва не лишился чувств от дивного аромата гамбургеров и кофе. Мы с Джоком съели оба по два гамбургера; нашим дознавателям вид порций не понравился. Они бережно оттолкнули их подальше от себя ноготками – в унисон, будто отрепетировали. В пакете еще была картонка с чили, чтобы мазать на гамбургеры. Я увлекся, но этот соус портит вкус виски, изволите ли видеть.
Не особо припоминаю остальные вопросы, если не считать того, что длились они долго и некоторые звучали на удивление смутно и общо. Иногда включался магнитофон, иногда нет. Может быть, все время работал другой – в одном из чемоданчиков. У меня сложилось впечатление, что парочке это все изрядно уже наскучило, но к тому времени мне так хотелось спать от еды, выпивки и измождения, что сосредоточиться я мог лишь с большим трудом. По большей части я просто говорил им правду – такой курс для постановки в тупик своих оппонентов рекомендовал сэр Генри Уоттон [179]179
Сэр Генри Уоттон (1568-1639) – английский дипломат и писатель
[Закрыть] (еще один человек, отправившийся за границу лгать). А другой парняга как-то раз сказал: «Если желаете сохранить свой секрет, оберните его искренностью». [180]180
Шотландский поэт и эссеист Александр Смит (1830-1867) о французском философе Мишеле де Монтене (1533-1592).
[Закрыть] Я и оборачивал – не скупясь. Но знаете, если играешь нечто вроде фуги истиной и лицемерием, через некоторое время как бы теряешь хватку и реальность ускользает.
Отец всегда предостерегал меня против лжи там, где хватит и правды; он довольно рано распознал, что меня подводит память – неотъемлемый инструмент лжеца. «Более того, – говаривал он, – ложь – произведение искусства. А мы произведения искусства продаем, а не раздариваем. Сторонись лжи, сын мой». Вот поэтому я никогда не лгу, продавая искусство. При покупке – другое дело, разумеется.
Как я уже говорил, они задавали множество довольно смутных вопросов, и некоторые, очевидно, относились к делу непосредственно. Учтите, я не был так уж сильно уверен, в чем вообще это дело состоит, поэтому, быть может, я тут и не судья. Их интересовал Фугас, хотя они, похоже, знали про него заведомо больше, чем я. С другой стороны, они, судя по всему, не слыхали, что он умер; вот это забавно, да. В разговоре я несколько раз упоминал полковника Блюхера – даже пытался произнести его фамилию как «Блукер», – но они не реагировали.
И вот наконец-то парочка принялась запихивать оборудование в свои парные чемоданчики, будто дело закрыто, что моментально меня насторожило: главный вопрос явно будет задан небрежно, походя, когда они поднимутся и направятся к двери.
– А скажите, мистер Маккабрей, – спросил один небрежно, походя, когда они оба поднялись и направились к двери, – что вы думаете о миссис Крампф?
– Сердце ее, – горько ответствовал я, – что плевок на ладони, по которой шлепает дикарь, – никак не скажешь, куда он полетит.
– Это очень мило, мистер Маккабрей, – сказал один, понимающе качая головой. – Это М.Ф. Шил, [181]181
М.Ф. Шил (Мэттью Фиппс Шилл, 1865-1947) – английский писатель-романтик, мистик.
[Закрыть] не так ли? Верно ли я понимаю, что вы считаете ее в какой-то мере ответственной за ваши нынешние затруднения?
– Разумеется, считаю – я же не полный, черт возьми, идиот. Или «лох», как тут у вас принято выражаться, я полагаю.
– А вот здесь вы можете ошибаться, – мягко произнес второй агент. – У вас нет ни единого обоснованного довода, чтобы предполагать, будто миссис Крампф неискренна в своих чувствах к вам; и уж совершенно точно никаких оснований предполагать, будто она вас подставила.
Я зарычал.
– Мистер Маккабрей, мне бы не хотелось выглядеть неуместно дерзким, но могу ли я спросить, насколько обширен ваш опыт общения с женщинами?
– Некоторые мои лучшие друзья – женщины, – рявкнул я, – хотя мне бы определенно не хотелось, чтобы моя дочь вышла за какую-нибудь замуж.
– Понимаю. Что ж, мне кажется, нам нет нужды задерживать вас в поездке и дальше, сэр. Шерифу будет сказано, что вы не убивали мистера Крампфа, и поскольку вы, судя по всему, более не являетесь для Вашингтона компрометирующим фактором, нас пока вы больше не интересуете. Если окажется, что мы не правы, мы э-э... найдем способ вас отыскать, разумеется.
– Разумеется, – согласился я.
Пока они шли через кабинет, я отчаянно рылся в своем бедном обалдевшем мозгу – ив конечном итоге выудил здоровенный и заскорузлый вопрос, который еще не был задан.
– Так кто же убил Крампфа? – спросил я.
Они помедлили и пусто глянули на меня.
– У нас нет ни малейшего понятия. Мы приехали сюда, чтобы сделать это самим, но теперь большого значения это не имеет.
Отрадная прощальная реплика, согласитесь.
– Можно мне еще капельку виски, мистер Чарли?
– Да, конечно, Джок, угощайся; он вернет на твои щеки розочки.
– Спс. Глуг, чмок. Арргх. Ну что, значицца, все в порядке, нет, мистер Чарли?
Я свирепо развернулся к нему.
– Разумеется, ничего ни в каком не порядке, мудоклюй, эти два громилы намерены раздавить нас, как только мы отъедем подальше. Послушай, ты думаешь, что эти помощники тут – свиньи? Да они, дьявол их задери, просто суфражистки рядом с теми двумя сладкоречивыми убийцами; это же подлинные президентские устранители проблем, и проблема здесь – мы с тобой.
– Не поал. Чё ж они тада нас сразу не устранили?
– Ох господи ты боже мой, Джок, смотри: устранил бы нас мистер Мартленд, если бы ему это было на руку?
– Ну, еще б.
– Но стал бы он это делать прямо в полицейском участке на Хаф-Мун-стрит перед законными лягашами?
– Не-а, чё б? Ой, я поал. У-уу.
– Прости, что назвал тебя мудоклюем, Джок.
– Ничё, мистер Чарли, вы чутка разволновальсь, я пмаю.
– Да, Джок.
Вошел шериф и вернул нам содержимое наших карманов, включая мой «банкирский особый». Патроны лежали в отдельном конверте. Шериф уже не был изыскан – он очень сильно нас ненавидел.
– Я получил инструкции, – произнес он так, будто сплевывал рыбьи кости, – не привлекать вас за убийство, которое вы вчера совершили. Снаружи вас ждет такси, и мне бы хотелось, чтобы вы в него сели, убрались из этого округа и больше никогда сюда не возвращались. – Он очень плотно зажмурился и глаз больше не раскрывал, будто надеялся проснуться в совершенно другом временном потоке – где Ч. Маккабрей и Дж. Конда никогда не рождались.
Мы на цыпочках вышли.
Помощники стояли в приемной – гордо, с бессмысленными ухмылками, что свойственны их породе. Я подошел поближе к тому, что был крупнее и мерзотнее.
– Твои мать и отец встретились только один раз, – осмотрительно сказал я. – Из рук в руки перешли деньги. Вероятно, дайм.
Толкая дверь на улицу, Джок спросил:
– А дайм – эт скока в английских деньгах, мистер Чарли?
На обочине, испуская газы, сотрясался огромный взъерошенный автомобиль. Водитель, явный алкоголик, сообщил нам, что вечерок стоит отменный, и я не нашел в душе сил ему перечить. Пока мы садились, он объяснил, что по дороге ему надо подобрать еще одного пассажира, и вона она как раз стоит на том углу, сладенькая и сочненькая девчоночка, лучше и не пожелаешь.
Она втиснулась меж нами, натянув минимальную ситцевую юбчонку на шаловливые ляжки в ямочках и улыбнувшись нам, аки падший ангел. Чтобы отвлечь мозг от его хлопот, ничто не годится так, как хорошенькая девчушка, особенно если, судя по внешности, ее можно поиметь. Она сообщила нам, что ее зовут Гретель Бохплутт, и мы ей поверили – то есть не могла же она такое имя сочинить, правда? – а Джок споил ей последние глотки из бутылки. Она сказала, что объявляет это безумством – пить пойло, или произнесла какие-то слова в том же смысле. Славные маленькие грудки она носила под самым подбородком, как это делали в пятидесятых, – вы-то, конечно, помните. Короче, мы быстро и крепко подружились и уже отъехали от города на десять миль, когда машина у нас за спиной врубила сирену и прижала нас к обочине. Съезжая вбок и останавливаясь, наш таксист хихикал. Официальное авто с визгом и сотрясением преградило нам дальнейший путь, и наружу выпрыгнули двое тех же помощников шерифа, с теми же ухмылками на рожах тыча в нас теми же пистолетами.
– Иже еси! – сказал Джок – фраза, которую я неоднократно просил его больше никогда не употреблять. – Ну чё еще?
– Вероятно, забыли уточнить, у какого мастера я стригусь, – смело предположил я. Но дело было не в прическе.
Они распахнули дверцу и обратились к нашей Южной Красотке.
– Прош прощ, мисс, вам сколько лет?
– Ай брось, Джед Таттл, – фыркнула она. – Ты ж знаешь, скока, так же точно, как...
– Сколько, Грета? – рявкнул помощник.
– Скор четы-ырцать, – жеманно протянула она, кокетливо надув губки.
Сердце мое упало.
– Так, ладно, грязные извращенцы, – вон! – сказал помощник.
По дороге обратно в участок они нас не били – дежурство заканчивалось, им было некогда. Они просто закупорили нас в Обезьяннике.
– Утром увидимся, – с приятностью в голосе сказали они.
– Я требую совершить телефонный звонок.
– Может, утром, когда проспишься.
И даже не пожелав нам спокойной ночи, они нас покинули.
Обезьянник – это такой куб, состоит из одних решеток, если не считать кафельного пола, покрытого тонкой коркой старой рвоты. Единственная мебель – открытое пластиковое ведро, которое в последнее время не опорожняли. С потолка в вышине безжалостно изливались несколько киловатт флуоресцентного освещения. Я просто не мог подобрать адекватных слов, но Джок оказался на высоте.
– Ебать их дротиком в очко, – изрек он.
– Справедливо.
Мы переместились в тот угол, что был подальше от параши, и оперли свои усталые тела на прутья решетки. Гораздо позже появился ночной дежурный – огромный престарелый жиряй с раздутой, как задница епископа, физиономией, весь румяный, круглый и жаркий. Постоял у Обезьянника, принюхался со страдальческим выражением носа.
– Воняете, как пара хряков или тип-тово, – сказал он, покачивая здоровенной башкой. – Никада не пмал, как это взроссый члаэк мож так дойти до ручки. Я и сам, поди, выпиваю, но уж так не усираюсь, как пара хряков или тип-тово.
– Это не мы смердим, – вежливо ответил я, – а преимущественно вот эта посудина. Как вы считаете, вы не могли бы ее отсюда унести?
– Не-а. У нас на такое уборщца, а она уже домой пшла. Да и унесу я, скажем, бадью – блевать вы куда будете?
– Нам не хочется тошнить. Мы не пьяны. Мы британские дипломаты, и мы заявляем настоятельный протест против подобного обращения, разразится грандиозный скандал, если мы отсюда немедля не выйдем, и почему бы вам не позволить нам сделать звонок и тем самым не оказать самому себе небольшую услугу?
Он тщательно огладил свою неохватную физиономию – всю целиком; это заняло довольно-таки времени.
– Не-а, – наконец произнес он. – Тут над шерифа спрашивать, а он уже домой пшел. Он не в восторге, если его дом беспокоят, разве что белого пришьют.
– Ну так хотя бы дайте нам то, на чем можно сидеть, – хоть это вы можете? Я к тому, что посмотрите на пол! А этот костюм стоил мне э... четыреста долларов.
Это его расшевелило – вот наконец тема, которую он мог постичь. Он подошел ближе и тщательно всмотрелся в мое одеяние. Тщась снискать его благоволения, я выпрямился и, раскинув руки, совершил перед ним пируэт.
– Сынок, – наконец проговорил он. – Тя ограбили. Чего там, в Альбукерке ты мог бы точ такой же оттопырить се за сто воссьт пя.
Однако перед уходом он, качая головой, все же сунул нам между прутьев пачку газет. Один из истинных джентльменов Природы, я бы сказал.
Мы разостлали газеты по наименее сквамозному участку пола и прилегли; на уровне земли пахло не так уж плохо. Сон милосердно долбанул меня, не успел я ужаснуться тому, что готовит мне завтра.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯСолнце взошло, подобно огромной пьяной и красной роже, и вгляделось в мое лицо. При ближайшем рассмотрении оно оказалось огромной пьяной и красной рожей, что вглядывалась в мое лицо. Кроме того, рожа липко улыбалась.
– Просыпайсь, сынок, – говорил мне ночной дежурный. – У тя гости – и у тя залог!
Я вскочил на ноги и быстренько уселся снова, взвизгнув от боли в почках. Дежурному я разрешил мне помочь, Джок управился с подъемом самостоятельно – у служителя законности он даже времени спрашивать не станет. За тушей дежурного костляво высился длинный и печальный человек: он изо всех сил пытался выжать улыбку изо рта, сконструированного лишь для отказов в кредите. Выплатив только несколько ярдов длинной руки, к концу которой была привинчена узловатая пятерня, он неубедительно потряс мою руку. На какой-то миг я решил, что узнал его.
– Крампф, – произнес он.
Я изучил слово, но завязке разговора оно послужить никак не могло.
Наконец я переспросил:
– Крампф?
– Доктор Милтон Крампф III, – признал он.
– Ох, извините. Ч. Маккабрей.
Мы отпустили руки друг друга, но продолжали бормотать любезности.
Ночной дежурный тем временем громоздился вокруг меня, стряхивая с моего костюма налипшие кусочки мерзости.
– Отоссытесь, – в конце концов прошипел я, – это слово хорошо приспособлено для шипения.
Нам с Джоком следовало умыться. Крампф сказал, что он тем временем завершит процедуры выпуска под залог и заберет наши пожитки. В умывальной я спросил Джока, не удалось ли ему еще извлечь ключ от нашего чемодана.
– Господи, мистер Чарли, я ж проглотил его только в обед, правда? Я с тех пор еще не ходил.
– Да, верно. Послушай, а как бы попытаться ты бы сейчас не мог?
– Нет, не мог бы. Я только-только думал, смогу или нет, и понял, что не смогу. Наверно, тут вода другая – она всегда меня крепит.
– Чепуха, Джок, ты прекрасно знаешь, что не пьешь воду. Много ли чили ты употребил со своими гамбургерами?
– Это чего – острое такое? Ну.
– О, веллико-лепно.
Ночной дежурный выплясывал вокруг меня, извиваясь от извинений: судя по всему, один из помощников шерифа прихватил с собой мой пистолет, чтобы утром завезти его в судебную лабораторию. Плохая новость, потому что единственным нашим оружием оставался «люгер» Джока в чемодане, ключ от которого пребывал «ин петто». [183]183
«В груди», в секрете (ит.). Так говорилось о кардиналах, назначавшихся Папой Римским, чьи имена не оглашались в консистории.
[Закрыть] Дежурный предложил телефонировать, чтобы его прислали, но медлить не хотелось: в приемной участка стоял телетайп, а Британское Посольство в любой миг может ответить на запросы, которые кто-нибудь наверняка уже сделал. Посол, как вы наверняка помните, сказал совершенно недвусмысленно: защита старого роскошного «Юнион Джека» [184]184
«Юнион Джек» – государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, учрежден в 1801 г.; сочетание цветов и расположение полос на нем отражает особенности существовавших в то время флагов Англии, Шотландии и Ирландии и символизирует их союз.
[Закрыть] – не про меня, а в отозванном виде мой дипломатический паспорт имеет силу, примерно сопоставимую с банкнотой в девять шиллингов.
Снаружи ночь была черна, как дверной молоток в Ньюгейте, [185]185
Ньюгейт – знаменитая лондонская тюрьма. Вплоть до середины XIX в. перед нею публично вешали ocужденных; снесена в 1902 г.
[Закрыть] с небес хлестал ливень; если в здешних краях ходят дожди, они вкладывают в это занятие всю душу. Мы нырнули в большую бледную машину Крампфа – со славным классовым чутьем хозяин согнал Джока на заднее сиденье к чемодану. Я учтиво спросил его, куда, по его замыслу, он нас везет.
– А что – я подумал, вам захочется немного у меня погостить, – словно это само собой разумелось, ответил он. – У нас есть такая как бы очень приватная летняя резиденция на берегу Залива – теперь, я полагаю, моя. Там и хранятся картины. Особенно особые, понимаете? Вам же захочется их увидеть.
«Ох господи, – подумал я. – Только этого не хватало. Тайное убежище сбрендившего миллионера, полное "горячих" старых мастеров и холодных молодых любовниц».
– Было бы восхитительно, – сказал я. После чего: – Могу я поинтересоваться, как вам удалось так своевременно прийти нам на выручку, доктор Крампф?
– Еще бы, легко. Еще вчера я был претенциозным «кунсткеннером» с богатым папочкой – за всю свою жизнь я заработал на истории искусства едва ли сотню долларов. А сегодня я сам – сотня миллионов долларов, плюс-минус те несколько, что достались Иоанне; такие деньги в наших краях из тюрьмы вытащат кого угодно. Я не хочу сказать, что они идут на взятку или как-то – их нужно просто иметь. О, вы хотите спросить, как я здесь оказался?Тоже легко – я прилетел около полудня на ранчо, чтобы организовать вывоз остатков: они отправятся в путь, как только с ними покончит полиция. Фамильный мавзолей в Вермонте; хорошо, что сейчас лето – зимой почва там промерзает так, что вам просто затачивают один конец и вгоняют в могилу кувалдой, ха ха.
– Ха ха, – согласился я. Мне папа мой тоже никогда не нравился, но я бы ни за что не стал говорить о нем «остатки» на следующий день после кончины.
– Полиция на ранчо прослышала о «роллсе» и э-э... другом авто в одной куче, а потом им сообщили, что вас задержали. К тому времени там уже околачивались два парня из ФБР или какой другой федеральной конторы; вскоре после они уехали – сказали, что сюда. Я двинул за ними, как только со всем разобрался – на тот случай, если они натворят глупостей. То есть, я же знал, что человек с вашими взглядами на Джорджоне совсем гадким быть не может, ха ха. Ну да, еще бы – я знаю вашу работу, каждый месяц читаю «Берлингтон Мэгэзин», это программное чтение. В смысле, например, действительно нельзя до конца понять достижений Мондриана, [186]186
Пит Мондриан (1872-1944) – нидерландский живописец, создатель «неопластицизма» – абстрактных композиций из прямоугольных плоскостей и перпендикулярных линий, окрашенных в основные цвета спектра.
[Закрыть] если не знать, как путь ему вымостил Мантенья. [187]187
Андреа Мантенья (1431-1506) – итальянский живописец и гравер; его искусство отличается строгой архитектоникой композиции, чеканностью форм, сильными ракурсами, иллюзионистическими эффектами.
[Закрыть]
Я тихо давился.
– И кстати, – продолжал он. – Я полагаю, вы везли моему отцу некое полотно. Не скажете, где оно сейчас? Наверное, теперь оно тоже мое?
Я ответил, что, наверное, да. Само собой, испанское правительство придерживалось, видимо, иной точки зрения, но они убеждены, что и Гибралтаром владеют, не так ли?
– Оно в «роллсе», вшито в обивку. Боюсь, вы столкнетесь с некоторыми трудностями, его извлекая, но, по крайней мере, оно сейчас в безопасности, нет? Да, кстати, есть еще кое-какие кассовые формальности, до выполнения которых ваш отец не дожил.
– О?
– Да. Вообще-то как бы пятьдесят тысяч фунтов.
– Не слишком ли дешево, мистер Маккабрей?
– Э-э, видите ли, старине, который его умыкнул, уже заплачено. Пятьдесят кусков – это, собственно, только мой «пурбуар». [188]188
Чаевые (искаж. фр.).
[Закрыть]
– Понял. Что ж, где и как вы их желаете? Швейцарский банк, номерной счет, я думаю?
– Батюшки, нет, конечно. Я содрогаюсь, представляя, как они там лежат во всем этом шоколаде, сыре «грюэр» и Альпах. Как по-вашему, вы не могли бы перевести их мне в Японию?
– Само собой. У нас есть фирма разработчиков в Нагасаки; мы вас привлечем как э-э... консультанта по эстетике с контрактом на пять лет, скажем, и окладом 11 000 фунтов в год. ОК?
– Шесть по десять меня устроит так же славно.
– Договорились.
– Большое спасибо.
Он бросил на меня такой честный взгляд, что я чуть не поверил, будто он это всерьез. Нет, конечно. То есть он не жалел мне пятидесяти тысяч – он был богат недостаточно долго, чтобы жадничать насчет денег. Нет, я имею в виду другое: совершенно ясно, что в его спецификации я уже не вписывался множеством разнообразных способов, и соизволение мне жить дальше в его программу входить никак не могло. Здравые взгляды на Джорджоне не подразумевали привилегии оставаться в живых: я же могу протянуть еще много лет – на горе себе и в обузу другим.
Мы продолжали болтать.
Похоже, он не очень много знал о процессе подкладки – вообще-то удивительно для авторитета по модернизму, если вдуматься: средняя картина модерниста требует внимания уже через пять лет после того, как просохнет краска; а многие и вообще начинают трескаться и шелушиться задолго до этого срока.
И дело не в том, что они бы не могли выучиться правильным методикам, если б захотели; мне кажется, все потому, что подсознательно они стесняются: вдруг потомки увидят их творения.
– А вы уверены, – спрашивал Крампф, – что этот э-э... процесс не повредит картине?
– Послушайте, – наконец не выдержал я, – картинам вредят не так. Чтобы тщательно повредить картину, вам нужна дура-домохозяйка с тряпкой и нашатырным спиртом, или денатуратом, или хорошей фирменной жидкостью для чистки картин. Можно порезать картину на ленточки, и хороший подкладочник и реставратор вернут ее в исходный вид – чихнуть не успеете. Помните «Венеру Рокеби»? [189]189
Картина испанского живописца Диего Веласкеса (1599-1660) «Туалет Венеры» (1647-1651) получила название «Венеры Рокеби», поскольку хранилась в коллекции Джона Моррита в Рокеби-Парке, Йоркшир, до приобретения Национальной галереей. В 1914 г. суфражистка Мэри Ричардсон в знак протеста изуродовала ее мясницким ножом.
[Закрыть]
– Да, – ответил он. – Суфражистка с топором, верно?
– А еще можно зарисовать ее другой картиной, и реставратор – может, много веков спустя – очистит ее до оригинального состояния. Без хлопот. Помните отцовского Кривелли? [190]190
Имеется в виду один из двух итальянских художников раннего Возрождения – Карло Кривелли (ок. 1430-1495) или его брат Витторио (ок. 1440-1501).
[Закрыть]
Он навострил уши, и машину тряхнуло.
– Кривелли? Нет. Какого Кривелли? У него был Кривелли? И хороший?
– Очень хороший – так утверждал Бернардо Татти. Ваш отец купил ее где-то в Венето в 1949 или 50-м. Сами же знаете, как продают в Италии Старых Мастеров – самые важные едва ли вообще попадают в коммерческие галереи. Стоит кому-нибудь с серьезными деньгами намекнуть, что он выходит на рынок за серьезными работами, его сразу же приглашают в палаццо на уикэнд. Титулованный хозяин деликатно дает понять, что в ближайшем будущем ему придется выплачивать большие налоги – а это в Италии шутка, – и может оказаться принужден даже продать одного-другого Старого Мастера... Вот так ваш отец и купил Кривелли. С сертификатами самых выдающихся экспертов – у таких работ они всегда есть, само собой. Вы-то знаете. Сюжет – Богоматерь с голозадым Младенцем, вокруг масса груш, гранатов и дынь. Очень мило. Как Фриков [191]191
Генри Клэй Фрик (1849-1919) – американский промышленник. Его дом в Нью-Йорке по завещанию был превращен в музей, где размещается небольшая, но богатая коллекция произведений искусства («Коллекция Фрика»).
[Закрыть]Кривелли, только поменьше... Герцог или граф намекал, что он не вполне уверен, имеет ли он право владеть этой картиной, но понимал, что ваш отец не станет морочиться подобными пустяками – работу все равно придется вывозить контрабандой, закон запрещает экспортировать произведения искусства. Ваш отец отвез картину своему другу-художнику в Рим, который ее сперва загрунтовал, а потом замалевал какой-то футуристско-вортицистской дрянью. (Простите, забыл, что это ваша область.) Размашисто подписал и датировал 1949 годом – и картина прошла таможню, удостоившись лишь соболезнующего взгляда... Вернувшись в Штаты, ваш папа отправил ее лучшему реставратору Нью-Йорка, сопроводив запиской: «Счистить современный слой; восстановить и проявить оригинал». Через несколько недель он отправил реставратору одну из своих фирменных телеграмм, ну, знаете: «РАПОРТУЙТЕ НЕМЕДЛЕННО ПРОГРЕСС КВЧ СОВРЕМЕННОЙ КВЧ КАРТИНОЙ ТЧК»... Реставратор в ответ телеграфировал: «СНЯЛ КВЧ СОВРЕМЕННУЮ КВЧ КАРТИНУ ТЧК СНЯЛ МАДОННУ КВЧ КРИВЕЛЛИ КВЧ ТЧК ДОШЕЛ ПОРТРЕТА МУССОЛИНИ ТЧК ГДЕ ОСТАНОВИТЬСЯ ВОПРОС».
Доктор Крампф не рассмеялся. Он смотрел прямо перед собой, пальцы до белизны в костяшках сжимали руль.
Немного погодя я неуверенно выдавил:
– Знаете, ваш отец очень смеялся – чуть позже, когда прошел первый шок. А развеселить вашего отца не так-то просто.
– Мой отец был тупоголовым и сбрендившим на сексе придурком, – ровно ответил Крампф. – Сколько он отдал за картину?
Я сказал, и он поморщился. Разговор увял. Машина поехала чуточку быстрее.
Еще немного погодя Джок робко выдавил:
– Прошу прощения, мистер Чарли, вы бы не могли попросить доктора Крампа где-нибудь вскоре остановиться? Мне бы в кустики. Природа зовет, – добавил он в качестве мелизма.
– Ну, знаешь, Джок, – сурово ответствовал я, дабы скрыть удовлетворение. – Об этом нужно было думать перед выездом. Это все чили, я предполагаю.
Мы остановились у круглосуточной забегаловки, пристегнутой к мотелю. Через двадцать минут, набив животы тревожными на вид яичницами, мы решили, что с таким же успехом остаток ночи можем провести и тут. Джок передал мне ключ от чемодана – как новенький: я рассчитывал увидеть его изъеденным и покореженным Джоковыми желудочными соками.
Я запер дверь, хотя почти не сомневался, что Крампф предпочтет выжидать, пока не залучит нас в эту свою как-бы-очень-приватную летнюю резиденцию. Забираясь в постель, я решил, что следует провести тщательный объективный анализ ситуации в свете одних только фактов. «Если надежды – простофили, – сказал я себе, – то страхи могут дым пускать». [192]192
Строка из стихотворения английского поэта Артура Хью Клафа (1819-1861) «Не говори: борьба напрасна».
[Закрыть] Бритвенно-острый мозг Маккабрея не сможет не придумать выход из этой гадкой, но, в конечном итоге, примитивной пакости.
